- -
- 100%
- +
– Ну так чего же ты на них застрял? Листай дальше!
– Переходим к умертвиям…
Умертвий было много, и описания их, даже самые поверхностные, были крайне мерзкими. Выдержав две-три наиболее выразительные цитаты, Невдогад снова перебил Упряма:
– Слушай, а разве нам не важнее узнать, куда девался чародей?
– Так я этим и занимаюсь! Ах, ты же ничего не знаешь… Пойми: спрячься Наум в тайнике, давно бы вышел, да и нет в башне тайников. Он был ранен и удалился с помощью магии – это ясно как день. Следов нет, а выследить его чарами я не могу: ни силы, ни опыта не хватит.
– Но почему ты думаешь, что он в башне исчез? Может, вынужденный отступать, Наум бежал из усадьбы своей?
– Куда-то кроме города? – фыркнул Упрям. – Да и невозможно это. Вспомни, как трупы лежали: сунулись вороги, уже на пороге им досталось, но двое ворвались внутрь. Они ранили чародея, но одного Наум поразил на всходе – и отступил наверх. И где-то там исчез. Последний уцелевший враг искал его в чаровальне.
– Хорошо, ты прав. Но, может, нам стоит подумать о том, чем занимался Наум в последнее время?
– Тем же, чем и всегда, – работал, а языком впустую не молол, – посуровел Упрям. – Я тебе не малец несмышленый, знаю, что делаю. Если пойму, что за твари навалились на него, так можно будет и гадать, кто их подослать мог.
– Ну, думай, – пожал плечами Невдогад, вставая. – А я поброжу по башне, может, придет в голову что дельное.
– Смотри не суйся никуда…
– «…и ничего не трогай», – помню я, помню. Не малец несмышленый.
* * *
Через полчаса он снова заглянул в читальный покой:
– Упрям! Время за полдень, кушать хочется.
– Человеку, занятому работой мысли, не подобает прерывать оную ради желаний плоти.
– Голодное брюхо к философии глухо, – блеснул Невдогад знаниями основ греческого языка.
– Убедил, – признал Упрям, у которого уже давно урчало в животе.
В поварне он честно предупредил:
– Только я повар не очень…
– Не беда, я кой-чему научен, – бодро ответил Невдогад и стал шарить по полкам. – Опять же, нам не праздничный стол накрывать – каши сварим, и ладно. Ты мне только покажи, где тут что.
Конечно, показать действительно все, что находилось в поварне. Упрям не сумел бы и за два дня. Ограничившись необходимым, он еще раз напомнил:
– А больше никуда не лезь. Тут, брат, запросто можно приправу с зельями перепутать.
– Ясно, кашеварил у вас старик. А ты, видать, только воду носил да дрова рубил. Ну что ж, приступай к привычному труду.
– Не умничай, – беззлобно посоветовал Упрям.
Его честное намерение приготовить еду самолично провалилось. Невдогад в поварне чувствовал себя как рыба в воде, орудовал с поразительной ловкостью и очень скоро изгнал ученика чародея, чтоб «не путался тут под ногами». Буян снова попытался перехватить Упряма по дороге и затянуть в зельехранилище, но тот потрепал пса по голове и сказал:
– Потом, Буянушка, потом, занят я.
Волкодав сердито мотнул головой, что-то рыкнул, будто ругнулся по-собачьи, и поплелся во двор.
Упрям вновь углубился в чтение. Главы об умертвиях все не кончались, и уже через несколько страниц ученик чародея укрепился в мысли, что в следующий раз еда заинтересует его самое меньшее через неделю. Однако вскоре по башне разнесся такой ошеломляющий запах, что строчки поплыли перед глазами. Упрям, однако, боролся с собой до того момента, пока Невдогад не позвал его:
– Готово!
Вроде бы сварить медовую кашу с ягодами – невелика премудрость, и до последнего мгновения Упрям уверял себя, что сам бы справился не хуже, но с первой же ложкой пришлось признать: по части стряпни Невдогад был настоящим кудесником. Даже Наум, никогда не чуравшийся совершенствовать поварское искусство и с годами немало в нем поднаторевший, не приготовил бы так. Медовый дух сводил с ума, ягоды сладко лопались во рту… Упрям опомнился лишь на третьей тарелке:
– Хватит, а то не вмещается.
– Смотри, я еще могу положить, – великодушно предложил Невдогад. – Я с запасом наварила-а… а на всякий случай, думаю, вдруг да пригодится?
Бросив взгляд на кухонный котел, Упрям пришел к заключению, что загадочный паренек собрался гостить у него не меньше недели. А если кое-кто не будет обжираться – то и две.
Впрочем, сытость навеяла благодушие и даже приглушила тревоги. Напившись сыта, Упрям заметил:
– Странный ты парень, Невдогад. И оговорки у тебя странные, и малахай… ты его, может, и ночью не снимаешь?
Притихший «кудесник стряпчих дел» втянул голову в плечи, однако голос Упряма оставался доброжелательным:
– И поболтать вроде любишь, и росточком маловат… Только мне все эти странности без разницы. Но ежели ты надумал в башне чародея прятаться, изволь про себя рассказать. Кто таков, отчего скрываешься?..
– А чего рассказывать? – откашлявшись, нарочито понизил голос Невдогад и, кажется, попытался расправить плечи. – Нечего тут особо рассказывать.
– Можно и не особо, но должен же я знать, с кем кров делю. Может, ты вор, утащил чего из боярского терема? Может, подсыл иноземный, тайны выведываешь, может, девка переодетая, из-под венца бежишь, может… да мало ли что? Пойми, парень ты неплохой, но, покуда чародея нет, я вместо него. И порядок блюсти должен. Так что говори. Да помни: лгать не пытайся. Я вот нарочно оберег прихватил, он всякую лжу мигом раскроет.
Сказав так, Упрям показал названный оберег: из дубовой ветви вырезанный топорик с тайными знаками.
– Ам-нэ… ну, раз уж так надо, слушай, – подобрался Невдогад. – Родом я из Дивного, роду честного, так что я не вор и не подсыл. Матушку почти не помню, а батюшка мой – купец богатый, да товар у него редкий. Съезжаются к нему со всего света купцы, молодцы добрые, да их отцы – гости торговые. А мой отец сметлив, на торгу нетороплив, товар бережет, кому попало не продает. И вот, понимаешь, какая чехарда: не дом, а проходной двор какой-то, совсем житья не стало. Батюшка все в делах, в заботах, про меня и думать забыл. Вот и стало мне обидно, и пришла в голову такая мысль: а не скрыться ли на время? Поживет отец без меня недельку, авось вспомнит, что судьба чада его ненаглядного поважнее дел торговых. Ну как, Упрям, услышал ты ложь от меня? Нет? А дальше я рассказывать не буду, это уже наши тайны, семейные.
Упрям кивнул. Хоть оберег и покачнулся в руке, это указывало только на недоговоренность, но никак не на ложь. Понятно, кому ж охота сор из избы выносить? Дальше пытать он и не собирался, ограничился простым требованием:
– Поклянись, что зла не замышляешь ни Науму, ни мне, ни княжеству Тверди, ни землям славянским.
– С легким сердцем клянусь, – был ответ.
Вернулись в читальный покой. Заметно ободрившийся Невдогад стал расспрашивать:
– Ну как, нашел ты эту погань в книгах?
– Пока что нет. Есть описания очень похожих умертвий, но те только в новолуние злодействуют, а у нас, наоборот, луна в полной силе. Может, это мороки воплощенные? Плохо, если так: колдовство это страшное, запретное, я о нем только понаслышке ведаю, не знаю даже, в какой книге про него искать. И есть ли здесь такая книга – тоже сомнительно. Но верней всего – перед нами какая-то нечисть иноземная.
– Я, пока ты книги листал, порылся в их вещичках, – задумчиво сказал Невдогад. – Странно они снарядились. Шлемы готские, нагрудники вихские, мечи аварские, плащи дулебские. Сапоги половецкие, но подкованы, как у крепичей.
– Неплохо твой отец торгует, если все это тебе знакомо! Только что нам проку в том?
– Тут думать надо… вот я и разумею: аварские мечи и вихская броня недурно ценятся, их где угодно купить можно. То же и сапоги половецкие – степняки добрую обувь делают… но продают не слишком охотно. Однако в Крепи их можно купить. Крепь, как и мы, с Половецким Полем дружит. Подковы прямо указывают, что наши тати там и приобулись. Это где-то на полпути от Готланда, если через дулебов идти… Вот и смотри, как все складывается: в конце зимы они вышли из готских земель, в начале весны прошли дулебов и там зимние плащи скинули. Оттуда по рекам до Крепи – это неделя, а от Крепи до нашей Тверди путь в основном пеший, вот они и обулись… Где оружие брали, не скажу, но вот что точно: вдоль Степи пройти незамеченным, даже в полном снаряжении, дело плевое – там какой только народ не увидишь, и безоружным никто не ходит. Расстояние, конечно, немалое, но наши гости, кажется, неплохие ходоки, заметил – приземистые, а ноги крепкие… Непохоже, чтобы любили верховую езду, но, если хотя бы часть пути проделали на конях, могли и за три недели от крепичей до Дивного добраться. А хоть бы и пешком – теперь конец мая, откуда хочешь можно поспеть.
– Разумеется. И ярмарка только в силу входит: купцы прибывают. Ну и смекалист же ты, Невдогад – и кто тебя так прозвал? Крупно мыслишь, государственно! А готские шлемы, значит…
– Конечно, свои. Готы дикари и воюют с дикарями, железо у них скверное, в глубинах Готии многие с дубинами да костяными стрелами ходят. Там эти кожаные ушанки – в самый раз, но больше они никому не нужны.
– Зато отлично подходят для нечеловеческой формы черепа! Стоп, Невдогад… ты так красиво рассказал, каким путем тати шли – но это ведь путь человеческий. Как пройти по нему нечисти невиданной?
– Это у нас она невиданная, – пожал плечами Невдогад. – А на Западе, может, на каждом шагу встречается. Здесь уже ты думать начинай.
– Точно! – воскликнул осененный догадкой Упрям.
Бросившись к полкам, он схватил несколько кожухов с пергаментными свитками и стал разворачивать записи.
– «Землеописание Запада, велением великого князя ладожского да трудами волхва Еремея составленное», – вслух прочитал Невдогад на первом из них. – «Книга сия разрешена к переписи токмо в земле славянской, вывозу за ее пределы не подлежит. Кто сей запрет нарушит, пущай на себя же и пеняет, ибо порукой запрета – крепкое слово и чары могучие Совета Славянских Старцев Разумных»… Хм, неслабо. Что, такая тайная книга? – спросил Невдогад.
– Да нет, просто очень толковая, особенно для купцов. Вот Старцы и решили: пускай способствует процветанию славян на зависть ромеям. Вот! Гляди, один в один.
Рисунок, на который указывал Упрям, очень точно передавал основные черты. Изображены были на нем два существа, пола мужского и женского. Второе отличалось в первую очередь одеждой, состоявшей из небрежно подогнанного тряпья. Первое существо было облачено в человеческий (готский, кстати) доспех: деревянный щит имело, кожаный нагрудник, поножи, обручья и ушастую шапку-шлем. Из оружия были пририсованы нож и копье.
– Угорские орки! В самом Угорье уже лет триста не встречаются, оттеснены в земли готов и майнготтов. Сами, в свою очередь, оттеснили лесных орков, которые подались в Галлию. Относятся не к нечисти в чистом виде (хм, вот сказал, так сказал), а к нелюди. Меня ведь что с толку сбило – как они в прах рассыпались. Но этого можно добиться и с помощью магии. Есть, например, такие чары, которые на несколько лет возвращают дряхлым старикам молодость. Расплатой служит посмертное служение темным духам и быстрое разложение трупа – чтобы его не успели похоронить по обряду. И, кстати, учитель рассказывал, что это исконно нелюдские чары, в наших краях ими охотно пользуются нави. То есть орочьи шаманы наверняка ими владеют. Все сходится!
– Ну, они не показались мне слишком молодыми, – неуверенно протянул Невдогад.
– Потому я сразу и не подумал об этих чарах. Но, видимо, тот, кто их заколдовывал, вернул им не саму молодость, а возраст, в котором они были лучшими воинами.
– Так что же мы имеем? Кто-то нанял отряд престарелых орков. чтобы они прошли через полмира и напали на дивнинского чародея, – подытожил Невдогад. – Ясно, что не сами орки до этого додумались, и не готландцы их отправили. У первых в Тверди никаких дел нет и быть не может, а у вторых вся надежда на дружбу со славянами. Ясно и то, что это не кто-то из ближайших наших соседей – глупо было бы звать для нападения иноземную нелюдь. Кто же это мог быть? Какие дела Наума и каких врагов подвигли на такой нелепый замысел? Нет, тут крепко подумать надо…
* * *
Ветерка Упрям распряг еще перед тем, как трупы таскать, только откатил телегу в сторону. Теперь вспомнил о ней и решил, что работа руками ничуть не помешает работе мысли.
Невдогад придерживался прямо противоположного мнения и заявил, что удаляется наверх, дабы в тишине и спокойствии предаться размышлениям. Ученик чародея махнул рукой и пошел разгружать телегу.
Он перетащил в кладовую продукты, попутно вновь пообещав Буяну чуть попозже непременно вникнуть в его собачьи заботы, связанные с зельехранилищем. Оставалось доставить в чаровальню котел. Докатив его на боку до порога, Упрям призадумался: на всходе так легко уже не будет. Позвать Невдогада? Да нет, бесполезно, паренек силен умом, но отнюдь не телом. Прикинув так и этак, ученик чародея решил перенести котел по воздуху.
Двигать вещи, не прикасаясь к ним, можно либо заклинаниями, либо сосредоточением и усилием воли. Первый способ, при отсутствии мощного источника силы, может отнять немало времени, и больших скоростей с ним добиться трудно, зато он относительно надежен и широко распространен. Второй куда приятнее, проще, стремительнее – но находится под запретом. Владению им обучают немногих боевых магов по особому разрешению Совета, потому что он считается грозным оружием – и в большинстве случаев не вполне честным.
Упрям почти владел обоими способами. А по уму, то есть в полной мере, пожалуй, ни одним.
Дело было уже под осень. Ученик чародея замыслил дать крапиве очередной последний бой и завалить ее камнями. Камение собирал по всей округе, одна беда – в укрытом лесами сердце Тверди его много не наберешь, что есть, давно на постройки пошло. За два дня, обливаясь потом, Упрям стаскал совершенно ничтожную, сравнительно с размахом замысла, кучку. Хорошо еще, Наум, заметив, как хищно поглядывает его ученик на каменные блоки башни, посоветовал использовать лесной мусор, пни да поваленные стволы.
Окрыленный надеждой, Упрям взялся за подготовку и в одну неделю добился многого. Преуспел в общении с Духами земли и упросил их не держать корни пней. Потратив лишний день, добился встречи с нелюдимым лешим из Старинской чащобы и ошеломил его предложением добровольной помощи в расчистке бурелома (как раз в конце того лета отгремела страшная буря, стоившая лесу десятков деревьев). И, конечно, изучил нужные чары.
Умозрительно он представлял себе все хороша. В урочный день обошел намеченные пни и стволы, в каждом оставляя по птичьему перу, над каждым произнося заветные слова. Потом, уже за полдень, вернулся на задний двор и призвал весь свой хлам. И вознеслись над землей, рассыпая сучья и труху, тела поваленных бурей лесных исполинов, с окраинных полей взлетели пни, вырывая на свободу змеящиеся корни, до икоты пугая крестьян, которые как раз пришли их корчевать…
Упрям, от макушки до пят охваченный мыслью о победе, не думал о том, что совершает, деяние, которым многие маги по праву гордились бы. Приблизительно так в седой древности жрецы далекого Египта, потрясая воображение фараонов, перемещали немыслимые гранитные блоки для постройки пирамид. Приблизительно так на современном Востоке кудесники обирают доверчивых султанов, за одну ночь строя свои дворцы (по сути дела – перенося с места на место один и тот же дворец). Правда, такое надувательство требует все же неимоверно много сил, поэтому зарабатывающая на нем шайка магов «строит» по одному дворцу в десять лет, в остальное время шарлатаны кормятся у ими же обделенных султанов – своих прежних заказчиков, – воюя с несуществующими ифритами, которые якобы ненавидят всякого рода дворцы и где ни увидят их – тотчас уносят за тридевять земель. Понятно, чтобы вытворять подобное, нужны источники силы, тончайший расчет и опыт. Но начало было положено. Упрям, сам того не замечая, превращался в могущественного чародея…
Для первого раза Наум помог ученику. Постоял рядом, напрямую подпитывая волшебной силой, подсказывал слова. Сразу же сбрасывать приплывший по воздуху хлам на крапиву строго запретил, велел сложить все за оградой и переносить стволы и пни по одному. Так он, с одной стороны, избавил внутренние постройки от опасности случайного разрушения, а с другой – наставил Упряма на путь закрепления обретенных навыков. Повторенье – мать ученья. Поможет ли все это против крапивы – другой вопрос, зато сотню раз подряд сотворенные чары войдут в плоть и кровь ученика и уж никогда не забудутся.
С тем чародей и удалился в башню, занялся своими делами, как бы ненароком поминутно проходя мимо окна. То есть он собирался так сделать, но, первый же раз глянув на задний двор из светлицы, прирос к месту. И если б не был уже седым как лунь, поседел бы в тот миг…
Упрям прошелся вдоль крапивы, разминая пальцы. Заросли настороженно ждали, чуя неладное. Ни росточек не качнется, ни листок не шелохнется.
– Красота, – сказал Упрям.
Собранных им булыжников было мало, чтобы возвести над крапивой курган, а вот чтобы вымостить участок заднего двора – хватало. Потом придавить сверху бревнами…
– Прощай, крапива, – сказал, уже не сдерживая улыбки, ученик чародея и прочел заклинание.
…Ну что ему стоило не торопиться? Лень руками булыжники кидать, хоть бы по одному в воздух поднимал, как было сказано. Нет же, он сразу пяток захватил, да самых увесистых. Без надежного источника силы в виде учителя за спиной это было нелегко, но Упрям не был бы Упрямом, если бы отступил. Собрался, прицелился и метнул камни по навесной дуге…
Это уже потом чародей дознался, в чем дело, и сообщил своему ученику, что, раз за разом противостоя чарам, непокорная крапива впитала в себя большое количество магии и обрела надежную защиту. В каком источнике она черпала силы, даже для Наума оставалось загадкой, но в итоге везучее растение выставило против Упряма самый верный магический щит – отражение заклятий.
А сила отраженного заклятия, как известно, удваивается.
Все пять булыжников, так и не коснувшись зарослей, полетели в голову Упряма – по гораздо более пологой дуге и с большей скоростью.
Вот тут ученик чародея и обучился запретному искусству передвижения предметов силой духа. Может, и проще было просто пригнуться, но случилось то, что случилось, и другого быть не могло.
Осознать он, разумеется, ничего не успел, только вскинул руки ладонями вперед, а страх, мгновенно вскипевший в крови, высвободил скрытое в потаенных силах разума искусство. Выброс силы был таким мощным, что заскрипел прочный забор, сами собой захлопнулись ставни на верхнем жилье башни, а в светелке задребезжали склянки с зельями. Хорошо после опыта с молниями все зелья Наум держал в плотно закрывающихся емкостях, а полы в башне выстелил войлоком.
Камни опять ринулись к крапиве. И снова были отражены! На сей раз они летели к Упряму по прямой.
Ученик чародея успел сделать пару шагов назад, но после пятого или шестого броска стало не до того. Камни мелькали туда-сюда с такой скоростью, что глаз их уже не замечал, казалось, пять серых молний дрожат в воздухе, гудя, как шмели-переростки. Это гудение почему-то особенно мешало думать.
Через тридцать или сорок обменов ударами мысли все-таки зашевелились в голове Упряма. Надо что-то делать, погасить скорость камней – но как? Изменить направление удара – но в какую сторону? Даже в таком состоянии Упрям сообразил, что камни будут лететь версты и версты – не приведи благие боги, на их пути окажется человек.
…А камни уже стали раскаляться, ко все более высокому гудению примешивалось зловещее потрескивание, воздух задышал жаром…
Даже Наум в башне не успел ничего предпринять. Сам не обученный двигать предметы велением духа, он немного знал об этом искусстве, но ему было известно, что, вмешайся он сейчас в поединок, – объединенные силы, гонявшие булыжники взад-вперед по двору, запросто могут обрушиться на него. Чародей, впрочем, уже решился на этот шаг, надеясь потом швырнуть камни строго вверх и, выиграв время, либо замедлить их, либо выбросить в безлюдное место. Он уже начал творить чары, чтобы перехватить власть над камнями, но опоздал.
Камни взорвались. Раздался оглушительный хлопок, посыпались в разные стороны огненные искры, ударная волна кинула Упряма наземь.
Крапиве тоже крепко досталось. Два дня после этого поединка она была слаба как никогда, но Упрям провалялся в постели больше недели, а мог бы пролежать и год, кабы выхаживал его не чародей.
Ругать за использование запретного волшебства Наум не стал. Даже успокоил, сказав, что, хоть это и не приветствуется, никто не вправе отнимать у человека умений, которыми он овладел сам. Однако упражняться дальше не позволил. А про то, чтобы разрешенные чары выучить назубок, Упрям как-то и не думал после. Месяц ждал, пока рука срастется (какие чары со сломанной рукой?), за это время других дел накопилось выше крыши. Когда же стало появляться свободное время, уже поздней осенью, он прельстился новым «победоносным» замыслом и взялся за изучение других разделов магии.
Сейчас можно сколь угодно корить себя за непостоянство, но прошлого не воротишь. Не выучился раньше, учись теперь. Просто откатить котел в одну из кладовых норов не позволял. Да и не место котлу в кладовой, место ему – на самом верху башни, в чаровальной светлице.
Присев на ступеньку крыльца, Упрям воспроизвел в памяти все тонкости предстоящего дела. Вроде бы ничего не пропустил: птичье перо, слова заклинания, четыре касания, три взмаха, направить углы по сторонам света… вот тебе раз, а как с углами-то быть? Наверное, круглых предметов это не касается?
Наверное… Упряму вдруг стало тоскливо-тоскливо. Он тут опыты ставит, а его учитель в беде, запропал невесть куда – может, погиб, может, на краю смерти стоит. Может, бой ведет неравный… Умный, добрый, заботливый учитель. Ближе отца родного!
Но слезами горю не поможешь, и первое, чему наставлял Наум ученика, – всегда сохранять ясную голову. Тоска, поддайся ей, губит.
Итак, за дело! Упрям подобрал случившееся под ногами голубиное перо (лучше бы воронье, и лучше бы из правого бока в полночь вороном утраченное, но это все важно, когда хочешь сделать предмет летающим постоянно), призвал четыре стороны света, остров Буян и камень Алатырь призвал, птичью крылатую волю заклял. Четырежды – по сторонам света – коснулся котла пером и бросил его на дно. Закрепил заговор. И зачем-то сам прыгнул в котел.
Зачем? Ну, по правде сказать, мелькнула у него мысль, что не стоит слишком уж доверять памяти. И, преисполнившись вдруг бесшабашной отваги, он принял мгновенное решение: если не удастся доучиться заклинанию, так с перепугу придется волей-неволей доучиться запретному искусству. А что, так и плавать учат порой: бросят в воду на глубине, и плыви, как знаешь. И ничего, большинство выплывает. А неумех вытаскивают, выхаживают и снова учиться волокут. Упряму, положим, второй возможности уже никто не предоставит. А тем вернее будет ученье! И вообще, нельзя настраиваться на неудачи. Котел плавно поднялся вверх. И у парня дух перехватило. Красотища-то какая! Чудо! Все беды и тревоги разом выскочили из головы, до того восхитительное чувство наполнило душу.
Ветер трепал волосы и выбивал слезы, а Упрям, замерев, смотрел и смотрел на дивную картину открывшихся необъятных просторов. Город казался игрушечным, всадники на дороге – муравьями. А во все стороны до неимоверно далекого окоема волновалось зеленое море лесов, сверкало наброшенной на него сетью рек и ручьев, притоков Дона, манило чистыми сапфирами озер. И Господин Великий Дон, даже отсюда величавый, искрился рябью волн. Как раньше он не видел этой красоты?
Хм, может, потому и не видел, что даже с самой верхушки башни она не открывается?
Упрям глянул вниз, и взор его на миг потемнел: так и есть, он поднялся на высоту восьми башен, не меньше. А еще его ветром в сторону сносит.
Обкарканный (как показалось, насмешливо) стаей ворон, Упрям взял себя в руки и направил котел к башне. Он чувствовал подступающую усталость – собственных сил было маловато, а о дополнительном источнике он не счел нужным позаботиться. Но тревожиться не хотелось – котел слушался отлично, шел ровно, одно удовольствие летать на таком. Правда, сидеть не очень удобно, легко вообразить, как настрадался под ним Невдогад.
Снизившись к верхней светлице, сиречь чаровальне, Упрям замер и обругал себя последними словами. Все-таки растяпа, он растяпа и есть! Лопух! Окно-то кто открывать будет? А снаружи этого не сделаешь. Кстати, хоть пройдет котел в окно? Упрям прикинул на глазок – вроде пролезет. Тогда он стал нарезать круги вдоль стен, заглядывая в окна и отыскивая Невдогада.
Окна в башне были стеклянными – давнишний дар одного иноземного купца, благодарного за честный торг. Удобная вещь, только днем снаружи все равно ничего не разглядишь, приходится приникать к стеклу и приставлять ладони, а лишние движения котлу не понравились, и он опасно накренился, так что лететь пришлось, перебирая руками по стене.