Будни завтрашнего дня

– Павлик, уехала эта Примадонна?

– Да, мам. Ты где?

– Я купила все необходимое и иду сейчас к тебе. Пора домой идти. О чем вы поговорили?

– Да так, ни о чем конкретно. Правда, под конец она предложила мне поработать у неё.

– И что ты ответил?

– Отказался. Нет смысла менять одну рутину на другую… К тому же обойти Единую Тарифную систему оплаты не удавалось никому, даже Приме.

– Да она просто врала, эта регенерированная дура. Я тебя вижу, сейчас подойду.

– Может быть и врала… – Уже в отключившуюся трубку проговорил я. Матушка затарилась по полной программе – катившаяся сзади тележка поскрипывала от перегрузки. Я подхватил маму под руку, и мы чинно прошествовали к выходу, сопровождаемые удивлёнными взглядами – в наше время ходить за покупками?.. Проще заказать и получить все необходимое не выходя из дома… На улице я не торопясь перекидал свёртки, пакетики и коробочки в багажник такси, пока мама расплачивалась с тележкой.

– Садись, ма.

– Паш, а давай прогуляемся пешком! А? Мы с тобой ещё ни разу не гуляли пешком! К тому же тебе нужно освежиться. Сколько коктейлей ты выпил?

– Ну, ма… Я уже довольно большой мальчик!

– Тем более!

И мы пошли. Я отправил такси с грузом домой, предварительно оплатив поездку, подхватил маму под руку и мы не спеша двинулись вдоль здания вокзала по направлению к дому.

– Кстати, Паша, а ты знаешь, что это здание – точная копия Николаевского вокзала из Старого города?

– Николаевского? А в честь какого Николая он так назван?

– Не помню, кажется в честь императора Николая Первого, который основал русскую железную дорогу. Тогда поезда ещё не ездили под землёй и топливом служили обыкновенные дрова. А локомотив назывался "паровоз"!

– Почти как "пароход" в нашей книге.

– Да, Грин был моряком и плавал на пароходах. Тогда ещё не было дурацкого запрета плавать по Океану. А паровозы бегали по стальным рельсам почти также, как сейчас бегают современные поезда по антиграву.

– Вот грохоту–то было!.. Мам, а что стало со Старым городом? Ну, когда все перебрались жить сюда, под Купол?

– Не знаю, наверное, разрушился со временем. Хотя, конечно, глупо было бросать памятники, дворцы, Петропавловку на произвол судьбы.

– Но ведь их же тоже перенесли под Купол!

– Навряд ли, скорее всего это просто копии…

Мама замолчала. Наверное, ей было жаль Старый город, несмотря на его неустроенность. У нас сохранились старый открытки с видами Санкт–Петербурга – того Санкт-Петербурга. Узкие заасфальтированные улицы, опутанные проводами, в которых запутается первый же флаер. Нелепые коробки блочных домов и чахлая растительность на узких газонах. Никаких систем коммуникаций, кроме самых примитивных, даже телесигнал получали не по кабелю… Зимой в этом городе шёл мокрый снег, летом постоянно шли дожди – люди ещё не умели управлять погодой. И все–таки в Старом городе осталось что-то такое, чего маме не хватает здесь… Москве повезло больше – Купол накрыл добрую половину Старого города, включая Кремль…

– Павлик, посмотри!

– Что?

– Глянь вон туда, за деревья!

Я послушно уставился на ничем не примечательные берёзки. Ничего особенного, на углу Невского и Садовой рощу эвкалиптов посадили – под Куполом и не такое возможно…

– Тебе ничего не кажется странным?

– Н-нет. Хотя…

Наконец–то и я увидел: берёзы, стоявшие позади, не шевелились.

Вообще.

– Пойдём, посмотрим, ма?

– Вообще–то, домой давно пора. И ты голодный, наверное…

– Не, не голодный. Мы только посмотрим, а потом я такси вызову, хорошо?

– Ну, хорошо, только недолго…

Берёзки оказались голограммой – самой примитивной, даже не очень-то старательно прорисованной. Видимо, от вокзала ещё никто не ходил домой пешком, а из быстро мчащегося флаера такой пустяк, как не прорисованная листва, заметить нереально.

– Пашка, ты слышишь?

– Листья шумят…

– Нет, это не листья, это… Куда ты?!

А я никуда, просто пошёл сквозь эту "растительность". Ощущение – словно входишь в плотный желтоватый туман. Непривычно, но несмертельно…

– Пашка, где ты там? Немедленно назад!

– Мама!!! Река!!!

Голограмма кончилась внезапно, словно занавес раскрылся, и я увидел стенку Купола – стальные толстенные стойки с прозрачным пластиком между ними. А за стеной бушевал ветер! Деревья, дикие и не прилизанные садовниками разномастные липы, клёны, дубы, берёзы склонялись под ударами шквального ветра. А дальше, за деревьями – я столько воды сразу даже на картинке не видел! Под Куполом вокруг Петропавловки не Нева, а сплошная иллюзия спокойно текущей реки. А тут!.. Река вздыбилась громадными волнами, на которых качались белые птицы.

– Чайки…

Я оглянулся – мама стояла рядом и зачарованно смотрела т у д а, не замечая бегущих по щекам слез…

– Мам, что это?

– Это Нева, Пашенька. А там дальше – Старый город. Вон, видишь вдалеке мост через реку, а рядом с ним дома…

Я жадно всматривался в серые пятна домов, в висящую над Невой ниточку моста и никак не мог поверить, что действительно вижу все это. Казалось, что все это сон и сейчас меня разбудит незатейливая мелодия будильника…

Тр–рах!!! Старое дерево, не выдержав напора ветра, надломилось и рухнуло на стену Купола. Пластик хрустнул, и возле стойки образовалась узкая щель. Меня обдало струёй холодного, какого-то чужого воздуха – с мелкими брызгами воды и странными запахами. Я дышал и не мог надышаться этим странным, не профильтрованным и, наверное, опасным воздухом. Сам того не замечая, я подходил все ближе к щели. Она оказалась не такой уж и маленькой – метра полтора в высоту и около полуметра в ширину.

– Смотри, мам, я могу пролезть туда.

– Не надо, сынок, вдруг это опасно?

– Да ничего страшного! Смотри!

Я лихо протиснулся в щель и почему–то возникло ощущение, что я попал д о м о й.

– Мам, иди сюда!

Ветер заглушал мои слова, но мама услышала и кое–как пробралась ко мне. Сразу зябко поёжилась – здесь климат не регулировался и было довольно холодно. Но сразу лезть обратно под Купол я не хотел.

– Мам, пойдём к реке! Ну, пожалуйста!

– Идём, только куртку застегни, простудишься.

Вы когда-нибудь трогали воду? Не ту жалкую струйку, текущую из крана, а огромную бурлящую груду воды, которая называется "река"? Я лежал на каменном парапете пузом вниз и вода, холодная и настоящая, окатывала меня брызгами и хватала мои руки.

– Пашка, ты же весь промок! Вставай сейчас же!

– Да пустяки, мам, сейчас просохну!

– Идём, уже темнеет!

Действительно, вокруг заметно стемнело. Странно, ведь ещё только шесть часов… Ах да, ведь сейчас осень, под Куполом наверняка искусственное освещение включают! Я оглянулся – так и есть, громада Купола мягко светилась изнутри.

– Подожди, мам, давай ещё чуть-чуть постоим! Или нет, давай пройдёмся к мосту!

– Ты с ума сошёл, до него не меньше часа идти!

– Ну и что, все равно я завтра выходной!

– Но ты же весь мокрый, простудишься!

– Да ерунда! Сейчас такая медицина, что мёртвого поднимут и петь заставят, – вспомнил я слова Примы.

Почему-то мама согласилась – наверное, ей не меньше меня хотелось подойти поближе к Старому городу. А город оказался ближе, чем мост – первый дом мы увидели минут через десять. Серая, составленная из маленьких прямоугольных камней, коробка, уныло смотрела на нас пятью рядами тёмных окон. Из-за него выглядывали ещё два таких же дома, а дальше начиналась неширокая улица – с провалившимся асфальтом и буйной зеленью по бокам. Мы прошли мимо дома – изнутри пахнуло сыростью и плесенью – и пошли по улице, обходя трещины и провалы.

– "Промтовары"… "Молоко"… "Дальневосточный проспект"…

Дома стали нас окружать, появились высокие девятиэтажные монстры, от проспекта в сторону реки убежала маленькая улочка, впереди виднелась ещё одна, пошире…

– Мам, смотри – кинотеатр…

– А вон там – библиотека! Пойдём, поглядим?

Здание библиотеки ничем не отличалось от домов с магазинами – такая же пятиэтажная коробка с огромными окнами первого этажа. Некоторые стекла разбиты, дверь нараспашку… И запах, унылый запах заброшенности и запустения.

– Пойдём отсюда, мам, все равно темно, ничего не разглядим…

– Подожди–ка… – Мама протянула руку к беленькой коробочке на стене. Щёлк! – и под потолком зажглось несколько тусклых лампочек.

– Вот и разглядим теперь что тут есть! – рассмеялась мама и пошла вглубь большого зала, заставленного стеллажами.

– Как ты догадалась, ма?

– Я где-то слышала, что Старый город и Купол подключены к одной энергосети. Иди сюда, посмотри!

Я прошёл за стеллаж и обомлел – по полкам были разбросаны книги (настоящие, не электронные!), штук двадцать! Один коллекционер, увидев наш томик Грина, сперва дар речи потерял, а потом целый год уговаривал продать книгу за сумасшедшие деньги. Затащить бы его сюда – наверное, с ума бы сошёл…

– Ты только посмотри – "Сказки" Шварца! А это? Артур Конан Дойль, "Записки о Шерлоке Холмсе"! Боже мой, Диккенс!

– Пойдём, мам…

– Подожди, лучше поищи какую-нибудь коробку или мешок. Нельзя же так просто бросить книги!

– Давай сложим их на стеллаже и заберём на обратном пути. Они столько лет пролежали здесь, пусть полежат ещё немного.

Мама нехотя выпустила обтрёпанный том с полуистлевшей обложкой и побрела к выходу.

– Пойдём, мам, может быть найдём что-нибудь, чтобы сложить книги!

На улице совсем стемнело, ветер совсем стих и на небе появились первые звёздочки. Из-за домов возвышалась светящаяся гора Купола, а из-за неё медленно выплывала луна.

– Господи, до чего же красиво!.. Пашка, ты знаешь, мне часто снился именно такой вот вечер!

– Берегись!

Я не успел удивиться незнакомому голосу, как чья–то сильная рука втолкнула меня в дом – другой, тоже пятиэтажный, но без магазина внизу. Я больно ударился о стену, тут же в меня впечаталась мама, следом влетел незнакомец и с треском захлопнул за собой дверь.

– Тихо! Пригнитесь!

Часть двери когда–то была застеклена, теперь же на месте стекла была квадратная дыра. Сквозь эту дыру я увидел медленно летящий флаер, обшаривающий лучом света пустые дома.

– Не высовывайся, засекут!

На мгновенье луч прожектора мазнул по двери, высветив нутро дома и едва не зацепив мою ногу.

– Быстро в подвал! – слабенький луч карманного фонарика выхватил из тьмы лестницу, ведущую куда-то вниз. Я послушно скатился по ступенькам, помог спуститься маме, тут же спрыгнул сверху высокий бородатый мужик:

– За мной! Они сейчас поймут что к чему и полезут следом!

– Послушайте… – попробовала было возмутиться мама, но мужик схватил её за руку:

– Потом! Сейчас нам нужно уйти подальше отсюда! Поверьте, так будет лучше!

Шли мы очень быстро и довольно долго. Плутали между толстыми трубами и протискивались в узкие проходы, поднимались наверх, перебегали через дворы и вновь спускались в подвалы. Дома, такие похожие издали и столь различные вблизи, сменяли друг друга. Я шёл последним и только диву давался – мама словно помолодела. Я давно уже выдохся и обливался потом, а матушка бодро шла за незнакомцем, изредка подбадривая меня.

– Терпи, паря, – хриплым басом проговорил бородач. – Лучше сейчас полчаса побегать, чем потом в "дурке" полжизни просидеть!

Наконец мы оказались в громадном дворе, посреди которого стояло небольшое каменное строение с табличкой "РЭУ–5" на двери.

– Ну вот, теперь можно и отдохнуть немного, – прохрипел незнакомец, затаскивая нас внутрь и запирая за собой дверь. Мы прошли в одну из маленьких комнатушек, щёлкнул выключатель и под потолком засветилась жёлтая допотопная лампочка.

– Располагайтесь, – кивнул бородач на пару продавленных кожаных диванов.

Я тут же свалился на ближайший – сил уже совсем не оставалось. Мама села рядом, насторожённо глядя на бородача.

– Скажите, а что все это значит? Почему мы бежали? И кто вы такой?

– Зовут меня Андреем Сергеевичем, я житель Санкт–Петербурга – настоящего Санкт–Петербурга. А бежали мы потому, что выходы из-под Купола в Старый город не только не приветствуются, но и наказываются. Вот что, нам тут придётся пересидеть с пару часиков, поэтому предлагаю заварить чайку. Не возражаете? Ну и отлично.

Андрей Сергеевич вышел за дверь. Я оглядел комнату – кроме двух диванов в ней стоял письменный стол, книжный шкаф и три разномастных стула. Окно комнаты было тщательно завешено тяжёлой чёрной шторой.

– Вот, сейчас включим чайник и через десять минут прошу к столу!

Чайник, блестящая стальная посудина, был торжественно установлен на столе и включён в розетку. Вокруг него появились стеклянные бокалы с ребристыми стенками – "стаканы". Из шкафа Андрей Сергеевич вытащил пару тарелок – старинных, из фаянса. Потом из кармана просторной куртки выудил знакомые бумажные пакеты – точно такие же, с логотипом Межконтинентальной подземной дороги, я отправил домой в багажнике такси… Раскладывая аппетитные пирожки и бутерброды, Андрей Сергеевич продолжал:

– Вы думаете, что Купола стали строить ради простых людей? Как бы не так! Под Куполом гораздо легче людьми управлять! Можно решать кому кем работать, придумав Аттестацию. Можно заранее определить уровень доходов каждого конкретного человека, создав Единую Тарифную Сетку. Можно подкорректировать историю, искусство, природу… Каждый имеет свою пайку – в зависимости от тарифа, каждый должен проработать сорок пять лет и прожить не меньше восьмидесяти, но и не больше ста десяти лет. А чтобы, не дай Бог, народ обратно из этого руколепного рая не побежал, ему страшненькие сказочки будут рассказывать – дескать, за стеной Купола вредные бактерии, страшные болезни, отравленный воздух! А уж если и это не помогает, то сбежавших нужно объявить сумасшедшими.

– Значит, вы – сумасшедший? – пролепетал я.

– Паша! – ахнула мать. – Как тебе не стыдно!

– Ну а как же, конечно сумасшедший! – усмехнулся Андрей Сергеевич. – А теперь и ты, Павлик, и вы, уважаемая…

– Вера Александровна.

– …уважаемая Вера Александровна, тоже стали сумасшедшими. Привыкайте к этому, как и к мысли, что вернуться назад вы уже не сможете. Точнее, сможете, вот только вместо вашего дома вас будут ждать одиночные палаты в одном из изоляторов. Ведь только психи могут удрать из-под Купола, где всегда замечательный климат и каждому гарантирован кусок хлеба сюда, в Старый город. Только психи могут вообразить себя художниками и поэтами вопреки вердикту Комиссии.

– Но мы не хотели бежать, просто так случилось… – Мама растерянно глядела на меня, словно я мог что–то изменить.

– А, кстати, как это у вас получилось?

Пока мама рассказывала, чайник зашумел, из носика пошёл пар – вода вскипела. Андрей Сергеевич бросил в стаканы кубики концентрированного чая, залил кипятком и пригласил нас к столу. Только теперь я понял как сильно проголодался! Мгновенно проглотив первый бутерброд, я потянулся за вторым и тут из моего кармана выпал телефон. Увидев трубку, Андрей Сергеевич побледнел:

– У вас у обоих телефоны? Что же вы молчали! Давайте сюда, живо!

Схватив трубки, он выскочил из комнаты. Его сапоги гулко прогрохотали по коридору, потом хлопнула входная дверь. Вернулся он минут через пять, тяжело дыша:

– Быстро допивайте чай, отсюда надо уходить! – Он одним глотком выпил остывший чай, смахнул недоеденную снедь в пакет и опять выскочил в коридор. Мы последовали за ним. На улице Андрей Сергеевич притормозил:

– Смотрите! Вон там, над крышами!

Я проследил за рукой – вдалеке виднелись освещённые контуры флаеров, которые приближались к нам.

– Они посылают кратковременные импульсы на ваши телефоны и пеленгуют место их нахождения. Я слегка сбил их с толку, но когда они найдут ваши трубки, то обшарят все вокруг. Идёмте!

На сей раз нам повезло больше. Минут через двенадцать быстрой ходьбы, когда я опять начал задыхаться, Андрей Сергеевич вдруг свернул к ряду низеньких строений из железных листов. Открыв одно из них, он юркнул внутрь, почти сразу что–то загрохотало и наружу выкатилась странная повозка.

– Боже, "Москвич"! – Воскликнула мама. – В точности как у моего деда!

Ничего общего с шикарным каром эта телега не имела – металлическая коробка нелепой формы и весьма задрипанного вида. Но когда мы уселись и машина рванула с места, я был поражён мягкости хода. "Москвич" вырулил со двора на улицу и резко прибавил ходу. Впереди заплясало светлое пятно – Андрей Сергеевич включил фары.

– Не боитесь?

– Чего?

– Ну, что по свету фар нас заметят не боитесь?

– Рискованно, конечно, вот если бы на часик попозже выехать, тогда они уже к нам не суются. Ладно, Бог не выдаст – свинья не съест. Если повезёт, то через полчаса будем там, где нас найти им будет нелегко.

Машина петляла по улицам, затем выскочила к реке и помчалась по набережной. За окнами мелькали тёмные силуэты домов и деревьев, впереди вырастал знакомый шпиль Петропавловки – права была матушка насчёт копии. А машина свернула на мост и покатила куда–то в центр, мягко покачиваясь на неровностях дороги…

– …Силён спать, богатырь!

Я с трудом открыл глаза – машина стояла во дворе старинного дома, двери были распахнуты, салон освещала маленькая лампочка, а Андрей Сергеевич, улыбаясь, тряс меня за плечо:

– Просыпайся, паря! Приехали!

Мама уже ждала меня снаружи. Я тут же выкарабкался из "Москвича" и осмотрелся.

– Смотри, Паш, такие дворы назывались "колодцы".

– Совершенно верно, а дома назывались "доходными", – Андрей Сергеевич захлопнул дверки машины и открыл тяжёлую дубовую дверь ближайшего подъезда. – Добро пожаловать в наш дом.

Сразу за дверью нас встретила маленькая девочка лет десяти. Увидев Андрея Сергеевича, она расцвела в широкой улыбке:

– Здрасьте, дядя Андрей!

И тут же уставилась чёрными бусинками глаз на меня:

– А ты новенький? С нами жить будешь?

– Наверное…

– С нами, Маришка, с нами. Идёмте, вон лифт.

Широченный подъезд был освещён несколькими светильниками, в углу стояла большая деревянная посудина, в которой росла карликовая пальма. Прямо напротив двери поднималась широкая мраморная лестница, а рядом высилась железная клетка старинного лифта. В одной старой комедии я видел такой лифт, в котором двери открывались вручную, но никак не ожидал, что когда–нибудь сам прокачусь на таком лифте! Бодро гудя и чем–то щёлкая, лифт поднял нас на четвёртый этаж. Мы очутились на площадке с четырьмя дверями.

– Милости прошу в нашу квартиру! – распахнул одну из них Андрей Сергеевич. – Сегодня вы переночуете у нас, а завтра подумаем, где и как вам жить.

Через час я, накормленный до отвала ароматнейшей ухой, лежал на шикарной и невероятно уютной тахте. Сквозь наваливающуюся дремоту я слышал похрапывание Андрея Сергеевича, лежащего на соседнем диване и приглушённые голоса, доносящиеся из соседней комнаты – мама о чем–то расспрашивала жену Андрея, Любу. Я засыпал, оглушённый массой впечатлений этого дня, начинавшегося так обыкновенно и так внезапно изменившего всю мою жизнь. Я ещё не знал где мы с мамой будем жить, не решил чем буду заниматься, но я твёрдо знал – теперь свою судьбу я буду решать сам.