Мишутка

Александр Темной

Мишутка

Я шёл домой с работы уставший и злой. Наверное, даже собаки такими злыми не бывают. И почему люди говорят: «Злой, как собака»? Нужно говорить: «Злой, как продавец мебели»! Тогда это будет правильно.

И какого чёрта я устроился продавцом в этот магазин? «Диваны от Регины»… Более дурацкого названия и придумать нельзя. Раньше магазин назывался «Пик мебелизма». По-моему, звучит более красиво, по-мужски и с юмором, хотя я могу ошибаться. Когда-то хозяином магазина был Михаил Николаевич Пикалов. Это он принимал меня на работу, когда я пришёл из армии. Я не всегда был продавцом. Сначала он взял меня простым охранником с функциями экспедитора и сборщика. Увы, такое в наше время бывает.

Мне было трудно сидеть в углу и смотреть на посетителей, и я начал рассказывать им про мебель, всё, что знаю, когда другие продавцы были заняты. Хотя меня никто никогда об этом не просил, но чем-то мне нужно было занять себя, чтобы скучно не было, да?

Михаил Николаевич как-то зашёл в магазин после шести вечера, когда был наплыв покупателей и увидел, как я с умным видом зачёсываю молоденькой девушке про диваны, показываю, как они легко разбираются, и пригласил меня в свой кабинет. Я думал, что он меня уволит, но он предложил мне работать продавцом, а Надьку – подружку моей Машки – он уволил. Кстати, это она мне посоветовала устроиться на работу в магазин. Сам бы не допёр, да и знакомых, кроме Надьки, у меня в магазинах не было.

Понятное дело, я согласился работать продавцом. К тому же, общаться с людьми мне всегда нравилось. А если уж за это деньги платят…

А Михаил Николаевич был настоящим мужиком и директором он был отличным. Хотя, с его внешностью нужно было в боевиках сниматься, а не заниматься бизнесом. Он был двухметровым широкоплечим амбалом с волевым лицом. Очень любил женщин и выпивку. Я даже не знаю, что он любил больше, но вот выпивка его сгубила. В прошлом год, перед первомайскими праздниками, он как следует накатил со своим замом Васей, и они поехали на природу. Конечно, до природы они так и не доехали. Я, конечно, не знаю, как там всё было, но в газетах читал, что джип Николаевича где-то на загородном шоссе вылетел на встречную полосу и протаранил фуру. Разумеется, Михаил Николаевич и Вася погибли на месте. В новостях потом дня два показывали искореженную машину Пикалова и спасателей, извлекающих из груды обломков куски мяса. Страшное зрелище!

После смерти супруга и его компаньона весь бизнес подгребла под себя его жена, стареющая еврейка Регина Абрамовна. Глядя на неё, я понимаю, почему Николаевич ей изменял с молоденькими продавщицами и с проститутками. Я бы и сам такой изменял: полная, рыхлая, с вечно недовольным лицом, в очках, похожих на бинокль. Она мне всегда напоминала Нину Васильевну, которая учила меня математике с шестого по девятый классы. Это из-за неё я так математику ненавижу. И одевается Регина также безвкусно: как та математичка, всегда ходит в каких-то парашютообразных юбках, деревенских кофточках, может и цветастый платок на плечи накинуть… Тьфу!

Переименование магазина в «Диваны от Регины» – полбеды, с этим можно смириться. Но Регина уволила всех симпатичных продавщиц, заменив их прыщавыми толстухами. Она уволила даже тех, с кем её муж не спал. Но меня она почему-то оставила, хотя оклад понизила на тысячу рублей. Но я не унывал. Когда я ещё найду работу в пяти минутах ходьбы от дома? Да никогда!

Списав всё происходящее на стервозность Регины, я продолжал работать. Тогда мне было безразлично, как называется магазин, страшные в нём продавчихи или красавицы… А от тысячи рублей мне не тепло и не холодно.

Всё шло хорошо, может даже лучше, чем при Михаиле Николаевиче, но я стал замечать на себе пристальное внимание Регины. Когда я общался с клиентами, она всегда стояла где-то в сторонке и с улыбкой смотрела на меня. Глаза её, увеличенные толстыми линзами очков до невероятных размеров, как-то нездорово блестели. Иногда она проходила мимо меня и я чувствовал, как её руки «случайно» касаются моих ягодиц. Мне было от этого как-то не по себе. Да, я понял бы, если бы это делали страшилки-продавчихи. Они-то хоть молодые, но эта старая фурия…

А сегодня в обед она отправила «погулять» продавщиц, закрыла дверь на ключ, повесила на двери табличку «учёт», чего Михаил Николаевич никогда не делал, и стала приставать ко мне. Намотав на свою пухлую руку мой галстук, она толкнула меня на двуспальную кровать, а потом прыгнула на меня сверху. И слава Богу, что кровать сломалась. Это дало мне возможность вскочить на ноги и выбежать из магазина.

Сначала я хотел уйти домой и больше никогда в этот магазин не возвращаться, но потом я подумал, что нужно сначала найти другую работу, а уж потом уходить. Так и не дойдя до дома, я развернулся и вернулся в магазин. Регина смотрела на меня, как на врага народа. После того, как я починил кровать, взгляд её потеплел. Чтобы хоть как-то сгладить положение, я написал от руки записку, отнёс в кабинет Регины и положил ей на стол. В записке я написал:

«Регина Абрамовна! Я понимаю, как Вам тяжело без Михаила Николаевича. Я был бы рад вам чем-нибудь помочь, но, к сожалению, не могу, ибо сердце моё занято. Я уже третий год живу с одной девушкой, на которой хочу в ближайшее время жениться. Я так её люблю, что на других дам я даже смотреть не могу! С другими женщинами у меня просто ничего не получится.

С уважением Роман Кадочников».

По-моему, неплохо получилось. Просто, понятно и интеллигентно. В общем, отшил я её. Хоть я и раньше отшивал девчонок, но никогда не чувствовал такого облегчения. Будто камень с души свалился. Мне было хорошо. Главное – я сам собой гордился. Я даже своей подруге Машке так красиво не смог бы написать, да и зачем?

Вечером, когда я собрался домой, Регина подошла ко мне и, скрестив руки под своими отвисшими грудями, сказала:

– Прочитала я твоё письмецо, и вот, что я тебе скажу: увольняйся по собственному желанию. Мне не нужны продавцы-мужчины, у которых на меня не стоит…

Стоящая рядом продавец Наташа прыснула в кулачок и выскочила за дверь. Краска стыда залила моё лицо. Я почувствовал, как горят щёки и уши. Сжав кулаки, я подумал, что с удовольствием дарил бы кулаком по этой заплывшей жиром роже. Я бы хотел посмотреть, как она удивится и испугается, когда мой кулак врежется в рыхлый подбородок, как слетят очки и упадут на пол. А я бы растоптал их каблуком ботинка. Потом я бы рассмеялся ей в лицо…

Но я не стал этого делать. Меньше всего мне хотелось бы портить себе жизнь из-за какой-то старой дуры. Вместо этого я улыбнулся и сказал:

– С удовольствием! Заявление сегодня написать?

– Нет, – отрезала Регина. – Напишешь завтра. Отработаешь две недели, а потом вали на все четыре стороны… Инвалид ты наш!

Покраснев ещё больше, я кивнул головой и вышел из магазина. Разумеется, по дороге домой я называл Регину самыми плохими словами, какие только есть в русском языке, представлял, как я задушу её, как она съест отравленный торт или начиненную ядом пиццу, как она попадёт в аварию на своём розовом «Порше». Злость, обида, ненависть – далеко не полный набор чувств, переполнявших меня. Всё это поднялось откуда-то снизу и встало поперёк горла, готовое в любую секунду взорвать меня изнутри.

– Сука! – шептал я всю дорогу. – Чтоб ты сдохла!

Идущие мне навстречу женщины, шарахались от меня, как черти от ладана. Видать, они чувствовали полыхающую внутри меня ярость. Трудно передать словами, как мне было больно и обидно. Так меня никто и никогда не унижал. А ведь я хотел всё сделать как можно лучше, чтобы ей не было больно… Какой же я дурак! Нужно было написать заявление на увольнение и обойтись без всяких идиотских записок.

Чтобы хоть как-то развеяться, я зашёл в кафе «Бриз» и выпил двести грамм водки. Спокойная музыка, холодная водка и салат «Зимний» сделали своё дело: мне стало гораздо легче.

Когда я подходил к своему дому, меня ожидал ещё один неприятный сюрприз: напротив моего подъезда стоял чёрный «Мерседес». Проходя мимо него, я увидел свою Машу на переднем пассажирском сидении. На месте водителя сидел парень в чёрной кожаной куртке и что-то говорил Маше. Я знаю этого парня. Он живёт двумя этажами выше. Ни с кем не общается, со мной никогда не здоровается. Всем своим видом он старается показать, что он – король, а все остальные – так, мелюзга, чернь. Но что общего может быть у него и моей Маши? Я присмотрелся и увидел, что его рука покоилась на колене Маши, потом поползла вверх и зарылась под юбку.

– С-с-сука, – вырвалось у меня.

Маша улыбалась, кивала головой, а потом они стали целоваться в засос!

Меня сначала в жар бросило, а потом стал бить озноб. Сжав кулаки, я хотел открыть дверь машины, избить сначала её, потом – его, но, увидев тётю Полину, – вечно хромающий источник сплетен – которая курила на балконе, я решил пока не привлекать её внимание, а просто зайти в подъезд, сделать вид, что ничего не заметил. Как-никак, меня тётя Полина хорошо знает, а Машка ко мне переехала недавно. Придёт домой, я ей устрою…

Я даже понял, почему они это делали так нагло, не конспирируясь. Маша думала, что я уже дома, а окна моей квартиры выходят на другую сторону. Вот ведь сука, а!

Вваливаясь в подъезд, я увидел под лестницей белого плюшевого медведя. Он сидел у батареи отопления и смотрел на меня своими чёрными пластмассовыми глазками. Такой же медведь был у меня в детстве. Я называл его Мишуткой. Его мне подарил дедушка на день рождения. С плюшевым медведем я играл, боролся, общался. Иногда мне казалось, что он живой и меня понимает. Если повернуть Мишутку на бок или начать качать его, из его большого белого живота раздавался звук «Э-э-э-э!». Иногда утробный голос Мишутки я слышал из коробки с игрушками, которую я называл Мишуткиным домиком. Хотя у меня были друзья и подружки, но никто из них не мог сравниться с плюшевым медведем. Его я считал своим единственным и лучшим другом, ему я рассказывал все свои секреты. Даже спать с ним иногда ложился. Разумеется, когда мама спросила:

– Рома, хочешь братика или сестричку?

Я ответил:

– Нет, у меня есть Мишутка.

Время шло, я взрослел. На смену Мишутке пришли более взрослые игрушки, но игрушечный белый медведь неизменно сидел на комоде, глядя на меня своими чёрными глазками, будто говоря:

– Давай поиграем, Ромка!

Конечно, играть с плюшевым медведем мне уже не хотелось, но я не упускал возможности потрепать его по уху и сказать ему что-нибудь доброе, как старому другу.

– Сидишь… А я уже в школу пошёл в первый класс.

Ещё через какое-то время я мс улыбкой говорил Мишутке:

– Сегодня я на свидание с Алёнкой иду, а ты всё пылью покрываешься.

Не знаю почему, но я был уверен, что медведь меня слышит. Он живой! Моя младшая сестра Вера никогда с ним не играла, и я был уверен, что она боится его, потому, что знает то же, что и я – он живой.

Мишутка перестал быть живым, когда наш доберман Ричи оторвал мишке лапы и голову, надругался над его плюшевым телом и разбросал по квартире опилки. Именно тогда, когда я нёс на помойку то, что осталось от друга детства, я понял, что никакой он не живой. Искусственный мех, опилки и ни грамма жизни. Всё это я придумал, нафантазировал.

Но, когда я посмотрел на сидящего на грязном полу подъезда плющевого медведя, во мне снова что-то проснулось. Это «что-то» было родом из давно забытого детства. Я снова ощутил себя маленьким мальчиком, разбившим в кровь коленки. Подняв с пола медведя, я смотрел в его глаза, а потом … прижал к себе, как в детстве. Медведь был тяжелее, чем обычная мягкая игрушка. У меня создалось впечатление, что под грязно-белым мехом что-то есть. Что-то упругое и тёплое, но не опилки.

– Мишутка, ты даже не представляешь, как мне плохо…

На глаза мои стали наворачиваться слёзы. Боже мой, я забыл, когда плакал в последний раз. Медведь глухо проворчал и… обнял меня за плечи. Выкатившиеся из глаз скупые слезинки сразу высохли. Я отстранил от себя плюшевого мишку, внимательно посмотрел на него. Это была обычная игрушка, как две капли воды похожая на моего Мишутку, но что-то в этом медведе мне показалось странным. И даже не то, что он весил больше самой большой мягкой игрушки моей племянницы. Что-то было в его глазах. Это были не пластмассовые пуговки, а вполне живые глаза, смотрящие на меня в упор, поблескивающие злыми огоньками в полумраке подъезда. От медведя почему-то пахло сырым мясом. Мордочка и грудка мишки были покрыты пятнами крови. Эта кровь осталась и на моём пальто.

– Блин… – Я посадил медведя туда, где он сидел. Только сейчас я заметил на полу крысиный хвост и лапку. Маленькую крысиную лапку. Должно быть, кто-то поставил под лестницей крысоловку. Но почему так трудно убрать остатки «улова»? И нашлись ведь «добрые люди», которые крысиной кровью медведя выпачкали. – Ха-ха-ха! Как смешно! А мне сейчас пальто стирать… Свиньи!

Никто не откликнулся из полумрака подъезда, но я был уверен, что обмазать медведя кровью мог только один человек – Денис, сын Петьки с третьего этажа. Этот сорванец может всё. От пацана, способного нагадить по-крупному под дверь и нажать на кнопку звонка, от того, кто может обмазать дверные ручки собачьими экскрементами, можно ожидать любой пакости. Я ещё удивился, как он не выкрутил все лампочки в подъезде? Наверное, после того, как его поймали и пообещали вкрутить лампочку в задний проход, у него пропал интерес к электричеству. Зато его дружки разрисовали все стены маркерами, на дверях некоторых соседей оскорбительные надписи написали. Сволочи!

Войдя в квартиру, я отнёс пальто в ванную и уселся на пуфик в прихожей. Ждать долго не пришлось. Через минуту Маша открыла дверь своим ключом. Когда она увидела меня, на её щеках заиграл румянец, глаза забегали.

– Что ты тут сидишь? – спросила она меня.

– Тебя жду… – ответил я, глядя ей в глаза.

– Ну, вот я и… пришла! – Маша попыталась улыбнуться, но получилась мученическая гримаса.

– А теперь собирай своё шмотьё и вали туда, откуда пришла, – с трудом сдерживаясь, сказал я, скрестив руки на груди. Мои ладони сжимались, меня слегка потрясывало. Хотелось встать и ударить её. Но я знал, что завтра буду жалеть об этом. Я ведь человек незлой. Мне будет стыдно, что не смог держать себя в руках, дал волю эмоциям. Лучше всё сделать спокойно, чтобы потом не было угрызений совести. – Я всё видел. Уходи! Финита ля комедия.

– Что-о-о? – Её брови поползли вверх, лицо вытянулось. – Да как ты… Да он меня просто подвёз. Я не виновата, что у тебя не машины. Замдиректора сделал доброе…

– Пошевеливайся! Мне ещё пальто стирать.

– Ну, Кадочников! Ну, ты и козёл…

– А ты – шлюха, – тихо сказал я и прошёл на кухню. Там я пил чай, ел тосты и слышал, как она ходит по квартире, открывает и закрывает шкафы, плачет. Ошибаетесь, если думаете, что на моём лице играла победная улыбка. Нет. Я сам готов был расплакаться, но держался. Я ведь мужчина. Подумать только, а я ведь хотел на ней жениться! Когда она переехала ко мне от своих родителей, я был на седьмом небе от счастья. Жаль, что счастье длилось так недолго.

– Ключи я оставлю себе. Мы… я ещё за кое-какими вещами приеду.

– Валяй, – ответил я. – Только моё ничего не трогай.

– Да пошёл ты…

Хлопнула входная дверь. Одна моя рука потянулась к бутылке коньяка, вторая – к телефону. Мне нужно было увидеться с Витькой и отметить свою свободу. Ещё мне было жизненно необходимо кому-то поплакаться в жилетку. Витёк идеально подходил для роли психоаналитика, собутыльник из него тоже отличный.

Весь следующий день моя голова раскалывалась от боли. Утром я хотел побриться, но не смог этого сделать, так как руки не поднимались. И потом, я подумал, что раз работаю последние дни, пусть Регина терпит мешки под глазами, распухшее лицо и щетину. Убивать запах перегара у меня тоже не было желания.

Зато на душе было хорошо. Накануне Витька охотно выслушал мой рассказ про Регину и про Машку, почесал подбородок и сказал:

– А пошли ты всё… Не грузись! Будет у тебя и нормальная женщина, и хорошая работа. У тебя всё будет хорошо. Впереди тебя ожидают перемены… Только не пугайся их. Они к лучшему.

Сомневаться в словах Виктора у меня не было. Он всегда был прав. И дело было не в его аналитическом складе ума. Его прабабка была ведьмой. Витя верит в то, что часть её экстрасенсорных способностей передалась ему. Поэтому у него обостренное чутьё ,и он может видеть будущее. Не всегда, но может. Я, конечно, не верю ему на все сто процентов, но все его пьяные предсказания – предсказывать он может только в состоянии подпития – сбывались. Как он говорил, так и происходило. Сначала меня это удивляло, иногда пугало, а потом я привык к этому. Смущали только его слова про перемены. Я понимаю, раз мы разбежимся с Машей, без перемен не обойтись. Многое поменяется. Не нужно будет тратить свои деньги на обновление её гардероба и косметику, слушать рассказы про её тупых подружках, которые спят с богатыми «папиками». Незачем больше мириться с её глупостью, отвечать на телефонные звонки её подружек. Пусть катится на все четыре стороны! Работу я тоже сменю с огромнейшим удовольствием. Пойду работать куда угодно и кем угодно, лишь бы подальше от этой старой еврейки, страдающей буйством матки.

Непонятно только, чего мне бояться в переменах? Как бы всё не повернулось, я буду только рад что-то поменять. Всё, что произойдет дальше, меня уже не испугает.

Так думал я, когда писал заявление об увольнении. Глянув на Регину, я улыбнулся. Она отвернулась. Похоже, она и вправду запала на меня. Клюшка старая!

Весь день я работал на «автомате», ловя на себе косые взгляды Регины, Наташи и Юли. Когда в магазин заходили покупатели, я думал о том, что неплохо бы от них скорее избавиться, присесть на диван в дальнем углу магазина и поспать. Глаза просто слипались, делая меня похожим на страшного китайца. Но клиенты донимали меня весь день, а поспать мне так и не удалось.

Вечером, входя в подъезд, я услышал шум и увидел, как Денис посадил Умку на батарею и лупил его кулаками, как боксерскую грушу. Умка при этом издавал звуки, похожие на стоны. Когда медведь упал на пол, Дениска стал пинать его ногами. Мне стало жалко мишку. Он лежал на боку и смотрел на меня печальными глазами, будто прося о помощи.

– Что ты делаешь, придурок? – Я схватил сорванца за ухо и оттащил от медведя.

– Пустите меня, дядя Рома! – взвыл Дениска. – Вам что, жалко? Он ведь не ваш… Он ничейный!

– Причём тут это? – Я посмотрел Денису в глаза. – Как ты думаешь, зачем его тут посадили?

– Не знаю…

– А затем, чтобы он хоть как-то скрашивал всю эту срань, убогость. Он украшает подъезд, а такие, как ты…

– Простите, я так больше не буду!

– Да кто тебе поверит?

– Все равно это не ваш медведь! – Денис вскинул голову и посмотрел мне в глаза. – Он ничей. Я могу с ним делать…

– Нет! – отрезал я. – Мой. И я хочу, чтобы он сидел здесь, и чтобы никто его не трогал!

Сам не зная, зачем, я поднял медведя, отметив, что он стал ещё тяжелее, как ребенка прижал к себе и стал подниматься по ступенькам. Обернувшись, я поймал на себе удивленный взгляд Дениски.

– Извините…

– Ни за что!

Придя домой, я сделал с медведем то же самое, что вчера сделала с пальто. Я смочил губку пятновыводителем и тёр его, пока не убрались все пятна с мордочки, с живота и с груди. Лапы у него тоже были грязные, но их я стёр обычным мылом. Потом я посадил Мишутку – а по-другому про себя я и не мог его называть – под батарею, чтобы он высох. Глянув на него, я на мгновение увидел улыбку на плюшевой мордочке.

– Да ну… – Я потряс головой и протер глаза. Передо мной сидела обычная игрушка. Никакой улыбки. – Покажется же ерунда всякая…

В тот вечер ко мне опять зашёл Витька. Мы снимали стресс коньяком, пока его жена Марина всё не испортила. Она раза три позвонила мне на домашний телефон и пять раз звонила Витьке на мобильный. Когда коньяк закончился, и мы решили сходить в магазин за добавкой, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Марина. Её глаза метали молнии злости.

– Быстро домой! – с истеричными нотками в голосе сказала она Витьке.

– Уже иду, – плечи его поникли, он тяжело вздохнул. – Если есть праздник, его обязательно кто-нибудь испортит…

– Быстрее! – Мариша сложила руки на груди, сдвинула брови, что не предвещало ничего хорошего.

– Уже иду! – Витёк с трудом справился со шнурками на ботинках, потом повернулся ко мне. – А от медведя ты избавься.

– Почему? – не понял я.

– Есть в нём что-то… Я не знаю, что, но он опасен. На нём кровь!

– Да смыл я с него кровь, – ответил я, не удивившись словам друга. – Отнесу в подъезд, когда обсохнет!

Захлопнув дверь за Витей, я вдруг почувствовал себя не так хорошо, как пять минут назад. Голова моя кружилась, ноги подкашивались. Пока я шёл до дивана, мне казалось, что стены и мебель толкают меня, стулья сами кидаются мне под ноги, а пол притягивает к себе, как магнит. Не справившись с внезапно увеличившейся гравитацией, я рухнул на пол, так и не дойдя до дивана.

«Ну и развезло меня!» – пронеслось в моей голове. Потом глаза сами по себе закрылись, и я отключился.

Среди ночи я открыл глаза. В комнате горел свет. Я посмотрел на настенные часы. Было полвторого. Надо мной кто-то склонился, заслонив меня от яркого света, который резал глаза и вызывал резкую боль в голове.

– Витёк! Ты же ушёл…

– Я не Витёк, – послышался нечеловеческий голос. Этот голос был похож на утробное рычание.

– Что? – я приподнялся на локтях. Первое, о чём я подумал – в квартире воры. Нужно спасать своё добро и… спасаться самому. – Да как ты…

Меня повело в сторону, руки подогнулись, моя тяжелая голова упала на ковёр.

– Я тот, кого ты называешь Мишуткой…

– Что!? – Я опять приподнялся. Прямо перед своим лицом я увидел толстые кривые лапы. Взгляд мой поднимался выше, и я увидел большой плюшевый живот, голову с торчащими в разные стороны ушками. – Не может быть… Это сон!

– Думай, как хочешь! – сказал Мишутка. Его рот оказался неестественно большим и полным острых треугольных, как у акулы, зубов. Розовая полость рта и никаких опилок. Это даже был не рот, а пасть, делающая голову медведя похожей на большой арбуз, из которого вырезали большой кусок. Я разглядел красноватый язык в разрезе арбуза. Глядя на красный пластмассовый язычок, болтающийся под приплюснутым носом, я захотел оторвать его как что-то лишнее. Но медведю он, похоже, не мешал. – Есть что пожрать?

– Там, на кухне, – я хотел указать рукой, но она безвольно упала на ковёр. – В холодильнике.

– Благодарю! – Мишутка вышел из комнаты и затопал на кухню.

– Что за чертовщина? – Кряхтя и раскачиваясь, я поставил на ножки лежащий на полу стул, опёрся на него и стал подниматься на ноги. Первые шаги я сделал, опираясь на стул, потом пошёл сам, держась за стены. Чувствуя себя инвалидом, я маленькими шашками шёл к кухне, слыша, как открывается холодильник, выдвигаются полки морозильной камеры. Слышались звуки рвущихся пакетов, хруст, чавканье. Когда мне наконец-то удалось дойти до кухни, Мишутка выскочил мне навстречу и чуть не сшиб с ног.

– Спасибо! Провожать не надо. Ложись спать… друг! Тебе завтра на работу.

Не зная, что на это ответить, я смотрел на то, как плюшевый медведь с раздувшимся, как у беременной женщины, животом подходит к входной двери, в прыжке открывает замок, потом опускает дверную ручку вниз и выскальзывает в темноту подъезда.

С трудом дойдя до двери, я закрыл её на замок, долго стоял, припав к глазку. Поняв, что ничего не вижу, кроме черноты и рискую уснуть стоя, я направился в гостиную и упал на диван. Я заснул мгновенно, как только голова соприкоснулась с мягким покрывалом. Сны мне не снились.

Утром я проснулся от противного дребезжания будильника в мобильном телефоне. Не знаю почему, но раньше мелодия будильника мне нравилась, а сейчас стала раздражать.

«Нужно сменить мелодию!», – подумал я.

Голова не болела, во рту не было неприятного привкуса «кошачьих экскрементов». Умывшись, я вдруг вспомнил свой сон.

– Слишком правдоподобный для сна, – пробормотал я, направляясь в гостиную.

Я был на все сто процентов уверен, что плюшевый медведь сидит там же, где я пего оставил, но его там не было. Волосы на моей макушке зашевелились, на лбу выступила испарина. Проглотив комок слюны, я побежал на кухню. Там меня ждал ещё один «сюрприз» – пустой холодильник, картонная коробка из-под молока, плавающая в белой луже на полу, обгрызенные пельмени – островки посередине молочной лужи.

– Неплохо мы вчера погуляли! – сам с собой говорил я. – Будет, что вспомнить…

На верхней полке холодильника я нашёл обкусанный кусок масла, в хлебнице был искромсанный батон. Из всего этого я сделал бутерброд и наспех позавтракал.