Легион

Глава 1. Сигнал

«Конец света начнется не с грома небесного, а с шепота в темноте: «Мы больше не справляемся.»

– Стивен Кинг, «Противостояние»

«В день, когда мир рухнет, не будет героев или злодеев – только те, кто держит оружие, и те, кто его боится. Я выбрал свою сторону давно.» – Магнус Кан

Магнус застыл у окна аудитории колледжа Святого Петра – тихого уголка Оксфордского университета, где история не просто лежала на полках, но дышала в камне, шептала со страниц, струилась между строк, пропитывая воздух. За стеклом капли мелкого дождя чертили тонкие, почти каллиграфические линии, превращая Оксфорд в бледную акварель, где здания расплывались, будто воспоминания. Булыжники Хай-стрит тускло поблескивали под фонарями, как древние артефакты под стеклом витрины. У башни Магдалины, в призрачной дымке, растворялся силуэт уличного музыканта – фигура в тёмном плаще, чья скрипка выводила мелодию, украденную из сумерек викторианской эпохи.

Ещё мгновение назад голос Магнуса, насыщенный жаром мысли и страстью к прошлому, наполнял зал: он говорил о битве при Гастингсе, слова летели в пространство, цепляясь за внимание, за сердца, за юношеский пыл студентов. Но всё оборвалось. Тишина, как стеклянный купол, накрыла его. В кармане телефона прошла легкая дрожь – не вибрация, а толчок. Он достал его, и на экране проступили два слова, резкие, как выстрел: «Птичка пропела».

Два слова. Весомее, чем тревога. Холоднее, чем дождь за стеклом. В этот миг исчезло всё – шорох страниц, лёгкий гул голосов, запах влажного камня. Мир вокруг поблек, как выцветшая гравюра. Осталась только тишина – и знание. Тот, кто давно спал, снова призван. И внезапно Магнус почувствовал: он больше не принадлежит этой жизни. Как будто чужой, проснувшийся в теле профессора, он стоял у окна, смотрел сквозь стекло, и понимал – назад пути нет.

Магнус медленно отстранился от окна, словно выныривая из другого мира. Его пальцы всё ещё цеплялись за холодный камень подоконника, как за последнюю грань реальности, ускользающей сквозь пальцы. Он не просто смотрел в дождь – он тонул в нём, растворялся в мелькании капель, в их барабанном ритме, который раньше казался умиротворяющим, а теперь – отстранённым, чужим. Мысли гудели в голове, как мотор – сухо, механически: маршруты, имена, коды, координаты. Всё сплелось в тугой узел, в котором не было места колледжу, студентам, обычной жизни.

И вдруг – голос. Простой, живой, слишком земной.

– Профессор Кан! – выкрикнул один из студентов. – Можно задать вопрос?

Магнус обернулся, встретив взгляд Адама, чьи глаза горели любопытством. Юноша будто выдернул его из оцепенения, и он кивнул.

– Да, Адам, конечно, – произнёс он после короткой паузы, и голос его прозвучал чуть тише, чем обычно.

– Когда вы говорили о мотивах солдат, – заговорил Адам, немного наклонившись вперёд, – вы упомянули, что выживание было для них главной целью. Но разве это актуально до сих пор?

Студент сделал паузу, словно подбирал слова.

– Мне кажется, мы давно ушли от этого. Люди сегодня больше гонятся не за выживанием, а за комфортом. За удобством, удовольствиями, за лайками в конце концов. Разве не так?

– Комфорт… удовольствия… – эхом повторил Магнус, и голос его прозвучал глухо, словно он говорил не столько с аудиторией, сколько с самим собой. – Да, в них нет ничего постыдного. Человеку свойственно искать тепло, безопасность, мягкую мебель, идеальную температуру воздуха и быстрый интернет. Мы строим вокруг себя уютные маленькие миры, как замки из песка, надеясь, что прилив не дойдёт до порога. Думаем: если всё под контролем – мы в безопасности. Но…

Он на секунду замолчал, и его взгляд снова скользнул по дождевым струям за окном.

– На самом деле нам не принадлежит ничего, Адам. Ни квартира, ни работа, ни даже тело – всё это временно. Мы не хозяева, мы арендаторы. И однажды всё, что ты считал своим, может исчезнуть. Компания, в которой ты строишь карьеру, рухнет. Те, кого ты любишь, уйдут. Мальчишки с улицы, играя, случайно пустят фейерверк – и дом, где ты хранил всю свою жизнь, сгорит дотла.

Магнус посмотрел на аудиторию со спокойствием, которое есть у тех, кто пережил слишком многое.

– И вот тогда, когда останется только пепел, вы поймёте: всё лишнее – это иллюзия. Комфорт – декорация. Удовольствие – перерыв. А под всем этим всё ещё живёт то, что всегда было – чистый, древний, упрямый инстинкт выживания. И в какой-то момент он – единственное, что останется в тебе настоящим.

– Ну тогда проще сразу с балкона прыгнуть! – пробросил кто-то из задних рядов, и в голосе звучала усмешка.

Магнус прищурился, но на губах промелькнула тень улыбки – не доброй, а усталой, как у того, кто слышал подобное тысячу раз. Он покачал головой: – Наивно думать, будто люди так легко сдаются из-за своих бед. Да, мы слышим о сломленных – тех, кто не выдержал тягости жизни. Но они – исключение, не правило. Большинство, вопреки боли, продолжают идти. Инстинкт живуч – куда живучей, чем кажется. Не зря ведь мы до сих пор не исчезли.

Он сделал шаг в сторону, его голос окреп, в нем зазвучала лекционная уверенность, за которой таился личный опыт.

– А вы никогда не задавались вопросом, зачем государства вливают миллиарды в науку, в медицину, в генные проекты, которые почти никто не понимает? Думаете, всё дело в демографии? В старении населения? В страхе?

Магнус замолчал на секунду, давая аудитории догнать мысль, и продолжил, чуть тише: – Нет. Это игра в долгую. Гонка за бессмертием – пусть не для всех, но хотя бы для избранных. Нужен всего лишь один из миллиона рожденных – гений, который найдёт лекарство. Создаст протез, который заменит половину тела. Придумает, как загрузить сознание в сеть. Или просто продлит жизнь на пару десятилетий – и этого уже будет достаточно, чтобы выиграть ещё один раунд. Пока остальные будут умирать – кто-то выживет.

Он прошёлся взглядом по рядам, и теперь в его голосе звучала почти хриплая решимость: – А на случай, если всё же наступит конец – уже существуют хранилища. Генетические банки, капсулы знаний, автономные убежища. Для тех немногих, кто переживёт. Кто поднимет знамя заново.

Пауза. Воздух будто сгустился.

– Вот почему человек скорее пожертвует собой ради миллионов… чем оборвёт жизнь только потому, что ему больно. Потому что внутри нас всё ещё работает древний механизм – и он не знает поражений. Он просто ждёт сигнала.

– Звучит странно, – протянул Адам, нахмурив брови.

Магнус чуть склонил голову, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь – тот самый, что зажигал аудиторию, когда он говорил о полях битв, об упорстве древних армий, о цене, которую платили за будущее.

– Совсем нет, – произнёс он твёрдо. – История полна примеров того, как люди добровольно шли на смерть – не ради славы, не ради награды, а чтобы спасти других. Это не абстракции. Это реальные люди, реальные поступки.

Он сделал шаг вперёд, и голос его стал чище, как звук меча, вынимаемого из ножен.

– Возьми devotio – древнеримский обряд. Военачальник, осознанно идущий в жертву, врывался в ряды врага, зная, что не вернётся. Не потому, что его просили. Потому что он считал: его смерть вдохновит своих и обескуражит чужих. Он становился символом. И этот символ менял исход битвы.

Магнус выдержал паузу, и в ней чувствовалась тяжесть личного знания.

– Тогда это делали ради племени, легиона, империи. Мир был меньше. Границы – ближе. Но принцип… остался.

Он взглянул прямо на Адама.

– И если наступит день, когда на кону окажется всё – не один город, не одна страна, а само существование – devotio проснётся вновь. Может, в ком-то вроде тебя. Может, в ком-то, кто никогда не держал оружие. Но он в нас есть. В каждом. Нужно только услышать зов.

Магнус замолчал. И вновь над залом опустилась тишина – не простая, а наполненная. В ней звенело что-то большее, чем дождь за окном. Словно сама история, которую он так часто преподавал, теперь смотрела на него в ответ. Шорох перьев по бумаге, лёгкий скрип стула, капли, бьющие по стеклу – всё это слилось в дальний гул. Магнус вдруг осознал: его пальто по-прежнему висит у двери, а телефон – всё это время лежит на кафедре, ожидая его, как вестник, которого он не хотел слышать. Сообщение вспыхнуло в памяти: «Птичка пропела». Два слова – как код, как пароль, как взлом. Всё внутри него щёлкнуло. Он понял: этот разговор – лишь временная передышка. Отложенный выстрел. И зов, что звучал в его крови, становился всё громче, зовущий его прочь.

Как только лекция закончилась, Магнус Кан выскользнул из аудитории, не дожидаясь, пока студенты соберут вещи. Дверь за его спиной даже не успела захлопнуться, как он уже шагал по коридору – быстро, почти бегом. Его шаги глухо отдавались эхом по сводчатым переходам колледжа, перекрывая рассеянный гул голосов и шелест бумаг. За стеклянными дверьми мелькали лица – преподаватели, ассистенты – кто-то удивлённо поднял бровь, кто-то просто провёл взглядом, как по мимо проходящему призраку. Он не смотрел ни на кого. В его груди уже звучал сигнал – тревожный, безжалостный, зовущий вглубь неизвестного. Сообщение вспыхивало снова и снова в сознании. Не просто слова – команда. Отмычка. Маяк в буре.

Снаружи дождь хлестал сильнее, будто небо решило смыть остатки покоя с улиц. Магнус вышел на крыльцо, рывком накинул капюшон и прижал его к лицу, щурясь сквозь водяную пелену. Ветер швырял капли в лицо, приносил с собой запах мокрого камня, железа, опавших листьев – и ещё чего-то неуловимого, едва заметного, но тревожно знакомого.

Он достал телефон на ходу, и экран вспыхнул холодным светом, выхватив его лицо из дождевой тьмы. Пальцы уверенно пролистали список контактов, остановившись на нужном.

Египтянин

Он нажал вызов и поднёс телефон к уху, заслоняя его ладонью от дождя. Сквозь треск линии и завывание ветра пробился голос – хриплый, но с узнаваемым оттенком иронии.

– Ты стал медлительнее, Док, – сказал Египтянин. – Ждал звонок раньше.

– Хотелось закончить лекцию, – отрезал Магнус. Он замедлил шаг и остановился у края Хай-стрит, глядя в лужу, где дрожало его отражение, будто он уже был не здесь. – Какая область?

– Не поверишь, – хмыкнул Египтянин. – Калифорния. Как по заказу. Видимо будет громко. Надеюсь, не по-голливудски.

– Не дойдёт до этого, – отрезал Магнус. – Геруссия1 дала ответ? Кто в деле?

– Ты, я. Из штаба высылают Хатоми – она подключится по пути. В Лас-Вегасе к ней подцепится Джордж Рид. У него там… какая-то промо-фигня. Бой или что-то вроде.

Магнус кивнул сам себе. Всё сходилось – быстро, чётко, как раньше.

– Если нужен кто-то ещё… – начал Египтянин, но Магнус уже перебил: – Нет, Рагху. Справимся. Я забегу домой. Потом – в аэропорт. Организуй вылет.

– Принято.

Короткий щелчок – и линия оборвалась.

Магнус убрал телефон в карман и поднял взгляд к серому небу, нависшему над Оксфордом, словно молчаливый свидетель, знающий больше, чем он осмеливался признать. Калифорния. Это слово эхом отозвалось в его груди, горькое и неожиданное. Он никогда не думал, что именно там, за тысячи миль от этих древних стен, завершится миссия, начатая им в юности – тогда, когда волосы еще не тронула седина, а надежда была острее страха. Он ускорил шаг, направляясь домой, и ветер гнал ему в спину клочья дождя, будто подталкивая вперед. Времени оставалось мало – не только на сборы, но и на то, чтобы понять, готов ли он встретить то, что ждало его по ту сторону океана.

Он толкнул дверь, и привычный скрип встретил его, как голос старого друга. Комната была полна полумрака, пахла бумагой, старым деревом и мокрой одеждой. Свет с улицы проникал узкими полосами сквозь шторы, освещая фрагменты – книги на полу, распахнутую папку, забытые на подоконнике очки. В этом хаосе было что-то личное. Тёплое. И в то же время мертвое.

Он прошёл в ванную, почти не ощущая шагов. Пиджак соскользнул с плеч, за ним – рубашка. И будто вместе с этим с него срывалась кожа чужой роли. Тело в зеркале не соответствовало ни кафедре, ни академической мантии. Это было тело бойца – крепкое, изломанное, напряжённое. Шрамы покрывали его грудь, плечи, руки – каждый из них был выжженной меткой. Памятью, которую не стереть ни временем, ни дождём. Он не отворачивался. Просто смотрел. Молча. Как на знакомого врага.

Горячая вода хлынула из душа, обдавая тело паром и жаром. Она смывала дождь, уличную прохладу, даже усталость – но не тревогу. Та сидела глубоко, под кожей, под шрамами, под всем, что можно было омыть. Пар поднимался клубами, заполняя комнату молочной пеленой. Магнус стоял под струёй, не двигаясь, с закрытыми глазами. Вода стекала по телу, по старым шрамам – будто вычерчивала на нём карту того, через что он прошёл. Карта, которую не сотрёт ни время, ни жара.

Выключив воду, он вытерся старым, жёстким полотенцем – больше по привычке, чем с намерением – и вернулся в полумрак комнаты. Фонари за окном по-прежнему бросали блики на стены. На столе лежал кожаный потёртый альбом. Он протянул руку и открыл его, как открывают дверь в чужую жизнь. Первое фото: молодой Магнус – с ясным взглядом, ветром в волосах, стоящий на фоне песчаных дюн. Улыбка лёгкая, почти наивная, как у человека, который ещё верит, что знает, куда идёт. Дальше – другой он. Лицо постаревшее, черты жёсткие, под глазами тень. На руках – индусский мальчик. Маленький, хрупкий. Его глаза смотрели на Магнуса с таким доверием, что сердце сжималось даже сейчас. Потом – фото из Оксфорда. Мантия, коллеги, та же улыбка… только теперь она казалась фальшивой. Слишком правильной. Слишком чужой.

Он замер, вглядываясь в снимки, и пальцы невольно сжали край страницы. Как будто хотел удержать время. Или спросить у себя, кем из этих людей он был на самом деле.

Телефон завибрировал, разрывая тишину. Магнус взял трубку, и сухой голос произнес: – Машина будет через час, Док. Все готово.

– Понял, – коротко ответил он и сбросил вызов.

Магнус закрыл альбом с глухим хлопком – будто захлопнул дверь, за которой осталась прошлая жизнь. На секунду задержал руку на обложке, а затем развернулся и направился к шкафу в углу комнаты. Там, за стеллажом с книгами, застывшими на века, скрывался рычаг. Он потянул за него – и полка с лёгким щелчком отъехала в сторону. За ней открылась ниша – узкая, тёмная, где хранилось то, что он надеялся больше не трогать. В тусклом, почти ритуальном свете покоился аккуратно сложенный армейский камуфляж. Рядом – арсенал: пистолеты, ножи, гранаты. Всё уложено с такой точностью, будто бой должен начаться с минуты на минуту. И в каком-то смысле – уже начался.

Магнус медленно вынул форму и начал облачаться – без пафоса, без спешки, точно помня каждое движение. Ткань легла на мускулистое тело, как вторая кожа. Как старая клятва, надетая поверх плоти. Он застегнул куртку, провёл ладонью по предплечью, где под тканью прятались шрамы – молчаливые, но ещё живые.

Он подошёл к зеркалу.

То, что смотрело на него из стекла, было другим. Суровым. Не человеком, читающим лекции в Оксфорде. А солдатом. Тем, кто ушёл – и теперь вернулся. Магнус сжал челюсть. В глазах мелькнуло нечто, что он долго прятал – не гнев, не боль, а готовность. Старая, как сама война.

Сигнал прозвучал. Док вернулся.

Глава 2. Быть рядом

«Отцы и сыновья – это вечная война. Мы боремся не за любовь, а за право быть услышанными.»

– Иван Тургенев, «Отцы и дети».

«Мой отец учил меня выживать, но не любить. Теперь я знаю, что сыну нужно не оружие в руках, а рука, которая его держит.» – Магнус Кан

Суд Лос-Анджелеса возвышался на пересечении оживлённой улицы и пальмовой аллеи, будто усталый великан среди глянцевых офисов и бетонных парковок. Его фасад – светлый камень и стекло – отражал утреннее солнце, обжигающее город с самого рассвета. Асфальт сиял от недавней мойки, а тёплый ветер с океана гнал по тротуарам обрывки бумажек и сухие листья.

У одной из колонн, в тени стоял Форест Вейнс – преуспевающий юрист с хорошей репутацией. Он нервно затягивался сигаретой, хотя курил редко и неохотно. Только в тех случаях, когда дело становилось слишком тонким, когда на кону оказывалось больше, чем просто выигранный процесс. Дым стелился в сторону улицы, теряясь в солнечном мареве, а сам Форест, афро-американец среднего роста с гладковыбритой головой, стоял, словно в ожидании удара. Он посмотрел на часы, щёлкнул пальцами по фильтру и бросил сигарету в стоящую рядом бетонную урну, а потом закурил еще одну.

– Ты выглядишь так, будто сегодня идешь на похороны, – прозвучал спокойный голос сбоку.

Форест повернулся. Оливер – его коллега, сдержанный, всегда в безупречно выглаженном костюме, с лёгкой иронией в голосе – приближался, держа в руке кожаный портфель.

– Что-то беспокоит? – спросил он.

– Беспокоит то, что я сегодня выиграю дело, которое не должен был выигрывать, – тихо ответил Форест, протягивая руку коллеге.

Оливер приподнял бровь, но не перебил. Форест продолжил, будто размышляя вслух: – Мы ведь построили защиту на техничности, не так ли, Олли? Отказали в допуске к видео, потому что вонючий коп не включил камеру «по протоколу». А потом мы разбили свидетельские показания только потому что один из очевидцев удалил старый пост в соцсетях – и это поставило под сомнение его надёжность.

– Дружище, мы просто хорошо делаем свою работу, – тихо ответил Оливер. – Пользуемся слабостью обвинения.

Форест посмотрел на него. В его взгляде не было злости – только усталость человека, который слишком хорошо понимает систему.

– Мы защищаем ублюдка, который выстрелил в подростка. В спину. Без камеры. Без ордера. А теперь выходит сухим из воды. Просто потому, что мы хорошо делаем свою работу.

– Мы юристы, – пожал плечами Оливер. – Мы не создаём правду, мы её оспариваем.

– Иногда, – сказал Форест, глядя, как его клиент Найлз Келли выходит из чёрного внедорожника, – правда не нуждается в оспаривании. Её нужно признать. Но вместо этого мы снова делаем вид, что всё не так, как могло бы показаться.

Он поднес сигарету к губам и затянулся.

– Помнишь дело «Морис против LAPD2»? – спросил Форест. – Три года назад. Парень погиб от удушающего приёма, а адвокат защиты доказал, что он «имел нестабильную психику» и «оказал сопротивление». Камера выключилась за секунду до падения. Звук остался, но видео не было.

– Да. И?

– Адвокат выиграл дело. Его имя – Форест Вейнс. Сегодня всё повторяется. Только имя жертвы другое. И я уже не хочу его помнить.

Форест замолчал, будто проглотил последние слова. Пальцы сжались на сигарете чуть крепче. Он снова затянулся и выдохнул дым – в лицо утру, в лицо себе.

– Меня тошнит от этого, Оливер, – тихо сказал он. – От этих дел. От этих людей, которых мы выволакиваем из грязи, отмываем, полируем, подаём на серебряном подносе. Мы знаем, что они виновны. Знаем, что они лгут. Что они – уроды. Но всё равно выстраиваем защиту так, будто защищаем святого.

Он сделал ещё одну затяжку.

– И знаешь, почему я это делаю? Не ради справедливости. А ради гребанных денег. А еще, если я откажусь – на моё место встанет кто-то, кто сделает это хуже. Кто не почувствует ничего. А я… я хотя бы чувствую. Хотя бы понимаю, в какую трясину мы лезем каждый раз.

Оливер посмотрел на него с печальной усмешкой, кивнул.

– Знаю. Я тоже это чувствую. Просто… знаешь, уже перестал надеяться, что всё можно исправить. Мы в системе, Форест. Она не требует, чтобы мы верили. Только чтобы мы работали.

Форест досадно опустил взгляд. Оливер посмотрел на часы.

– Ладно. Нам пора. Судья уже, наверное, сверяет папки.

– Иди, – сказал Форест. – Я догоню.

Оливер кивнул и пошёл ко входу, растворяясь среди прохожих.

Форест остался один. Он вытащил ещё одну сигарету, поджёг, и, глядя в небо, сделал пару глубоких затяжек. Солнце било в лицо, слишком ярко для такого утра. Слишком резко для таких мыслей. Затушив бычок, Форест распрямил плечи и направился ко входу.

Ледовая арена в пригороде Лос-Анджелеса была почти пуста. Тренировочный матч никогда не собирал толпы – зато всегда вмещал преданных родителей, братьев, сестёр, родственников. Среди них – тётя Трисс. Она старалась не пропускать ни одной игры своего племянника Джейсона.

На льду, в воротах команды «Калифорнийские Львы», стоял он – 11-летний афроамериканский мальчишка Джейсон Вейнс, плотно затянутый в тяжёлую вратарскую броню, которая казалась и защитой, и грузом. Каждое движение давалось с усилием, как будто он не просто защищал ворота, а удерживал целый мир на плечах. Под маской скапливался горячий воздух, и с каждым вдохом становилось труднее дышать. Пот стекал по вискам, заливал брови, щипал глаза, но Джейсон не отвлекался – он был внутри игры.

Сегодня его команда играла против своих – тех самых ребят из хоккейной школы, с которыми ещё утром он перекидывался шутками в раздевалке. Но как только началась игра, всё изменилось. Лёд разделил их, превратил товарищей в соперников, а дружеские улыбки – в маски сосредоточенности. Здесь на льду не было ни дружбы, ни прошлых приколов. Только холод, пульс в ушах и отчётливое понимание: каждый сам за себя.

Джейсон с командой вели 2:1 в начале третьего периода, и он чувствовал, как внутри него разгорается гордость. Всё шло как надо. Он ощущал себя частью результата. Он был на месте. Но радость длилась недолго. Один неловкий пас – и шайба ушла в перехват. Левый крайний нападающий соперника, долговязый Кайл, которого Джейсон знал как облупленного, рванул к воротам. Он сделал финт, старый как мир, но Джейсон всё равно клюнул. Ловушка ушла влево – а шайба, сверкая, будто капля льда, ушла вправо и вонзилась в сетку.

Свист. Гол. 2:2.

Джейсон застыл на месте. Потом резко ударил клюшкой по льду. Злость кипела, как в котле.

– Черт… – пробормотал он сквозь дыхание. Щёки горели под маской, словно вся арена смотрела только на него.

Не прошло и минуты, как противник снова пошёл в атаку. Кайл, скользя по левому флангу, принял шайбу и, не сбавляя скорости, отдал резкий пас на правый край – прямо на клюшку своему напарнику, коренастому рыжеволосому мальчику Райли, который всегда отличался точным броском. Райли не стал мудрить. Он щёлкнул мгновенно, и шайба полетела со скоростью снаряда, выпущенного из рогатки. Джейсон бросился вниз, растянувшись в шпагате, пытаясь перекрыть угол – носком конька, ловушкой, хоть чем-то… но не успел.

Шайба вонзилась в сетку. 3:2 в пользу соперника.

Свисток прозвучал гулко, как плевок в душу. Джейсон остался на льду, тяжело дыша, а потом медленно поднялся на колени и сорвал маску от злости.

– Да как же так… опять не успел!

Его взгляд метнулся к партнёрам – Тревору и Майку, стоявшим на своей синей линии. Те смотрели на Джейсона с сочувствием, но без упрёка. Он знал – они всё понимают. Но от этого становилось только хуже.

– Эй, Джей, ты чего? Не гаси себя, – крикнул Майкл, капитан команды, подъезжая к воротам. Его длинные светлые волосы липли ко лбу от пота, но голос звучал бодро, с привычной уверенностью. Он хлопнул Джейсона по плечу через броню. – Мы всё ещё в игре, понял? Просто дыши и держи фокус, как ты умеешь.

– Постараюсь, Майк, – выдохнул Джейсон. Руки всё ещё подрагивали, сердце стучало где-то у самого горла, но слова друга начали выравнивать дыхание. Он натянул маску обратно, сжал клюшку и встал в стойку. Майк был прав – всё ещё можно изменить.

Игра возобновилась. «Львы» пошли в наступление – быстро, слаженно, сбросив груз неудачи. Майкл подхватил шайбу в средней зоне, уверенно обвёл одного защитника, потом второго, и рванул через центр, лавируя, как будто знал, что именно сейчас всё можно изменить. Джейсон, замерев в воротах, следил за ним с замиранием сердца. Клюшка в руках Майкла была натянута, как струна, пальцы побелели от напряжения. Он чувствовал игру не глазами – кожей. И вот – момент. Майкл резко сменил вектор и выдал пас Тревору, тот ловко подработал шайбу, обманул вратаря финтом и…

Удар! Шайба влетела в сетку – чётко, чисто, как выстрел по центру цели. 3:3.