Пришествие. Киберпанк

Корректор Елена Дубинина

Дизайнер обложки Максим Новиков

© Андрей Валерьевич Сухарев, 2025

© Максим Новиков, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0056-5539-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Вот это место, о котором рассказывала музыка, – прошептал дядюшка Рэт.

– Здесь, здесь мы его встретим, того, который играл на свирели.

Однажды мне говорили, что ты это и есть Вселенная.

Ну, с каждым заебанным днем моей жизни я понимаю другое.

Я – это часть Вселенной.

– Какого хрена ты наделал? – говорит он мне, не замолкая, передвигаясь позади меня от одного угла в другой, пряча свою ангельскую физиономию под темным капюшоном.

Ее больше нет. Однако она до сих пор счастлива. Ее счастье не умерло вместе с ней, а растворилось в молекулах воздуха и заразило всю эту атмосферу вокруг.

Я закрываю глаза и вспоминаю тот день, когда впервые вошел на землю в образе человекоподобного.

Я ценил этот день, когда мы в семь утра вместе выходили на пробежку. Я ценил этот день. Поэтому его было немного.

Закрытый капюшоном, я сидел в своем длинном черном плаще на пыльной кровати в какой-то дешевой гостинице с общим туалетом. Мне хотелось блевать. Я впервые попробовал водку, ощутил вкус горечи и отчаяния, и, как назло, она оказалась паленой.

Сариэль нервно ходил позади меня и сурово ругался ангельским матом. Тогда я впервые закурил и прочувствовал, что такое сигарета.

– Ты понимаешь, как ты накосячил? – постоянно говорил он мне эти слова и снова продолжал ругаться ангельским матом и бросал мне подзатыльники.

Я же просто молчал и выкуривал одну за другой сигарету.

– Ты уже никогда не сможешь вернуться. Никогда, – твердил мне эти слова до бесконечности. Затем подошел ко мне и положил свою тяжелую руку на мое плечо. – Прощай, Брат. И помни то, что жизнь хуевая штука. И на твоей улице будет когда-нибудь праздник.

Он похлопал меня по плечу и растворился в воздухе, это был последний день, последний вечер, когда я видел Ангела.

Реального, настоящего Ангела с большими белыми крыльями и светлым чистым лицом, а не глюк, который видят большинство землян из-за белой горячки.

Я смотрю на нее и понимаю, что мой праздник на моей улице был так близок, а теперь все изменилось.

Все изменилось ни к лучшему, ни к худшему.

Все просто взяло и изменилось.

Однажды мне говорили, что ты – это и есть Вселенная.

Ну, с каждым заебанным днем моей жизни я понимаю другое.

Я – это часть Вселенной.

Ты спросишь меня: почему?

Я не знаю.

Ты спросишь меня, почему я сижу на наркоте.

Я не знаю.

Ты спросишь, к чему эти татуировки на моем теле.

Я снова не знаю.

Ты спросишь меня, люблю ли я тебя.

Я засомневаюсь.

Ну, потом снова скажу, что не знаю.

Ты будешь дуться, бить посуду, ругаться матом, откроешь окно и скажешь, что прыгнешь с девятого этажа, разлетишься вдребезги, пока я не дам тебе точного ответа.

Но я тебе вновь и вновь скажу, что я не знаю.

И я проебу тебя.

И на этот раз проебу навсегда.

Ты упадешь глубоко вниз, и мои руки уже не смогут дотянуться до тебя и поднять на ноги. Твоя стройная фигура размажется об асфальт, от твоего тела отлетит голова и покатится к бабушкам на скамейке, которые щелкают семечки. Твои глаза будут открыты, так и не получив ответа.

На улице ебучая осень, которая залетает в мою однокомнатную квартиру сквозь разбитое окно.

Мне холодно, я стою босиком в одних спортивных штанах красного цвета, но я привык к холоду, и порой мне кажется, что у меня стальные яйца и мертвое тело.

Выдыхая дым сигарет с ментолом в окно, оно запотевает, и моя прострелянная голова на нем может написать лишь маты.

– Ты не думал поставить новое окно? – спрашивает меня очередная разовая девушка, замечательно сосущая хуй.

Она вся укуталась в двух одеялах, из-под которых торчит ее светловолосая голова.

Я выдыхаю дым.

И посылаю этот мир нахуй.

– Тебе холодно?

– Очень. Иди ко мне.

В ответ лишь моя мертвая тишина.

– Что ты знаешь о любви? – говорю ей я, стирая слово любовь с окна.

– Лишь пару слов, – четко отвечает это тело, как привыкли отвечать мы на службе.

– И что эти за слова?

– «Я люблю тебя» – других слов не существует. Вот что тебе нужно сказать тому человеку, которого ты, быть может, любишь.

Ебануться.

«Быть может».

«Быть может».

Ну, может и не быть.

– У тебя такое красивое сильное тело и все в шрамах, эти татуировки… Чем ты занимался?

Я опустил глаза в пол с перевернутой пепельницей, c бычками сигарет на полу и с отпечатком губной помады.

– Я убивал людей, – с ебанутой ухмылкой на лице произнес я, словно это вполне нормально в нынешнем мире, и повернул свой пристальный взгляд убийцы к ней.

– Убиваешь плохих людей, – зевая, говорит моя очередная баба для траха.

– Запомни, плохих людей не бывает, я убивал именно людей. Обычных людей: у кого есть жены и дети, которые любят развлекаться в клубах, потрахать баб, кто-то из них примерные семьянины. И если я все же смогу умереть, встречу Бога, я уже не смогу отмазаться, сказав ему: «Дружище, я солдат, убивающий по приказу». «Похуй» – вот что он мне скажет.

«Похуй», и я попаду в ад.

«Похуй», и я встречу своего старого друга сатану.

«Похуй» скажет он, и я вынужден буду страдать.

– Твой имплантат? Таким выдают либо военным, богатым или крутым шишкам.

Я подхожу к ней и скидываю с нее одеяло своей металлической правой рукой.

Имплантат.

Который я заработал за свою службу.

Мощную железную руку.

Робокоп.

Такое мое погоняло среди близких, когда мне отхуярили с дробовика руку, когда выносил раненого своего сослуживца.

Я вожу металлическими пальцами по ее гладкой и прекрасной спине, медленно опуская к заднице в черных стрингах.

Я вижу их лица.

Лица тех, кого я убивал.

И мне их не жалко.

Однако за таких уродов я вынужден попасть в ад и вместе с Люцифером обсуждать баб, а потом снова вариться в котле собственных кошмаров.

Мы все думаем, что такое справедливость?

Что этот мир все же справедлив?

Но я позабыл это понятие, подтер свою жопу этим понятием и смыл в унитаз, когда впервые убил человека – местного упыря нарколыгу, насильника женских сердец.

Однако я все равно становлюсь ее слугой.

Зная то… что она есть.

– Мне холодно, – дрожащим голосом говорит она.

Я беру одеяло, на котором моя засохшая сперма, бросаю его на пол, на котором разбросаны пакеты со спидами и парочка баночек дешевого синтетического пива.

Моя металлическая рука, которая не является моей врожденной частью тела, а лишь приобретенной, залезает ей в трусы и ничего не чувствует, лишь ее тяжелое дыхание.

– Мне холодно, – сквозь стон говорит она.

Я ускоряю свой темп.

Мы поднимаемся на этаж выше.

Все выше и выше.

К небу.

К Богу.

А порой спускаемся снова вниз, нажав кнопку лифта, чтобы купить хлеба и пачку кефира.

Она кладет свои руки на мою холодную железную руку.

Противостояние между человеком и машиной.

Я еле притрагиваюсь к ее правому уху и почти шепотом говорю ей:

– Тогда пошла нахуй отсюда. Даю тебе пару секунд.

Девушка выпучивает свои зеленые глаза и в шоке не понимает, что делать. Как такой охуенный, романтический, молчаливый парень превратился в отбросы общества.

– Я не шучу, – говорю ей я. – Знаешь, почему у меня нет руки? Мне отрезали ее местные авторитеты за то, что я убивал правой рукой, сносил им бошки, резал, кромсал.

Конечно я же ей налечил, однако в такие моменты я люблю наблюдать за людьми.

За их страхом.

Где умирает твое эго и человек предстает перед тобой таким, какой он есть.

Боязливым никчемным существом, мечтающим выжить.

Девушка вскакивает с кровати и в спешке собирает свои дорогие вещи и надевает на роскошное тело, цепляя на правую ногу мой фирменный ремень, на котором я мечтал повеситься.

Я же слушаю ее суетливую тишину, сижу на кровати, уставившись в одну точку.

Девушка почти оделась.

Быстро накрасила лицо и остановилась.

– Кто ты все же? Какой-нибудь маньяк-насильник? Какому-то мудаку с района никто не поставит имплантат вместо руки.

А она стойкая девочка.

Обычно местные шлюхи из бара выбегали из этой квартиры, затыкая свою анальную дырку большим пальцем с маникюром.

– Ты не боишься меня? – продолжаю снова играть ей.

– Боюсь. Но я хочу знать, кто ты, – она стоит возле двери и ждет от меня ответа.

Я медленно встаю с кровати и подхожу к ней, хватаю ее за шею своей обычной рукой из пота и крови и толкаю до тех пор, пока она не ударяется об стену головой.

– У каждого из вас есть прошлые жизни. Ты могла быть каменщиком и умереть от недостатка в твоем сердце любви проституток. Ты могла быть студенткой-наркоманкой, влюбившейся в мажора на крутой тачке. И в отличие от вас у меня была всего одна жизнь, и я продолжаю жить именно этой жизнью. Жизнью слуги, у которого больше нет выбора. И самое ужасное в ней то, что я не могу умереть. Представь, насколько ты должен не хотеть жить, желая умереть. Ну, что бы ты ни делал, у тебя этого не выйдет. Как бы ты ни стрелялся, как бы ты ни резал себе вены, как бы ты ни вешался – ничего. Я вынужден ждать суда, и самое ебанное в том, что я понятия не имею, когда он настанет. Вы, люди, всегда любите говорить о своей боли, всегда говорите о своих страданиях – как вам тяжело, – однако вы не знаете, что такое боль, у каждого из вас есть право на ошибку, а у меня больше его нет.

Я вижу страх в ее глазах.

Я вижу, как ей больно, и продолжаю сжимать ее шею.

– Кто ты? – продолжает она.

– И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли. И не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю Вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

– Что это? – ее страх становится все больше и больше. Возможно, она поверит в то, что ужаснейший маньяк-насильник.

– Это Библия, женщина. Я помню и знаю все. Ну, в отличие от моих соратников, им повезло меньше, чем мне. Хотя… кто знает. Они были отправлены в ад, я же на землю мучеником, сохранив свое бессмертие и часть своего дара. Вынужден шляться здесь и бухать в барах уже долгое время. Я завидую вам, людям: у вас есть возможность измениться, исправить свои ошибки. Я же вынужден нести свой тяжкий крест, и ничто не изменится. Потому что ангел, падший ангел, и мы не вправе что-то менять, потому что мы – слуги Божьи, и совсем забыли о самом главном. Это и есть судьба.

– Что ты сделал?

Я продолжаю смотреть в ее глаза.

– Мой товарищ, старый друг Денница, совратил меня и еще других ангелов, я поверил ему, поверил в то, как этот мир несправедлив, что можно сделать его для нас лучше, позабыв как раз таки о его справедливости. Я сделал этот выбор, потому что был влюблен, просто влюблен в него. Но святой Архангел Михаил поразил нас и, грубо говоря, дал пизды, Бог низвергнул Денницу и множество других ангелов в ад, отправив их в царство Вельзевула. Треть звёзд была сброшена в ад, в нескончаемую бездну. А меня же отправил сюда и наградил бессмертием, чтобы я больше никогда не встретился с Денницей.

– И ты мечтаешь вернуться?

В ответ лишь тишина.

Я не знаю.

В центре рая находится древо жизни. Я знаю, там заебись, мы не раз с Денницей пожимали плоды этого дерева. Однако кто вне Рая, тот лишён плодов этого древа и без них не может жить вечно. И когда низвержен был Денница и другие ангелы, они все до единого лишились жизни вечной, кроме меня и его.

И нам не суждено больше встретиться.

Я знаю все.

Я видел многое.

Я познал многое.

Я потерял все.

Однако связан еще с космосом.

– И в чем же твой дар?

Я смотрю в ее глаза.

В ее зеленые планеты, в которые на космическом корабле я готов познать и лишь за пару секунд узнать ее жизнь.

Я вижу ее боль, ее убитого в машине отца, расстрелянного из-за того, что он не поделил бизнес с лучшим другом.

Я вижу ее вторую боль – оставленную матерью дочь, вынужденную шляться по бабушкам и тетям с целью прокормить себя.

Я вижу начало жизни проститутки, я вижу ее первую любовь, который отымел ее в очко, кончил на клитор, я вижу рождение и смерть и еще кучу бесконечных слёз.

Но я молчу.

Стараясь ничего не говорить.

Я хватаю ее крепко за руку своей металлической рукой и не отпускаю, я не хочу, чтобы она сейчас говорила.

– У тебя есть кумиры? – спрашиваю ее я.

– Я не знаю. Ленин, наверное. А у тебя? – я снова вижу ее улыбку.

– Сид Барретт… Основатель культовой группы Pink Floyd. Одна из загадочных фигур в истории рок-музыки. Личность, которая не открыла нам всех секретов. Лишь хранил молчание, глядя в лицо пустым, немигающим взглядом, как зомби. Слышала, что музыканты в следующей жизни становятся Буддой? Так это про него. Он выпустил лишь единственный студийный альбом «The Piper at the Gates of Dawn», – с жестким акцентом говорю я. – Альбом был записан в несколько подходов с февраля по июль 1967 года, когда Beatles записывали унылую композицию «Lovely Rita». Сингл «See Emily play» стал хитом на родине музыкантов. Когда «Битлз» пели свои попсовые девчачьи песни, они отсасывали у «Пинк Флойда», которые несли нечто божественное в своих песнях c глубоким недоступным для нас смыслом. Они были как религия. Ну, познакомившись с ЛСД, многие говорили, что у него поехал крыша, и в итоге его выгнали из группы, написав дурацкую композицию «В свете безумного бриллианта», словно решили отдать ему должное за всю работу, которую он проделал для группы. Он не сошел с ума. Он просто увидел правду жизни и таил молчание. Закрывшись в своей комнате, он неделю жрал ЛСД абсолютно один. Он видел все стороны жизни. Он создал абсолютно свой божественный мир, наполнив его своими иллюзиями и фантазиями, он был создателем в этих четырех стенах, где мог быть кем угодно.

– Где он всегда будет счастлив? – уныло спрашивает меня, делая вид, что продолжает меня слушать.

– Возможно. Но даже в собственном придуманном мире есть свои демоны, – жизнеутверждающе ответил я. – Он видел Ад. Он видел Рай. И однако ничего нам не сказал, он не поведал нам правду жизни. Абсолютно ничего, зашифровывая всю правду в своих песнях, составляя ребусы, но его никто не понял, абсолютно никто, он оказался никому не нужен со своей правдой жизни. И в итоге он отправился жить в материнский дом, занимаясь садоводством и живописью.

Она делает вид, что действительно меня слушала.

– Ты действительно ебнутый, – говорит очередная шлюха, не поверившая в мою историю Падшего Ангела.

Целует меня в бороду.

Открывает и закрывает дверь.

Я же стою без каких-либо движений, уставившись вниз, куда-то в ад.

Я закрываю глаза, и обида переполняет меня.

Ударив кулаком, я очередной раз делаю дырку в стене.

Падаю на пол и начинаю отжиматься до потери пульса.

Желая того, чтобы мое сердце остановилось. Солнечный свет обжигает мне глаза, но это не свет в конце тоннеля, от бессилия я падаю на спину и смотрю в потолок, ища бычки сигарет, брошенные на пол.

Нам не суждено быть вместе.

Никогда.

Я подобен падшему ангелу.

Я вспоминаю себя падшего.

Подобного падающему самолету я летел вниз. Поток воздуха обжигал мое лицо, мое тело горело, но я не чувствовал физической боли, лишь боль внутреннюю, ебучую внутреннюю боль и чувство утраты.

Это как когда твоя девушка, которую ты любишь и покупаешь ей дорогие стринги в соседнем супермаркете, трахается с другим типом, изменяет тебе с другими волосатыми задницами, и ты узнаешь об этом. И тебе больно.

Ты чувствуешь себя брошенной вещью, микроволновкой, которая нахуй никому не нужна.

Моя боль занимает тысячелетия. И какой-нибудь друган тебе может сказать, что на свете тысячи других красивых девок, с которыми ты будешь вместе, однако он мне уже ничего не сможет сказать, а просто похлопает по плечу со словами «Бывает».

Я могу рассказать все о небесной жизни, каждому проходимцу поведать о ней во все красках. Когда там завтрак, обед, ужин, какое там кабельное. Но я так не делаю. Даже Бог не дал мне запрета на это, зная, какой информацией владеет моя голова. Он знает, что, так же, как и Иисуса, меня повесят, сожгут на костре или же упекут в психушку – в современно мире сейчас несколько другие, более гуманные методы борьбы с такими личностями.

Поэтому я предпочитаю молчать и видеть свет, испускаемым солнцем, которое я когда-то любил.

На улице светает. Этот мир готов проснуться, неохотно зевая очередному беспонтовому дню.

Живой рукой, по венам которой еще течет кровь, я беру бычок с пола, вставлю его в рот, прикуриваюсь и выдыхаю дым в потолок, с которого текут капли воды мне в рот, на лоб и в область яиц.

Я поднимаю свою механическую руку вверх, закрыв тем самым солнце за моим окном. Закрыв, но так и не уничтожив.

Солнечный свет обжигает мне руку. Однако я ничего не чувствую, а тупо любуюсь искусственно созданной красотой, словно импотент-турист, заглядывающийся на огромные небоскребы урбана и готового дрочить на них.

Я медленно растопыриваю пальцы и пускаю лучи солнца на свое бородатое лицо и на мой пыльный диван позади меня.

Я король посреди этой комнаты и разбросанной китайской лапши вокруг.

Я мило улыбаюсь, показывая этому миру свои металлические коронки и несколько выбитых зубов.

Мелкие частицы пыли при солнечном свете отчётливо видны. Словно снег, они ложатся на мое тело и, кажется, что их число бесконечно, как вселенские звезды, однако при темноте мы не замечаем их, считая, что мы все крутые домохозяйки в коротком платье и с турбовеником в руках. Но стоит открыть шторы, как мы видим едкую пыль в нашей квартире. Это словно наша душа – стоит только нам посветить фонариком далеко внутрь себя, так сразу увидим, насколько она гнила изнутри.

Капли воды с потолка заполняют мой рот, и тухнет моя сигарета.

Я похуистичен к себе. Поэтому я так давно не ходил к стоматологу и не проверялся на ВИЧ. Потому что мне похуй.

Видеозвонок в дверь.

Я хочу спать, но мне нужно вставать.

Ужасное коровье мычание раздается из видеофона прошлого жильца этой квартиры, которую я превратил в убожество.

Я лениво поднимаюсь с пола, подхожу к двери и смотрю в экран монитора, тыкая какие-то сенсорные кнопки на китайском языке.

На экране я вижу какого-то остроносого, зализанного назад типа в темных очках. По-видимому, вместо настоящих красивых голубых глаз стоят имплантаты, он пытается произвести улыбку на своем лице, оттого смотрится убогим.

Я пытаюсь вспомнить, кто это, но ничего путного в голову не приходит.

Ты спросишь, почему я не скучаю по твоим нежным рукам?

Я не знаю.

Ничего не спрашивая, я открываю входную дверь, видя, как помимо него в дом заходят каких-то два высоких урода в черных плащах.

Открыв дверь, я поднимаю с пола свою стильную и любимую, заляпанную в кефире кожаную куртку, спизженную из магазина модной одежды, надеваю ее сверху и распинываю ногами весь этот бардак по квартире, размазав куски лапши и соевого мяса по всему полу.

Мне абсолютно неинтересно встречаться со своими клиентами в сортире, в кафе, в кинотеатрах, в их офисах. Там они строят из себя охуевших шпионов, насмотревшись старых фильмов про Джеймс Бонда. Ведут себя неестественно, говоря шепотом и оборачиваясь по сторонам, словно они кому-то еще нужны, я же тупо попиваю синтетическую колу и еле сдерживаю смех внутри себя. Я слишком ленив, чтобы куда-то идти, если им что-то нужно – они приходят сюда. В мой засранный офис. Кто-то назвал бы меня рискованным дураком, так как конспирация превыше всего.

Дверь открывается.

И в мой мир с разбитыми окнами и разбросанной лапшой входит он.

Новая личность моего мира.

Мой очередной клиент, считающий себя владыкой мира, купив себе космический корабль и несколько синтетических жен-порнозвезд.

Я стою спиной к нему, а точнее, жопой, пытаясь поднять с пола коробку китайской лапши, взяв палочки, я соскребаю с нее остатки.

Я слышу его шаги.

Его дорогие остроносые туфли, которые я захотел спиздить.

В последнее время у меня появляется мания – пиздить вещи.

Говорят, это из-за того, что я стал зависим жестко от этого мира и слишком много смотрю рекламу.

– Господин, Данел? – спрашивает он каким-то брутальным голосом, неприсущему его телу.

– Именно так. К вашим услугам, – говорю я, усевшись на диван.

– Звучит как-то по-западному. А по батюшке вас как звать?

– Пускай будет Сергеевич.

– Отлично, Данел Сергеевич.

Остроносый тип разглядывает по сторонам квартиры все мое охуенное убранство в ней.

Через пару секунд он все же решил протянуть мне руку, оставив своих бугаев в коридоре.

– Я господин Кушинев и весьма рад знакомству с вами. Вы весьма легендарная личность среди лиц с потрепанными сердцами, которые все хотят знать.

Надо же.

Господин.

Как официально.

Сразу видно, что он из высшего круга, раз знает правила этикета, но это ничего не говорит о правильной его душе.

– Правда? Только почему-то я не слышал о себе никаких легенд, – отвечаю я, поедая соевое мясо со дна коробки.

В ответ он лишь усмехнулся, протянул мне визитку с надписью «Сатори» и принялся блуждать по квартире.

Вдруг приоткрывается моя дверь и в квартиру заходит какой-то непонятный уродливый китаец маленького роста. Меня учили люди, что никогда не смотри на карликов или уродов – это некрасиво, однако все равно, когда они проходят мимо тебя, ты пытаешься взглянуть хоть одним глазком на их изуродованные лица. Понимая, что это нельзя делать, тебе доставляет это наслаждение, словно ты видишь внутреннего себя, скрытого под красивой оболочкой. Видишь то, насколько уродливая твоя душа.

Китаец мелкими шагами обходит квартиру и прячется в углу, замерев на одном месте. Я пристально разглядываю его, пытаясь понять, как он выглядит, но не могу описать этого уродца, он словно какой-нибудь человек-мотылек не из человеческого мира, я чувствую его странную энергетику, которая не дает мне запомнить его лица.

– Это моя правая рука, не обращайте внимания на его внешний вид, он с рождения такой, и к нашему делу он никак не относится, – успокаивает он меня.

– И насколько потрепано ваше сердце? – в ответ я вижу его привлекательную улыбку, он бы мог сыграть Сатану в каком-нибудь дешевом боевике о войне рая и ада.

– Я о вас наслышан. И ваш дар весьма заинтересовал меня. Как бизнесмена. Я являюсь генеральным директором компании «Сатори».

– Знаю вас, вы мне руку ставили, – говорю ему я, поедая механической рукой лапшу.

Доев ее до конца, я бросаю на пол и беру в руки другую коробку.

– Вы правы. И довольно таки дорогую модель. Вы догадываетесь, для чего я здесь? – замерев, словно памятник, он пристально смотрит на меня, я чувствую его взгляд.

– Я не знаю. У каждых людей разные причины. Ну, в основном в чем-то схожи.

Я чувствую внутри себя ветер.

Ветер, гуляющий по лабиринту моих органов.

– Я весьма поражен вашим даром.

– Не стоит благодарности, – усмехаясь, говорю я, отмахиваясь железной рукой.

– Как?

– Что «как»? – он пристально рассматривает разбросанные мои записи на столе, пытаясь найти в них смысл.