- -
- 100%
- +
Невдогад обнаружился в спальном покое чародея. Вопреки минутному подозрению, он ничего не злоумышлял, а, кажется, стоял перед стеклянным зеркалом, придирчиво себя осматривая. Толком разглядеть не удалось, в покой солнце светило только в первой половине дня, а сейчас там царил сумрак. Упрям постучал в стекло и поморщился, слушая испуганный визг. Показал знаками: мол, отворяй.
Невдогад распахнул окно, одной рукой поправляя на голове свой малахай – видно, снимал перед зеркалом. Вот человек, за столом не снял, а перед зеркалом – пожалуйста. Надо все же подправить ему повадку.
– Ух ты! Катаешься?
– Нет, крышу чиню, – буркнул Упрям. – Вот что, сбегай-ка наверх и открой окно в чаровальне. Да пошустрее.
– А меня прокатишь?
– Ага, с горы пинком! Делай, что говорят, некогда мне лясы точить.
– Грубый ты, – насупился Невдогад, – Поднимайся, сейчас открою.
Упрям взлетел к чаровальне и огляделся, поджидая Невдогада. К воротам подъезжали четверо всадников, судя по одежде, бояре. Даже отсюда были видны их округлившиеся рты.
Упрям – а что еще делать? – помахал им рукой.
Бояре, что им тут нужно? Может, найден уже ворог, что злоумышлял против Наума и убийц подослал? Да нет, навряд ли. Чтобы найти, надо знать, кого искать, а им ведь еще ничего не известно про нападение. И, пожалуй, стоит положиться на совет Невдогада – не след трубить по всему свету, что чародей исчез.
Окно открылось, и Невдогад, перегнувшись ухватился за край котла:
– Залетай!
Котел, само собой, резко качнулся.
– Отпусти, дубина!
Невдогад, и сам, испугавшись, отпустил. Котел, подобно маятнику, качнулся в другую сторону, и Упрям из него выпал. Тонкий писк Невдогада потерялся в дружном вскрике замерших у ворот бояр и ржании их лошадей. Лошадям-то летающие люди, пожалуй, безразличны, но раз хозяева чего-то испугались, значит, дело нешуточное.
Успел Упрям расслышать и ржание Ветерка, и лай Буяна – эти поумнее боярских лошадей, сразу поняли, что к чему. Он еще много чего успел заметить – время как-то странно сжалось в этом падении, – да только потом все перезабыл. Но главное, успел подумать: если можно взглядом двигать предметы, то почему нельзя самого себя? И, как сделал это в прошлом году, отдался чутью, позволил мгновенному приступу страха высвободить сокровенную мощь чародейского духа.
На миг ему почудилось, что он оказался между молотом и наковальней. Воздух ударил его, словно собирался вытряхнуть из одежды. Но, справившись, Упрям обнаружил, что парит в полутора саженях над землей.
Толком порадоваться этому Упрям не успел – силы иссякли, и он не столько спустился, сколько плюхнулся на землю-матушку, отбив себе пятки. Впрочем, что значит – «толком не порадовался», почему «не успел»? Живой – и хорошо.
Да как хорошо!
Упрям тряхнул головой и глянул наверх. Котел покачивался у окна, рядом меловым пятном белело лицо Невдогада. Зла ученик чародея не держал, ведь паренек это не нарочно. И вообще, все обошлось как нельзя лучше: вместо одного чародейства Упрям выучил сразу два. Ясное дело, поговорив с боярами, он разыщет Невдогада и всыплет ему по первое число, но – совсем без зла.
Упрям шепнул заветные слова, заставляя котел заплыть внутрь, следом за убравшимся Невдогадом. и пошел отворять ворота, хотя в них так никто и не постучал.
* * *
Боярами были только двое, их спутники оказались слугами. Любимыми или особо приближенными, по крайней мере, нарядами они почти не отличались от господ. Упрям не всех бояр помнил в лицо (сказывалась жизнь вне города), но одного, постарше и пошире как в плечах, так и ниже – признал: это был Болеслав, ошуйник, сиречь Левая Рука князя, ближайший советник по внутренним делам и воевода Охранной дружины. Второго он прежде вроде бы не видел, а если видел, так не приметил, да и неудивительно: этот второй весь был какой-то мягкий, расплывчатый, с рыхлым лицом, выдававшим склонность к избыточным утехам. Кафтан небесно-голубого цвета и золотая бляха на толстой Цепи выдавали в нем предводителя Иноземного приказа. Странные попутчики…
– Жив! – выдохнули все четверо.
– Жив, – согласился Упрям.
Ну да, из-за забора гостям не было видно, чем кончилось его падение.
– А как же… это, того… – Боярин в голубом кафтане знаками изобразил полет Упряма сверху вниз. – Ты же там…
– Крышу чинил, – сказал ученик чародея, ставя точку в разговоре, – Так вы по делу или как?
Тут Болеслава отпустила оторопь, и он рассмеялся:
– Славную смену себе Наум растит, славную! Ну, малый, ты даешь… Конечно, по делу, – посмурнел он. – И по делу тайному, а важности такой, что и помыслить страшно. Веди нас к чародею, да поскорей.
– В башню введу, а вот чародея вам не увидать.
– Что такое? – вскинулся Болеслав.
И Упрям, поборов искушение немедленно поделиться бедой, осторожно сказал:
– Болен чародей. В бреду лежит, меня не узнает. Так что я вместо него.
Бояре переглянулись, слуги тоже.
– Вот нам и кон пришел, – просипел «голубой» боярин. – Всем конам кон…
– Обожди плакаться, – поморщился Болеслав. – Можешь ты, отрок, чародея на ноги поставить?
– Стараюсь. Но получится ли, не ведаю, – ответил Упрям, отводя глаза. – Сильная хворь с ним приключилась. И очень заразная, – добавил он на всякий случай.
– Да уж, беда так беда, – протянул Болеслав. – Ладно, веди в терем. С тобой говорить буду.
– Спятил, – еле слышно прошептал «голубой», но Болеслав на него зыркнул, и он покорно замолчал.
Приняв поводья, слуги сунулись, было на крыльцо, но откатились от рыка ошуйника:
– Вы-то куда прете? Стоять тут, ждать нас!
В горнице он подозрительно огляделся и спросил:
– Кто еще есть в тереме?
– Знакомец мой, Невдогад. Он сейчас наверху, помогает мне кой в чем.
– Хорошо. Только ты, отрок, двери все же притвори, спокойнее будет.
– Может, меду вам принести?
– Давай, – согласился Болеслав. – Что-то в горле пересохло…
Из поднесенного ковша он сделал три молодецких глотка, потом сел за стол и передал питье спутнику. Тот, упавший на лавку едва войдя, сунул голову в ковш, а чудилось – в петлю. Покатые плечишки его мелко вздрагивали, точно он не пил, а лакал.
Упрям запер двери и сел напротив ошуйника. Понизив голос, тот заговорил:
– Дело у нас к чародею, как и сказано, важнее не бывает. Беда в кремле – княжна Василиса пропала: Только, чур, тебя сказать об этом хоть кому-то! Ни полслова, ни ползвука! – Болеслав опять непроизвольно оглянулся. – Пока об этом знают только мои дружинники, там все ребята надежные, ищут – мышь мимо не проскочит, языки же ровно проглотили. Всех прочих в тереме, кому ведомо сие, князь только что не под замком держит. И пока Василису не возвернем, ни единая душа лишняя ничего знать не должна. Не то, что знать – заподозрить! – Помолчав, он продолжил: – И ведь исчезла без следа. Весь кремль перерыли, весь город обшарили… хотя что я, старый, мелю – поди обшарь наш Дивный. Велик город! На одну ярмарку тьму дружинников пускать надо. Вот и послал князь меня с Непрядом к чародею, ибо человеческих сил тут недостает, чары нужны. Исчезла!
Упряму удалось сохранить невозмутимый вид, но мысли метались, как муравьи в потревоженном муравейнике. Не многовато ли исчезновений за сегодняшний день? Чья злая воля обрушилась на Дивный?
– Когда это произошло? – сам удивляясь своему ровному голосу, спросил Упрям.
– Утром. Точнее никто не скажет. Василиса нынче не в духе была, девок от себя гнала, людей избегала. Особо-то ей не поперечишь, князь был занят – да вот ты же и приходил тогда, сам, поди, видел. После хватились – а ее нет.
– Полный кон, – булькнуло из ковшика.
– А незнакомцы странные поблизости не крутились?
– Вон ты о чем думаешь! – округлил глаза ошуйник. – Нет, быть того не может, чтобы прямо из кремля да княжью дочь… А вот ежели когда сбежала она? – Он уронил седую голову на широкие ладони, но потом спохватился: – Да нет, стражу сразу известили, я сам людей отрядил на все дороги. Если даже что – не пропустят. А что за незнакомцы такие? Ты, отрок, о ком-то определенном говоришь?
– Нелюдь иноземная, – пояснил Упрям, – С Запада, из готов. Хотя по одежке их не отличишь, но морды – страшнее упырей.
– Где же ты их видел?
– Да так, видел мельком, – помявшись, сказал Упрям. – Подозрительны они мне зело. Что угорским оркам делать в Тверди? Вот и спросил.
– А Наум что про них говорит?
– А ему я сказать не успел.
– Ясно, – кивнул Болеслав. – Поспрошаю стражу. Слышь, Непряд, ты у своих обязательно вызнай, кто у нас гостит из готов да их сопредельников, или, может, еще кто-то знается с этими, как их бишь, угорскими орками. Слышишь?
– Слышу, – слизнув последние капли, «голубой» боярин со стуком поставил ковшик на стол и пододвинул к Упряму: – Еще налей.
Мед был некрепкий, но глаза у боярина помутнели – видно, не впервые сегодня прикладывался.
– А не будет ли? – осторожно спросил ученик чародея.
– Поговори у меня! – вскинулся Непряд, но тяжелая длань Болеслава пригвоздила его к месту.
– Будет! – весомо сказал ошуйник и повернулся к Упряму: – Ну так что, возьмешься ли отыскать княжну?
Упрям кивнул. Слова не шли – горло перехватило от замаячившей надежды. Искать с помощью чар учителя он действительно не мог, тут даже не в самих силах дело, это магический закон. А вот княжну, пожалуй, получится. И если в ее исчезновении виноваты такие же орки – а Упрям был в этом уверен, – то где бы ни свили они себе гнездо в Тверди, он сам впереди дружины пойдет, чтобы то гнездо разворошить, своими руками будет…
– Возьмусь, – совладав с собой, сказал он. – Принесли вы ее вещи?
– А то, – воспрянул духом ошуйник и полез в поясную суму. – Вот гребень ее любимый, отцов подарок в день солнцеворота. Вот кукла – все прочие она, как в поневу вскочила, забросила, а с этой не расставалась. И вот еще одна вещица, зело Василисой любимая, книжица бумажная с загадками. Довольно ли?
– Хватит.
В сущности, если все сделать правильно, то и одной вещью можно обойтись. Да вот только не доводилось еще Упряму людей искать, но ведь не отказываться же! Все когда-то человек впервые делает…
– Спрячь, – посоветовал Болеслав. – Не знаю, кто твой знакомец и сколь ты ему доверяешь, но кроме тебя и Наума знать про это никому не положено.
– Полный кон! – кивнул Непряд. – Налей меду, отрок. Горько на душе, налей меду сладкого. Ведь не жили еще, ведь только-только жить начали!
– Тьфу, пропасть! Налей ты ему, а то слова сказать не даст.
Упрям пожал плечами и выполнил просьбу. Помогло. Во всяком случае, разговору Непряд больше не мешал.
– Так вот, не знаю твоего знакомца, но гони его в шею, все дела оставь, Василисушку сыщи. И уж извини, но слово я с тебя взять должен, что никому не проболтаешься, что все силы положишь, но либо помрешь, либо княжну отыщешь. Клянись в том, отрок, именем князя-батюшки требую, клянись!
Либо помрешь… вот оно все как оборачивается. А и ладно! Та же бесшабашность, что загнала его недавно во взлетающий котел, и сейчас помогла без раздумий согласиться:
– Клянусь!
Да и вправду, не того ли и сам он желает? Орки поплатятся за свое злодейство!
– Добро. И вот еще что… – Почти отеческая забота промелькнула в глазах ошуйника, когда он положил руку на плечо Упряма. – Славный ты, вижу, малый и многому, должно быть, научился, но, если только задор в тебе говорит – лучше отрекись. Вот сейчас – сниму с тебя клятву, слова против не скажу, не попрекну никогда, если чуешь ты, что не справишься. А коли обманешь… карать не буду, князь покарает. Да и не в том дело. Коли обманешь – не то что мне или тебе, всей Тверди плохо будет.
Так сильно прозвучали эти слова, что по спине Упряма пробежала дрожь.
– Все понимаю, боярин Болеслав. И от клятвы не отступлюсь.
– Верю. Потрудись, малый. И помни: найти княжну надо в два, самое большее – в три дня. Потом поздно будет, – он тяжко вздохнул. – Ну что ж, поедем мы обратно. Ох, беды, беды…
Он встал и уверенным (привычным, что ли?) движением поднял под мышки расплывшегося Непряда.
– Болеслав, не забудь про орков поспрошать, – напомнил Упрям.
– Обязательно. Конечно, нелегко это. Орки, может, твари и приметные, так ведь ярмарка, весь город – что проходной двор. И все же, малый, чем они тебе так подозрительны?
«Зря спросил», – ругнул себя Упрям. Не любил он врать, а как теперь ответить? Подумав, сказал:
– Да ты, если рожи их увидишь, сам поймешь.
«Гордись собой, Упрям. Славно сказано, а главное – вполне правдиво. Жаль, что от этого на душе не менее пакостно…»
Ошуйник понимающе фыркнул и выволок Непряда за порог.
На крыльце «голубой» боярин полез целоваться с балясинами, крича, что он только сейчас жить начинает. Заброшенный слугой на лошадь, взялся петь. Упрям проводил их взором, закрыл ворота и вернулся в башню.
* * *
О своем намерении поучить Невдогада жизни за давешнее приключение с котлом он уже не помнил. Он вообще был отходчивым парнем, если только дело не касалось крапивы – уж ей-то за каждый синяк счет шел особый. Но даже если бы и помнил – сейчас, поднявшись в чаровальню, все равно забыл бы.
Чаровальня была самым просторным помещением башни, и потолок ее отстоял от пола на три человеческих роста. Под потолком, гулко задевая балки, раскачивался котел. А на нем, судорожно вцепившись тонкими руками в край, висел Невдогад и болтал ногами.
– Ты что там делаешь? – не нашел других слов Упрям.
– Висю, – еле слышно отозвался Невдогад.
– М-да, каков вопрос – таков ответ.
– Да как ты там оказался?
– Не знаю.
– А чего не прыгаешь?
– Боюсь.
– Ну, ты совсем как девчонка! Прыгать, что ли, не умеешь? Да ковер же мягкий, войлочный. На него прыгать – одно удовольствие.
– Боюсь…
– Ладно, потерпи еще немного. Эй, ногами-то не дрыгай, весь котел мне обстучишь! Вот бестолочь, право слово…
Упрям повелел котлу опуститься. Где-то на середине пути Невдогад, глянув вниз, сорвался и растянулся на полу, почему-то так и держа руки поднятыми.
– Руки затекли, – пояснил он в ответ на вопросительный взгляд.
Когда котел встал на войлок, Упрям вынул из него перо и бросил в очаг – ему сгореть надлежит. Теперь еще само заклинание надо снять.
– Сознавайся, как ты очутился наверху.
– Я помочь хотела-a… a он как прыгнет! Я думал, пока он легкий, я его спокойно дотяну да вон на треногу поставлю, взялся, потянул… а он как прыгнет!
Ничего другого Упрям от своего гостя так и не добился, но в душе был уверен, что Невдогад попался на детском желании «прокатиться». Теперь лицо его было таким несчастным и растерянным… Вздохнув, Упрям оставил снятие заклинания на потом. Присел рядом и молча стал растирать одеревенелые руки горе-наездника.
– Спасибо.
– Не за что. Идем, что ли, вниз… Икарус!
* * *
Вечерело.
Невдогад, видя, что Упрям поглощен какими-то свитками, глаза не мозолил, удалился в поварню, разогрел кашу, испек два дивных пахучих хлебца да сварил мяса – на завтра. Но во время ужина сидел как на иголках, а потом приступил к расспросам, не очень успешно напуская на себя вид безразличия:
– А что, Упрям, кажется, у тебя гости были?
– Да… к чародею по делу заезжали.
– Важное дело небось?
Упрям только кивнул. Слушал он вполуха, глядя в стену и жуя хоть и в охотку, но с оскорбительным для любого стряпчего коровьим выражением лица.
– Вроде бояре, по виду судя. Не иначе как от самого батюшки князя?
– Угу.
Не дождавшись продолжения, Невдогад встал, прошелся по горнице, где они ужинали, и сел на другое место.
– Нешто в самом кремле чего-то приключилось? Чай, не по всякому же пустяку князь будет к Науму бояр пачками засылать? Уж не беда ли какая в Тверди, земле славянской?
Упрям как будто и не слышал его. Невдогад опустил плечи и обиженно проворчал:
– Или уж настолько дело тайное? Так и скажи, не буду приставать. Нужны мне их тайны…
Ученик чародея перевел взгляд на своего гостя, и стало вдруг под этим взглядом как-то неуютно. А когда заговорил, слова оказались совсем не такими, каких ждал Невдогад:
– Шел бы ты домой. Не спорю, вовремя ты рядом оказался, говорил разумно, спасибо за то. И все равно, скверно ты поступаешь: родного отца учить вздумал. А почем знать, может, он и рад бы лишний часок с чадом провести, на путь наставить, в деле помочь; да только если бросит свои занятия, так тебе же хуже сделает? Я вот не знаю его, а думаю, не для себя же он старается – для тебя.
– Что с моим отцом, я лучше тебя знаю, – жестко отчеканил Невдогад. – И хоть ты прав во многом, всего не знаешь, так что не лезь с советами. Лучше прямо скажи.
– Что это тебе сказать?
Невдогад не ответил. Всмотрелся пристально в лицо Упряма, пожал плечами и перевел разговор:
– Это я так… Ну, чем мы теперь займемся? Поисками чародея? Я думаю, это поважнее будет, уж он-то с любыми княжескими неурядицами справится. Тебе бояре, какой срок дали? Дня три, поди?
– Откуда знаешь? – насторожился Упрям.
– А я и не знаю, только предполагаю. Неужели угадал? Надо же, как оно бывает… Ладно, угадал и угадал, не в том дело. Значит, над пропажей чародея думать будем?
– Да, – помедлив, сказал Упрям. – Для княжьей задачи в любом случае чары потребуются. Не рассчитал я с этим котлом. Хотя нет, котел тут ни при чем.
– А что при чем?
– Не что, а кто. Один мой знакомец в дурацком малахае.
– Ты про меня?
– А по чьей же еще милости я с третьего жилья до первого камнем летел? Нет у меня, знаешь ли, привычки так делать, я все больше всходом пользуюсь. Вот и выплеснул разом все силы, чтоб не разбиться.
– Значит, из-за меня… – Невдогад пожевал губу. – Плохо. Прости меня, Упрям, подвел я тебя. Прав ты – бестолочь неразумная.
– Да ладно, я уже не сержусь.
– Значит, сейчас осердишься по новой. Ты боярам про Наума что сказал?
– Будто болен учитель.
– Так я и подумал. А это, Упрям, с одной стороны хорошо, а с другой – плохо. Из-за моей глупости – особенно плохо.
– Растолкуй.
– А вот слушай. Сказал ты правильно. Кто бы ни был наш враг, что бы ни задумал, переполох да испуг всеобщий ему на руку сыграют. Значит, о пропаже чародея трещать нельзя.
– Ну, верно, – кивнул Упрям. – И что же плохого в этих верных словах?
– Слушай дальше. Ни один орк из башни не вернулся, значит, их наниматель не знает, чем закончился бой. Когда пойдет слух о болезни чародея, враг решит, что Наум ранен и нужно его добить.
Упрям сокрушенно вздохнул. Ему стало страшно. И не нового нападения боялся он, а той ответственности, которую взвалил на себя, скрыв правду и заявив, что он пока что вместо чародея. Ведь не готов, не готов! Сущий растяпа. О том, что враг будет делать дальше, он сам должен был подумать.
– Понимаешь теперь, о чем я?
– Понимаю. Молодец ты, Невдогад, смышлен.
– Брось. Это просто привычка мыслить по-крупному. Да толку с нее теперь… Вполне возможно, гостей незваных сегодня же ночью ждать надо. А ты «исчерпался» – из-за меня, такого «мудрого». Что теперь делать-то?
– Что делать? К бою готовиться! – Упрям стукнул кулаком о ладонь и решительно поднялся на ноги. – Наум не ждал нападения, а я жду. Он был одни, а со мной… впрочем, нет, тебе в драку нельзя.
– Это еще почему? – взвился Невдогад.
– Куда? Ты же слабый, как девчонка, уж не обижайся.
– Зато ловкий! Я… я, знаешь, как могу? Я – о-го-го!
– Хорошо, – примирительно сказал Упрям. – Возьму в бой. Только условие: слушаться меня беспрекословно.
– Быть по сему! – торжественно заявил Невдогад.
– Вот и договорились. Ну-ка, сними малахай.
Такой степени обиды ему еще ни на чьем лице наблюдать не доводилось.
– Ах вот ты как? Я тебе… я помочь, я искупить хотела-а… а ты!.. Ты насмехаться вздумал?
– Ничего подобного, – спокойно ответил Упрям. – Я правду сказал: возьму тебя в бой, только если будешь слушаться не думая. А нет – враз тебя скручу и в кладовую запру. Нет, даже лучше – кину на Ветерка и в город отвезу, страже сдам, пускай разбираются.
Судя по улыбке, сменившей выражение оскорбленной невинности, Невдогада посетила какая-то светлая мысль.
– Ну хорошо, – примирительно сказал он. – Во всем, что касается предстоящего боя, я обещаю слушаться тебя, как ратник воеводу. Но только в этом. А если тебе так уж не дает покоя мой малахай – что ж, сними. Если победишь меня на мечах!
– Это еще зачем? – удивился Упрям.
– А что такого? Ты мне условие, я – тебе. Или ты бою на мечах не обучен?
Упрям окинул взором тонкий стан Невдогада. Слаб – но ведь ловок, а это на мечах поважнее силы.
Он не был совсем уж беспомощен с оружием. Твердь, хоть и жила мирно, имя свое получила в кровавых войнах, так что уважение к воинскому ремеслу в ней было немалое. И в нынешние дни – нет-нет, да и понадобится добрый меч: либо на степном порубежье половцы зашалят; либо нагрянут из глубин Дикого Поля иные кочевники, разбойники лютые, и те же половцы помощи попросят; либо из булгар налетчики выпрыгнут; либо крепичи на выручку позовут. А то великий князь ладожский всех славян поднимет – тогда по древнему обычаю от каждой земли, от каждого княжества собирается особая – дольная – дружина; и сливаются дольники в единое могучее войско соборное, чтобы отразить натиск общего врага, либо самим по иноземью погулять.
Каждый славянин – и труженик, и воин. Ратные люди, конечно, такую воинскую науку постигают, какая прочему люду и не снилась. Но при том любой крестьянин и в рукопашной за себя постоит, и с топором на любого врага выйдет, а с ножом мужчине вообще расставаться не принято. И к мечу, как ни дорог он, руки у славян привычны – потому что существует палочный бой, не так уж сильно от стального отличный.
Другие страны дивятся. Там не принято, чтобы народ сильным был, там любят народ слабый и покорный. Того не понимают, что верность – тоже сила, и нет простолюдина вернее, чем тот, который правителю по собственной воле решил покориться. Хотя почему покориться? – вот глупое слово. Нет – довериться.
И Упрям, никогда не упускавший случая на зимних праздниках повозиться в потешных боях среди молоди (а в последний год – уже среди взрослых), знал, с какой стороны рукоять у меча, умел биться и в строю, и наособицу. Умел держать удар, даже владел двумя-тремя обманными движениями. Кое-чему и Наум научил, требовавший совершенствовать не только дух, но и тело. Под его присмотром Упрям упражнялся уже с настоящим мечом.
Он знал свои силы. Был уверен, что Невдогадов против него десяток нужен. Но что-то особенное, кроме обиды и упорства чувствовалось во взоре напряженного паренька. Что-то… опасное, что ли?
– По рукам, – сказал ученик чародея. – Идем в оружейную, потом во двор. Поспорим.
– Не испугался, – удовлетворенно признал Невдогад.
И стало ясно, что он не просто готов к поединку. Он жаждал его.
Оружейная была на деле скромной каморкой, где хранились свидетели бурной молодости Наума: кольчуга и шлем, два щита, три меча, пара топориков, десяток ножей и три копья. Луком и стрелами Наум пренебрегал, хотя как-то обмолвился, что в былые времена его считали неплохим стрелком. Зная нелюбовь чародея к хвастовству, можно было предположить, что он пускал стрелу в раскрученное на нитке кольцо с сорока шагов, не царапнув внутренней поверхности. Еще здесь лежали предметы вроде бы не военные, точного назначения которых Упрям, столько раз стиравший с них пыль, не знал. Небольшой костяной жезл с тонкой резьбой, какая-то железная бляха, скромный ларчик величиной в ладонь… Оставалось только догадываться, какая могучая сила таилась в них. И сожалеть, что придется обойтись без нее.
Упрям взял себе меч средней длины, прямой, как луч солнца, с рукоятью, утяжеленной большим яблоком. Увесистый меч, но верткий и послушный.
– Выбирай, – указал он на другие.
Невдогад недолго думая потянул из ножен ледянскую сечку – легкий клинок, слегка изогнутый к острию, с изогнутой же длинной рукоятью, с широкой крестовиной, в которой и сосредоточивался вес. Правильный выбор. Этот великолепно уравновешенный меч был нарочно выкован для такой вот немогучей стати. Ледяне научились делать сечки у нелюдей – у чуди белоглазой, никогда не отличавшейся богатырским сложением.
С мечом в руках Невдогад преобразился. Исчезла его нескладность, неуверенность движений сменилась осторожной кошачьей гибкостью. Упрям глядел хмуро, уже догадываясь, что недооценил соперника, но отступать и не думал.
– Значит, условились? – уточнил Невдогад, когда они встали друг против друга во дворе.
Забеспокоившийся Буян, рыча, вклинился между спорщиками, причем Упряму померещилось, что в его сторону волкодав скалился куда отчетливей. Да нет, быть того не может, помстилось.
– Условились. Буян, не переживай, это потешный бой. Посиди вон там, в сторонке, и не мешай нам. Начнем!