- -
- 100%
- +
Байки старого слесаря
Кто читал "Тополиную рубашку" Крапивина, наверняка помнит описание многоуровневых снов. Этой ночью в такой сон угодил я сам.
"Ленинец", цех 116. И – Юрий Викторович Парфёнов… За своим верстаком, что-то мастерит. Я у другого верстака, ряда через три, болтаю с Олегом Ивановым, моим первым и единственным тренером по пинг-понгу. Время, видимо, ближе к обеду, потому что я в "низком старте" – готов мчаться в столовую, занимать место у раздачи. Наша обычная практика была: я занимал места на нас четверых, иначе сорока минут на обед не хватало, вперёд пролезали орлы из "сто семнадцатого". Благо их двери аккурат напротив столовой, а нам с четвёртого этажа еще спуститься надо было…
Юру (никогда не звал его по имени) вижу хорошо, он изредка поднимает голову – за моей спиной часы висят. И тут до меня доходит, что я давно в этом цехе не работаю, что Юра много лет как похоронен на Волковом кладбище и всё это сон. И – просыпаюсь?
Опять "Ленинец", снова цех 116, только место другое: небольшой коридорчик рядом с моей бывшей кладовой. Бывшей, потому что я работаю в другом цехе… Мимо проходит тётя Лена Торлина, фрезеровщица. Глаза заплаканы. Я спрашиваю про Юру – неужели правда умер? Тётя Лена, сквозь плач, говорит, что Юра сам себя убил… Всё это настолько дико, что я разом вспоминаю: ведь я много лет уже не работаю на "Ленинце"! И тётя Лена умерла задолго до Юрия Викторовича. Мне об этом сообщил наш бывший профсоюзный вожак Андронов, которого я в девяносто восьмом случайно встретил возле метро. И – просыпаюсь?
В своей квартире на проспекте Большевиков. Лежу в кровати, пытаюсь осмыслить увиденный сон, вспоминаю голос Юриной вдовы по телефону. Чтобы Юра мог пойти на самоубийство? Бред, дурацкий сон.
И тут меня окончательно будит кот. Я в своей квартире на улице Новосёлов, где живу больше десяти лет. На часах половина седьмого и скоро меня должен разбудить выполняющий функции будильника телевизор…
Начни сначала
До шестнадцати лет я, как и все нормальные дети, сперва мечтал стать космонавтом, потом знаменитым хоккеистом, после всерьёз увлекся кукольным театром и надеялся поступить в театральный институт. Если бы мне тогда сказали, что вместо театрального я попаду в ПТУ и стану слесарем, то без преувеличения – я был бы в ужасе. Ну не годился я в слесари ни по характеру, ни по призванию, ни по здоровью. Какой я тогда был? В четырнадцать лет мне никто не давал больше двенадцати. Вечно болеющий, худющий до прозрачности, с маленькими "музыкальными" руками. Этими руками на скрипке пиликать, а не молоток держать! До середины пятого класса я на уроки труда попадал раза три, не больше. И все три раза в столярку. Если по дереву я еще хоть что-то сделать мог, то как работать с железом вообще не понимал. Но рано или поздно свидание со слесарной мастерской должно было случиться. В один прекрасный день, после очередного ОРВИ, я попал в совершенно незнакомую для меня атмосферу – железные верстаки, незнакомые инструменты, трудовик чего-то непонятное бормочет… К счастью, сосед по верстаку перевел задание на русский – взять квадратный лист металла, разметить и просверлить четыре отверстия согласно схеме на доске.
Взял линейку, взял чертилку – кусок закалённой проволоки с заточенным остриём, нацарапал разметку. Зажал железку в ручных тисках, потопал к станку. Мне пальцем у виска крутят: накернить надо!
Теперь-то я знаю, что для того, чтобы сверло не елозило по металлу, в железке надо сделать небольшое углубление, иначе говоря керн. Для получения керна используется кернер, толстый металлический штырь, заточенный с одного конца. Процесс накернивания угадывается по форме инструмента – ставишь острым концом в нужную точку, по пятке (тупой стороне) керна тюкаешь молотком. Готово!
Не завидуйте, это я сейчас такой умный. А тогда я понятия не имел, как этот керн выглядит. Подошел к шкафу, выудил круглый заостренный стержень, вернулся к верстаку, примериваюсь тюкнуть первый керн. А мне орут "Положь надфиль, два!"… Ну да, я вместо керна взял круглый надфиль и пытался им накернить разметку.
Прошло время. После восьмого класса я успешно вылетел в ПТУ и пришел на заводскую практику. Первым же делом узнал, что в качестве кернера все слесари цеха используют круглые надфили с заточенным кончиком.
Забудь!
Кажется, у раннего Задорнова был рассказ "Дневник молодого специалиста". Там каждый новый этап его жизни начинался со слов "Забудь всё, чему тебя до этого учили!".
Первыми словами, которыми меня встретили в ПТУ, было "Тут тебе не школа!". После чего коротко, но подробно объяснили, что я теперь вливаюсь в славную семью советского рабочего класса и, значит, становлюсь взрослым членом общества. А это значит, что пора забыть детские забавы, отныне всей моей жизнью будет править трудовая дисциплина. Правда, чем трудовая дисциплина отличается от обычной, объяснить не смогли.
Видимо, в полном соответствии с трудовой дисциплиной первого сентября не удалось найти свою фамилию в списках групп, хотя перечитал вывешенные листки вдоль и поперёк. Рядом со мной столь же безуспешно пытались найти себя ещё человек сорок, что несколько успокаивало.
Тем временем торжественная церемония начала нового учебного года уже набирала ход. Директор училища что-то там вещал про очередное поколение советских рабочих, из динамиков пели про заводскую проходную, что в люди вывела… Без малого полсотни человек были чужими на этом празднике жизни.
Наконец нарисовался субъект лет пятидесяти с хвостиком. Мелкий, тощий, в очках и с татуировкой "Толя". Представился Анатолием Николаевичем, сказал, что он мастер группы 622, список которой он сейчас зачитает.
– Афонин!
– Я! – Белобрысый парнишка поднимает руку.
– Давыдов!
– Здесь… – отзывается парень рядом со мной.
Десяток фамилий, десяток откликов.
– Кабиров!
– Я! – Высоченный красавец-брюнет, по которому театральный институт плачет и все девки сохнут.
Ещё десяток фамилий.
– Уткин!
– Я! Здесь! – Сразу два голоса. Один, ясное дело, мой, второго Уткина я не вижу.
Анатолий Николаевич тупо смотрит в бумажку. Что в толпе может быть два человека с фамилией Уткин в его мозгу никак не умещается.
– Уткин Д.! – кривясь словно от мучительной боли читает мастер.
– Я-а! – Теперь вижу мелкого пацана в противоположном углу.
– Уткин С.? – удивленно читает следующую строчку в списке Анатолий Николаевич.
– Здесь. – Облегчённо выдыхаю я.
Мастер тупо смотрит сперва на меня, потом на моего однофамильца.
– Братья, что ли? – вслух размышляет наставник.
– Нет! – Кричит Уткин Д.
– Даже не однофамильцы, – сдуру добавляю я. Бородатая хохма вгоняет Анатолия Николаевича в ступор. Он медленно елозит пальцем по бумажке, сравнивая написание двух фамилий.
– Уткин?.. Уткин… Не братья, не однофамильцы… Уткин… – бормочет мастер под сдавленный гогот пацанов. Так ничего не поняв, Анатолий Николаевич дочитывает список. Всего нас двадцать четыре раздолбая, которым через десять месяцев предстоит стать слесарями механосборочных работ.
Если бы я тогда знал в какое дерьмо меня занесло!..
Первая пара, как сейчас помню, была "Спецтехнология слесарного дела". Преподавательница по совместительству оказалась нашим классным руководителем. Такая двойная ответственность – на уроках теории за нас отвечал классный руководитель, а на практике уже знакомый нам Анатолий Николаевич. Классная оказалась тётка, наша классная. В смысле, учиться у неё было легко и вне уроков можно было поболтать о жизни. Вот только я до сих пор не понимаю, на кой чёрт мы зубрили таблицу допусков и посадок, ежели эта самая таблица висела в каждом цеху?
От практических занятий в мастерских училища толку тоже было немного. До самой заводской практики мы при помощи напильников пытались изготовить металлическую часть молотка. Занятие столь же бесполезное, сколь и нудное. Все, включая преподавателей, ждали января, когда должна была начаться производственная практика. Но до этого группу крепко тряхнуло.
ТУ-3, как нам сказали в самом начале года, было базовым училищем "Ленинца". Про "Ленинец" мы тогда ничего не слышали, потому что завод секретный. Поэтому в группы с трёхгодичным обучением отбор был на уровне хорошего института. И я очень жалею, что из-за моего гломерулонефрита меня медики не пустили на курсы радиомонтажников. Куда, кстати, попали двое моих одноклассников, Виталька Колмаков и Сашка Ульянов. Но при наборе десятимесячных групп система дала сбой, набрали самый натуральный сброд. Практически за каждым были приводы в милицию, большинство пацанов уже выпивали, трое были алкоголиками. Были и такие, кто попробовал наркоту. Не курил в группе я один.
Естественно, мелкие происшествия случались почти каждую неделю. То во время обеда кто-нибудь из запойных лосьона "Огуречный" накушается. А то по пьяни решит с Анатолием Николаевичем отношения на кулаках выяснить. На эти "шалости" руководство училища даже внимания не обращало. Серьезное ЧП произошло в начале ноября, во время урока информатики. Красавец Кабиров наглотался какой-то дури и в состоянии наркотического опьянения решил повеситься на лестничной площадке. К счастью, неудачно. Приехали медики, вынули оболтуса из петли, зафиксировали на носилках, поскольку Кабиров норовил разбить головой стекло "скорой".
После этого случая группу долго шерстили, мастеру и классному руководителю всыпали по первое число. Тут же начали составлять списки кого куда на практику отправлять. Из трёх групп, это порядка восьмидесяти человек, на "Ленинец" попало пятеро. Остальных распихали по заводам Ленинграда, где требования к чистоте анкеты были не столь строги.
И наконец-то январь, первый день производственной практики. Временные пропуска, Анатолий Николаевич долго плутает в коридорах "Ленинца" в поисках цеха 116. Знакомимся с бригадиром. Николай Александрович, низенький коренастый мужичок лет пятидесяти. Морда плутовская, улыбчивая. Первые же слова:
– Забудьте всю ту чушь, которой вас в училище нагрузили.
Обнадёживающее начало.
Переодеваюсь в халат. Полагающийся по технике безопасности берет прячу в карман, поскольку успел заметить – никто на участке головных уборов не носит. Николай Саныч выделяет мне верстак рядом со своим, по соседству устраивается Деня Афонин. С начала сентября Деня, как ярый знаток и поклонник тяжёлого металла, успел отрастить хайр до плеч, чем изрядно бесит нашего Анатолия Николаевича.
– Уткин, Афонин! Почему не в беретах?
Мастер, лёгок на помине. Деня на Анатолия Николаевича давно уже не реагирует, предпочитая отмалчиваться. Оно и правильно, дураку что-то объяснять бесполезно, но я этого ещё не понимаю.
– Анатолий Николаевич, так ведь все без беретов…
– А если все из окна прыгать будут? Немедленно надеть берет!
– Дома забыл, – вру я, только чтобы отвязаться.
– Чтобы завтра был в берете! Афонин, тебя тоже касается!
Мастер удаляется, надутый как индюк от сознания своей значимости. Николай Саныч задумчиво смотрит ему вслед:
– Чему вас мог научить этот полудурок?
Вопрос явно риторический.
Первым делом обзаводимся самым необходимым инструментом. Измерительные инструменты нам пока не доверяют, выдают комплект надфилей и по паре молотков. Логика простая – ежели практиканты что и сопрут, то этим инструментам в базарный день грош цена. Николай Саныч тут же показывает, как из круглого надфиля сделать кернышек, заодно и навыки работы с точильным станком получаем. Остаток дня работаем дятлами: бригадир приволок кучу заготовок с уже нанесённой разметкой, мы с Денисом керним точки под сверление. За один рабочий день узнали больше, чем за четыре месяца обучения в ПТУ…
На следующий день Дениса почему-то нет, я один. Николай Саныч подсовывает мне кучу алюминиевых пластинок. Для химической лаборатории нужны пробники – листочки металла, на которые будут наносить всякие покрытия и краски. Задача: просверлить отверстие диаметром два миллиметра и отзенковать. То есть, снять острую кромку. Работа не требует точности, никого не волнует, если отверстие будет чуть больше и просверлено чуть левее или правее. Мне на верстак ставится миниатюрный сверлильный станочек, я быстренько осваиваю заточку сверла под мягкие металлы и начинаю сверловку. Теория как обычно расходится с практикой. По совету Николая Саныча снимаю стружку со сверла просто пальцами. Алюминий мягкий, стружка тоненькая. Двигатель сверлильного станочка слабый, остановить рукой может даже такой заморыш как я. Получить травму при всех этих вводных совершенно нереально.
Но нарисовавшийся у меня за спиной Анатолий Николаевич так не считает. В его примитивном мозгу фиксируется комплекс нарушений техники безопасности. Берет опять не надел. Патрон станка закручиваю рукой, а надо ключом. Заготовку держу в руке, а должен крепить в тисках. И (о, ужас!) стружку я снимаю пальцами, а должен специальным крюком.
– Где крюк?
– Нету…
– Бардак! – Злобно лает мастер и уносится. Через минуту бежит обратно, тащит с токарного участка громадный крюк. Снимать им стружку с двухмиллиметрового сверла все равно, что ломом в зубах ковырять. Но до мастера это не доходит.
Николай Саныч, до этого копошившийся в утробе какого-то хитрого механизма, наконец замечает мастера, ошалелого меня и громадный крюк, который занимает половину верстака.
– Это зачем?
– Стружку снимать… – Вздыхаю я. Мол, я знаю, что идиотизм, но как это объяснить нашему кретину?
– Кто принёс?
– Я принёс! – Тявкает Анатолий Николаевич. – Так положено по технике безопасности!
Николай Саныч долго и пристально всматривается в лицо мастера. Сделав соответствующие выводы, говорит медленно, не повышая голоса, чеканя каждое слово:
– Сейчас парни работают в моей бригаде. Ответственность за их безопасность несу я. И мне решать каким инструментом, в какой спецодежде им работать. Понятно?
– П-понятно… – Растерянно блеет сдувающийся будто лопнувший шарик Анатолий Николаевич.
– Раз понятно, – понижает голос Николай Саныч, – тогда вали отсюда!
Мастер краснеет, бледнеет, с минуту беззвучно хлопает ртом. Потом срывается с места и улепетывает так, словно ему дали хорошего пинка.
Николай Саныч забирает у меня с верстака крюк.
– Этим крюком не стружку, а таких вот мастеров снимать надо.
Дипломированный специалист
Не знаю, как в других училищах, а в нашем ТУ-3 кроме сдачи теории предполагалось написание дипломной работы с описанием процесса изготовления нужной в народном хозяйстве штуковины. И саму штуковину сотворить в точном соответствии с описанным процессом.
Нашей группе поручили сборку платы элементов для управляющего модуля лифта. Согласно Техническому заданию плата изготавливалась из текстолита либо гетинакса толщиной 50 миллиметров. Если есть линейка под руками, то отмерьте пять сантиметров и держите перед глазами. Чтобы будущие слесари ничего ненужного не выдумали, нам показали эталонный диплом, с которого предложили списать текст. Эталон начинался с фразы:
"Гетинаксовая плата размером 400х250 вырубается из листового текстолита толщиной 50 миллиметров посредством гильотинных ножниц".
Как из листа текстолита получить гетинаксовую плату я не знаю до сих пор. А по технологии нужно пояснить. Принцип работы станка под названием "ножницы гильотинные" точно такой же, что и у обычных ножниц, которые есть в каждом доме. Режут они не потому что острые, а потому что лезвия плотно примыкают друг другу. Хорошими ножницами разрезать лист бумаги проще простого. Но ежели начать ими резать засохшую вафлю, то будет море крошек и криво разломанная вафелька. А если перестараться, то и ножницы сломать недолго.
Теперь представьте вместо вафельки пятисантиметровый лист текстолита, а вместо обычных ножниц станок. Результат будет точно такой же.
Но диплом-то делать надо. Я попёрся на заготовительный участок, там тётки мне популярно объяснили: текстолит такой толщины режут на механической пиле, станок марки такой-то. Я с этими знаниями помчался к мастеру группы – так и так, нельзя текстолит рубить, пилить надо. А мне в ответ: "пиши рационализаторское предложение".
Я не нашёлся что ответить. И до сих пор не знаю какими цензурными словами высказать то чувство глубокого охерения. Технология десятилетиями применяется, станки старше меня, есть на этот счёт все необходимые ТУ. А мне мастер производственного обучения предлагает писать рацпредложение.
В итоге диплом я так и не написал. И не я один, из трёх групп только один парень полностью сдал всё как надо и получил третий разряд. Остальные раздолбаи, включая меня, мирно топали в соседний строймаг, покупали набор гаечных ключей и обменивали их на диплом.
Правильно потом бригадир Николай Александрович сказал: в путяге только время потерял, надо было прямиком на "Ленинец" двигать, учеником слесаря…
Мои университеты
Если быть абсолютно точным, то моя трудовая карьера началась не на "Ленинце", а годом раньше – летом восемьдесят шестого года я устроился на временную работу в трамвайный парк имени Смирнова. Сейчас этого парка уже нет, на его месте строят нечто под названием "Невская ратуша". Как называлась моя должность уже не вспомню, а суть простая: сортировал деньги. Водители трамваев, сдавая смену, приносили в кассу брезентовые мешки механических касс. Эти мешки вскрывались, высыпались на стол, где содержимое рассортировывали – бумажки отдельно, медь отдельно, никель отдельно. Никель (монеты по 10, 15, 20 и 50 копеек) рассортировывали вручную, медь шла в здоровенную махину. Весь этот металлолом пересчитывался, паковался и сдавался инкассаторам в банк.
Первое, на чём меня кинули в отделе кадров: наотрез отказались выдать трудовую книжку. Волну погнала местная профсоюзная лидерша, которой было лень оформлять документы на временщика. Впрочем, я склонен думать, что это была маленькая месть. Дело в том, что в этом трампарке мойщицей вагонов работала моя матушка. Незадолго до моего прихода её попытались лишить премии, а десять рублей при окладе девяносто деньги не лишние. Надо сказать, что каждый месяц кого-то из мойщиц лишали премии без объяснения причин. Все молчали, а матушка пошла разбираться. Услышав "У тебя весь вагон в соплях", мать просто взъярилась: "пойдёмте, покажете где у меня сопли в вагоне". Естественно, никто никуда не пошёл, премию вернули, но злобу затаили. Спустя некоторое время на мостках через смотровую яму мать наступила на гнилую доску и буквально пролетела сквозь обломки. Медсанчасть трамвайно-троллейбусного управления Ленинграда была тут же, на Дегтярном. Осмотрели, переломов не выявили, но на правой ноге обнаружилась здоровенная рваная рана.
И вот здесь начались чудеса советской системы. Во-первых, рану толком не обработали и даже не промыли, хотя доски стерильными точно не были – мазут, машинное масло и просто грязь… Во-вторых, не выдали больничный, поскольку травма – это несчастный случай на производстве, а, значит, куча разборок на всех уровнях. В-третьих, травма по вине трампарка, а это означает стопроцентную оплату по больничному листу. Матушка после пролёта сквозь доски мало чего соображала и мечтала просто добраться до дому. Что ей там наплели и как уговорили замять дело мама плохо помнит.
На следующее утро нога под повязкой начала чернеть. С грехом пополам добрались до травмпункта районной поликлиники, благо здание буквально ста метрах было. В травме мать принять отказались и послали в свою медсанчасть. Дойти до Дегтярного переулка мать в любом случае не могла, кое-как доковыляла домой. Ногу спасали самолечением, народной медициной, о которой слесарь Малахов никакого представления не имеет. Сколько там времени прошло не скажу, не помню, но когда более-менее полегчало, мать пришла в свою медсанчасть. Тут ей и припечатали: прогулы без уважительной причины, увольняем по статье. Тут уже матушка сообразила – районная прокуратура была по соседству, на Девятой Советской улице. Дохромала туда, рассказала, как дело было. Выслушали, записали. Сказали идти обратно в трампарк, пусть попробуют уволить. Сказали: "Если будут пихать документы на подпись, то ничего не брать и не подписывать, а предложить переслать все документы – вот сюда". И выдали бланк с фамилией, должностью и адресом.
Естественно, в трампарке такого оборота не ожидали. Про увольнение тут же забыли. Матушке оформили полный рабочий месяц, как будто ничего и не было. Но проверки всё же были, кое-кого попёрли. Профсоюзную лидершу тоже потрясли, но удержалась. Однако злобу затаила и не упустила возможности подгадить мне при приёме на работу. А могла бы вспомнить, что путёвку в санаторий, которую в трампарк ежегодно выделяли на меня (хронический гломерулонефрит с 12 лет), мадам профсоюз зажимала для своей доченьки. Узнал я об этом совершенно случайно, когда переводил свою историю болезни из детской районной поликлиники во взрослую…
Кстати, как раз в разгар рабочего лета я загремел в больницу с обострением гломерулонефрита. Помещение толком не вентилировалось, окна были наглухо закупорены. Чтоб, значит, кто-нибудь мешок с деньгами в окошко не выбросил. К концу дня все бегали мокрые как мыши. А там уже дело техники – вышел потный на улицу, на ветерочке просвистело, простуда и очередное осложнение старой болячки…
Работёнка, доложу я вам, была самая скотская. Если не верите, то попросите в магазине или сберкассе разменять тысячу рублей монетами разного достоинства, от одной копейки до одного рубля. Запихните весь этот металлолом в холщовый мешок и потрясите минут двадцать. А потом содержимое мешка высыпьте на стол и попробуйте рассортировать мелочь. И учтите, что у вас задача заведомо легче, поскольку сейчас нет монет достоинством в 2, 3, 15 и 20 копеек. И ещё: в день выручка трампарка составляла несколько десятков тысяч рублей. На моей памяти и за сто тысяч переваливало.
Первую неделю я не мог спать. Только закроешь глаза – и перед тобой опять груды монет. Потом привык, но монотонную работу с тех пор ненавижу. И отлично понимаю героя Чарли Чаплина, который сошёл с ума, работая на конвейере. Я бы на его месте тоже сбрендил…
Когда в конце августа настало время увольняться, начальница разоткровенничалась: им из отдела кадров шепнули, что я в детской комнате милиции на учёте состоял (почти правда) за многочисленные кражи (враньё). И они всё ждали, когда я мелочь тырить начну…
ЧП трамвайного масштаба
Работа в трамвайном парке добавила трещин в светлый образ советского быта. Как сейчас принято говорить, шаблон начал рваться. Конечно, кое-что я от матушки слышал. Но одно дело слышать, а видеть своими глазами совсем другое.
Во второй половине июня настало время получать свой первый аванс. Касса трампарка находилась в здании администрации, рядом с кабинетами начальства, бухгалтерии и прочих высокопосаженных лиц. Тут же висел стенд со всякими важными бумажками. Обычно там вешали никому неинтересную макулатуру, но сейчас у стенда толпился почти весь трудовой коллектив парка. Продравшись к стенду, я увидел громадную стенгазету-"молнию", посвящённую случившемуся чрезвычайному происшествию.
Если вам, мои дорогие читатели, когда-нибудь доводилось поздно вечером или рано утром побывать на конечной остановке советского трамвая, то наверняка обратили внимание на вагоны, оставшиеся ночевать. Думаю, всем понятно, зачем их там оставляют – чтобы пассажирам утром не ждать, когда трамвай из парка добежит до кольца и пойдёт обратно. Одно из таких трамвайных колец было (может, и сейчас есть) на Бухарестской улице, напротив кинотеатра "Слава". Это место действия. А действующими лицами стали два приятеля, оба водители трамваев. Один уже свой дневной норматив отъездил, у второго оставался последний рейс с конечной на вышеупомянутом кольце. Впереди у обоих был выходной день. Который было решено посвятить излюбленному виду отдыха – игре в литрбол. Чтобы даром время не терять, бухло успели закупить ещё по дороге. И на кольцо прибыли в полном боевом снаряжении.
Теперь картина маслом. Дано:
два здоровых лба, страстно желающих выпить. На руках у них полная сумка выпивки и закуски.
Спрашивается: а чего ждать-то?
Вряд ли мужики планировали прямо в трамвае ужраться до потери сознательности. Накатили по одной, за ней вторая… Бутылка…
А надо бы до дому как-то выдвигаться…
До остановки далеко, и последний трамвай уже ушёл…
А на хрена нам какой-то трамвай, если мы сами в трамвае?
Поехали?
Поехали!
И по ночному Ленинграду покатился трамвай, который вели двое абсолютно невменяемых.
В общей сложности пьяный вагон проехал километра три. То ли перед тем, как окончательно выпасть в осадок кто-то сумел обесточить трамвай, то ли каким-то другим чудом, но вагон встал неподалеку от перекрёстка с улицей Салова. Где его утром и обнаружили удивлённые прохожие. Трамвайное движение по Бухарестской улице было парализовано около двух часов. Пока пригнали "техничку", пока уволокли… Всё это время горе-водители пребывали в полной отключке. Единственное, что отличало их тела от трупов, был громоподобный храп.