- -
- 100%
- +
Пусть твои тревоги унесут единороги
Любую систему можно обойти. Перехитрить.
Любую.
Потому что только идиот будет покорно следовать правилам. Придуманным другими идиотами.
Демьян, тихонько напевая привязавшуюся со сна невнятицу: «светит незнакомая звезда», а дальше слов он не знал, не показали их ему во сне, не дали услышать, поэтому приходилось намурлыкивать мелодию эту по кругу, раз за разом, вытащил из-под робы банку энергетика, две шоколадки и запаянную в пластик булочку с корицей. Не оборачиваясь, не дёргаясь, не суетясь – камера! – поправил на полке коробку и незаметным движением сунул добычу туда, к стене.
Отлично. Полежит до вечера. До конца смены. Подождёт его.
Перехитрить можно любой порядок. Это несложно: нужны лишь решимость, вера в себя и немного удачи.
Он споро зашагал в подсобку: Лида, замдиректора, могла уже потерять его. Он и так у неё на карандаше. Особенно после того как опрометчиво занял пять тысяч.
Это она зря, конечно. Зря дала тогда ему деньги. Дура плосколицая.
С другой стороны, ну и ладно. Пересеклись – разбежались. Всё равно работа эта для него – временная. Так, эпизод. Одна из ступеней на длинной лестнице. Не более того.
Рядом с рефрижератором его окликнул Серёга, охранник.
– Эти всё ещё стоят, – сказал он, крутя пальцами гладкий флакон вейпа. – Тебя ждут. Ты от них бегаешь, что ли?
– Не, – сказал Демьян. – С чего ты взял.
Он поморщился, выдохнул, понимая, что не отвертеться, что предстоит ему сейчас разбираться с ботанами. Объяснять. Тратить на них время. А ведь ещё Лида. «Пошлю их, и всё», – подумал он.
–Иди решай, – сказал Серёга. – Шустро только. Разгрузка сейчас будет.
Демьян набросил куртку и выбрался в открытый космос: в февральское московское утро, заметаемое колючей пургой, ацетиленово-тусклое и режущее глаз, сумрачное, скользкое, безысходное.
Невесть откуда принесло хрупкий жёлтый лист; тот ударил Демьяну в ухо, прошуршал по щеке, извернулся и нырнул прямо в ладонь. Демьян поднял руку. В движение раскрошил его. Сдул.
Мелодия не уходила.
Гипнотическая, меланхоличная, гулко вибрирующая меж ушей, не прерывающаяся, назойливая, щекочущая; не избавиться, не выключить. Нет от неё спасения. Бесит.
Просто бесит.
Стоит обратить на неё внимание – и всё. Прилипла.
А ведь смена только началась.
Ботаны, как оказалось, провели перегруппировку. Вместо двух задротов остался только один, в лёгком пальто, вручную изрисованном какими-то рунами, и тощая его фигура забросана была клочкастым снегом, рядом же, развернувшись к миру спиной, утянутой в ярко-красную куртку, невозмутимо журчал в снег приземистый качок, а второй амбал, разминая быкастую свою шею, перетаптывался, глядя в Демьяна мутным взглядом.
Масса у них была, да. Тут не поспоришь. А вот с реакцией, скорее всего, не всё в порядке.
– Я ведь просил, – сказал Демьян с рампы. – На работу не надо ходить. Всё и так сделаю. Как обещал. Всё будет. Верну.
– Слышь, братуля, – развернулся к нему качок, не торопясь заправился, застегнул молнию и показал кургузой клешнёй на жёлтый, пробитый струёй, снег рядом с собой. – Скакни сюда.
– Времени нет, – сказал Демьян. – Мне разгружать сейчас.
Качок, гротескно переваливаясь, как пингвин, забрался по ступеням наверх.
– Боксёр, что ли? – спросил он, оглядывая с прищуром Демьяна.
Демьян попробовал сделать шаг назад, чтобы разорвать дистанцию, но твёрдые пальцы ударили в грудь, прихватили ворот куртки, подтянули.
– Тебе мама говорила, что долги нужно вовремя отдавать?
Демьян резко ударил по руке снизу, освободился и отступил внутрь, в сумрак стеллажей. Внутри, у горла, горячим облаком взбухло знакомое бешеное веселье.
– Я, – сказал он и встряхнул голову, чтобы сбросить, обнулить накативший настрой броситься вперёд и бить, бить не разбирая: в лица, в плечи, в воздух, во что придётся. – Ты это…
– Ну? – спросил качок.
Демьян длинно выдохнул, а потом достал свежеприобретённый свой айфон, небрежно – словно давно привык уже к таким дорогим аппаратам – разблокировал, зашёл в букмекерское приложение, и развернул экран.
– Кэф видишь? Видишь? – Он ткнул пальцем. – Сегодня бой. Ночью. Я на андердога поставил. Выплаты один к трём. Практически. Послезавтра всё отдам.
– А если сольёт?
– Больше риск – больше выигрыш.
– Надо же, – задумчиво ответил качок, а потом резко махнул своей копорулькой и выхватил айфон.
Не давая возможности отреагировать, он сильно пихнул Демьяна в грудь; стеллажи за спиной качнулись, звякнуло стекло.
– Завтра, – сказал качок. – Последний срок. Телефончик пока себе возьму. Понял меня? А?
– Да ты… – сказал, отлипая от стеллажа, Демьян.
– Если денег завтра не будет, – ткнул ему в лицо айфоном качок, – пойдёшь на опыты. И квартиру твою заберём. Так что молись. Чтобы лузер твой выиграл. Понял, братуля?
Он ступил назад, в затхлый свет улицы, и грохнул дверью.
С Демьяном остались только тьма, отчаяние, ярость и томная эта музыка, так не к добру оставшаяся со смурного сна, привязавшаяся, прилипшая, утопившая в своей безнадёге.
***
То, что кажется удачей – не более чем непрерывная цепочка верных решений, причиной своей имеющая мастерство, логику, опыт или чуйку. Даже у новичка, вставшего в ринг против мастера, есть шанс уронить его; ему просто нужно принять на одно верное решение больше.
Что ж. На уровне идеи ставка на аутсайдера выглядела интересно, на деле же…
На деле всё оказалось несколько сложнее.
Непредсказуемее.
И одновременно – даже на уровне букмекерских коэффициентов – всё было прогнозируемо. Просчитано.
Ночью – в три с копейками ночи – Демьян включил трансляцию; бой ещё не начался. Эти шоу, как правило, дико растянуты: долгое представление боксёров, реклама, инфографика, реклама, выход, реклама, раскатистая и протяжная речь ринганонсера, угрожающе трясущая за спиной бойца огромными поясами команда…
Он нечаянно вспомнил, как пошёл впервые в секцию бокса, как открыл эту облупленную и скрипящую, на длинной пружине, дверь, спустился вниз, повторяя на каждой ступеньке слова, думая о том, как и что он ответит, если о чём-нибудь спросят; лишь бы не запнуться, не замолчать… это было на следующий день после той истории с велосипедом, и ему всё ещё с трудом удавалось сдерживать слёзы. «Не реви», – говорил он сам себе тогда. И сжимал кулаки.
Спать сейчас уже не имело смысла, да и не вышло бы, поэтому он походил по комнате, бессмысленно вгляделся в темень двора, а потом достал со шкафа тяжеленный кожаный мешок с цепями, повозился, подвесил его на потолочный крюк. Постоял. Толкнул. Посмотрел.
Одним движением порвал на две части булочку с корицей, закинул в рот. Запил энергетиком, почуяв знакомую электрическую кислинку на нёбе.
И поработал.
Для начала – контроль дистанции: чуть толкнуть мешок, и посопровождать его. Туда-обратно. Направо. Налево. Бесконтактно потанцевать в паре. Мягко, вкрадчиво. Пантерой.
Почти сразу, без раскачки, пришла вибрация, разбудила мышцы.
Он чуть поколотил джебом: легонько левой прямой, с места, с небольшим доворотом бедра. Потом с шагами.
Мешок болтался. Цепи звенели. Всё было так, как нужно.
На ноуте, наконец, появились начальные титры боя.
Демьян сделал несколько серий, и в одной из них – неожиданно для самого себя – влепил с правой, а потом отскочил. Разорвал дистанцию.
Мешок сокрушённо вздохнул, сложился, ушёл назад, но потом, покряхтывая, содрогаясь, снова повалил на него.
– Куда! – угрожающе сказал Демьян, вложившись в ещё один удар.
По кожаной поверхности мешка прошла мелкая рябь, он дёрнулся, притормозил, но всё же не остановился. Продолжил накатывать.
Демьян добавил, чувствуя, как правое плечо его движется длинно, свободно, позволяя всей руке грамотно распрямиться и сделать мешку неприятно.
– На! – сказал Демьян. – Давай! Вали назад!
Тот свалил. Но ненадолго. Каждый раз, отстранившись в дальнюю точку, мешок на мгновение зависал, а потом, словно после мучительных раздумий, разворачивался обратно.
– Как тебе? – спросил Демьян. – А? Чё молчишь?
Мешок снова двинулся к нему, и Демьян опять не дал ему этой возможности. Серией коротких, но сильных ударов отбросил назад.
Встань! Остановись. Уйди. Зависни там. Прекрати возвращаться. Тебе здесь не рады.
Тупой.
– Почему? – хлёстко ударил в верхнюю часть Демьян.
Легко пружиня на каждом шаге, он переместился вбок. Добавил в середину. Мешок задёргался, завибрировал. Ещё серия ударов. Ещё. Ещё. Нырок. Апперкот. Уход. Разрыв дистанции.
Защита.
Но мешок и не думал нападать. Он безразлично болтался в воздухе, не делая попыток атаковать.
Слабак. Тряпка.
Демьян чувствовал, как усталость ватным туманом начала уже обволакивать его руки и плечи. Говорить стало тяжело.
Краем глаза он видел, что бойцы стоят на ринге – в окружении развязной гопоты из своих команд.
– Ннна! – сказал он, вложившись по полной. – Почему ты такой?
– Какой?
– Слабак.
– Это не так просто. Как тебе кажется.
Демьян обошёл его сзади и, сделав ложное движение, звучно залепил боковой. Потом двойку на скачке. Тут же – быструю двойку на отходе. И – вразрез на опережение. Скачок – удар – разрыв. Скачок – удар – разрыв. Кросс. Просто, незамысловато, без особой фантазии. Но зато качественно. И, что самое главное – эффективно.
– Ты… Даже не можешь… Объяснить, – сказал он, заглатывая воздух и пробуя восстановить дыхание.
– Ты не поймёшь.
– Ну уж куда… Мне.
– Я любил твою маму. Очень любил.
– Слабак.
– Она сказала, что не дождётся, если я пойду в армию. Тогда я заболел. И меня не взяли.
– Слизняк. Баба.
– Мне пришлось болеть. Всю жизнь.
– Ничтожество.
– Зачем ты так?
– Ты… Разрешил превратить себя… в… не знаю… в манекен… в грушу для битья… в куклу… валялся на диванчике на своём… Только ротик открывал… Дешёвка… Задрот… Горшки эти из-под тебя…
– Я же говорил, что ты не поймёшь. Твоей маме нужно было реализоваться. Понимаешь? В ней есть дар. Она лечит. Любит лечить. Это её призвание. Потерянное. Она просидела всю жизнь в школе. Методистом. Хотя всегда хотела исцелять.
Демьян сделал быструю серию, скользнул влево и добавил хуком. Лицо было мокрым. Он не вытирал его.
– Хрень какая… Исцелять… Хватит ныть. Слизняк.
– Ты разве не помнишь, как она оживлялась каждый раз, когда ты заболевал? Столько суеты сразу.
– Врёшь.
– Да ты знаешь. Ты ведь видел это её… Воодушевление. Не знаю, как сказать. Видел. Ну вот. Это была моя жертва. Быть слабым и беззащитным. Для неё.
– Чтобы она на тебе тренировалась?
– Да. Люди тренируются друг на друге. В этом нет ничего…
– Ннна!
– Я привык. Но если эти удары как-то смягчают…
– Заткнись!
– Я любил её. И продолжаю любить. Если бы мне пришлось прожить жизнь снова…
– Заткнись!
– Мне жаль… Правда. Но на самом деле, у меня и не было выбора. Понимаешь?
– Выбор есть всегда! Всегда!
– Иногда…
– Всегда можно выбрать! Лучший из вариантов!
– Такая судьба у меня… Я вот понял, что из-за моих же действий всё происходит. Сделал что-то раньше, и теперь отвечать. Отрабатывать. Идти по этой колее. Не свернуть…
– Всегда! Понял? Ничтожество! Можно выбрать! Каждый сам! Сам! Может свою судьбу делать… И должен… У всех… Отцы… Как отцы… А мой… Слизняк… Болеет… Улыбается… Как христосенька… Лежит… В постельке. С повязочкой этой… Оранжевой. На голове… Типа… Типа головка болит… Размазня. Ничтожество. Не решает ничего, всё ему приносят. Да из-за тебя… Вся жизнь!
На ринге боксёры склонились к рефери, чтобы лучше слышать его, хотя можно было этого и не делать: он говорил в микрофон. Наверное, внесоревновательная привычка.
Камера показывала их снизу. На лицах у них было одинаковое удивлённо-сосредоточенное выражение, словно бы они думают общую на двоих мысль про то, зачем оказались здесь, зачем стоят в центре этого огромного гулкого зала, и что будет с ними дальше.
– Я не хотел, чтобы…
– А чего ты хотел? Чего? Чего?
– Быть с твоей мамой.
– И был бы! Нехрен было меня рожать! Тогда! Ясно? Ясно тебе?
– Так получилось. Я же не для себя всё это…
– Жалкий слизняк! Даже тут! Баба!
– Извини.
Демьян сблизился, звонко приложил свинг.
Бесполезный кусок овоща. Лежал сутками напролёт, терпел ухаживания. Что он чувствовал? Как он это терпел? Почему позволял так с собой?
– Засунь извинения… Себе… Никогда нельзя… Нельзя терпеть. Понял? Понял? Одним ударом надо… Нельзя терпеть! Сдаваться! Нельзя! Биться надо!
– Нет, я понимаю… Я, конечно, не уделял тебе внимания. Не смог воспитать. По-отцовски.
– Слабак. Овощ!
– Прости. Я так долго добивался… Она выше меня, конечно. Понимаешь? Выше всех. Она – королева. И вокруг всегда кто-то крутился. Подбивал клинья. Как мне было победить?
– Ну?
– Только такой жертвой. Но ты не поймёшь. Даже я не понимал. Пока не умер. Только сейчас передо мной полный расклад. Это как игра, понимаешь? Сначала я ей помогаю, а потом – она.
– Потом?
– Да.
– Задрот!
Сил у Демьяна не осталось, но удары его не стали слабее. Словно бы кто-то положил ему ладонь на плечо, сказал, что он был молодцом.
Нужно было продолжать. Бить. Бить.
– Прости меня.
Демьян вложился в очень длинную серию. Ярость выжигала на его сердце огненную татуировку.
– Ннна! Ннна!
Бойцы на экране уже пританцовывали и уворачивались от теней. Ждали.
Тускло звякнул колокол, зрители зашумели, рефери ткнул обеими руками в центр ринга, и бойцы без разведки рванулись друг к другу, торопясь сделать больно.
Демьян остановился. Тело его остановилось. Он не принимал решений. Не планировал отдохнуть. Это просто случилось. В голове была звенящая, серая пустота.
Он сделал шаг назад, опустил на колени руки, уронил голову. Мешок неуверенно дрожал.
Грудь Демьяна с сипом втягивала в себя воздух. Виски суматошно и сильно пульсировали. Сил поднять руки в защиту не было. Они были чужими. Имплантированными. Приделанными хирургом-стажёром. Бессильно и никчёмно болтались по бокам. Верёвками.
Забыть бы это всё.
Забыть.
Родителей. Не поднимающегося отца. Мать, суетливо и непреклонно пичкающую его лекарствами.
Велосипед, Варю.
Сумрачное и нелепое детство.
Начать с чистого листа.
С нуля.
Притвориться, что жизнь началась прямо сейчас, словно заспаунился он вдруг из ниоткуда здесь, в этой ночной квартире: быть может, без каких-либо особенных навыков и достижений, но и без тягостного прошлого. Такого, что тянет на дно. Где нет ни света, ни воздуха.
– Ты… Денег не было никогда… Из-за тебя. Всё на твои… Лекарства. Когда день рожденья… Помнишь? Брелок подарили. Брелок! Мне! Для ключей! Брелок!
– Прости меня.
На мониторе ноута часто дышало тёмное и мокрое лицо его аутсайдера с кровоточащей сечкой над бровью; сплошь татуированная рука катмэна в перчатке давила ему на разрез. Из-за канатов ринга сердито выговаривал человек в нелепой кепке.
Лицо потянулось вверх. Как птенец.
Тут же высунувшаяся из месива тел рука ловко всунула ему в рот капу.
Лицо сразу рвануло вперёд. На секунду вышло из кадра.
– Задрот! Ничтожество… Ладно бы себе… Ты мне всё исковеркал! Мне! И хрен знает ради чего.
– Это из-за любви.
– Заткнись! Хватит! Прикрываться… Это слова… Слова только. Любви! К себе только! К себе!
– Прости меня.
Демьян видел, что его аутсайдер внаглую опустил перчатки и стоит, переваливаясь, ожидая атаки… Так может держать себя только тот, кто чувствует за собой силу и кураж; в это мгновение Демьян поверил, что тот победит. Завалит фаворита.
Завалит.
Победит.
Обязательно.
Без вариантов.
– Ннна! – сказал Демьян.
Мешок дрогнул и пошёл назад.
– Если бы мне дали шанс вернуться… Или если переселили в другое тело… Не знаю… Всю мою память, всего меня… И поставили перед ней. То всё равно бы… Понимаешь? Я выбрал бы ту же жизнь. Ту же. Ты думаешь, это просто? Это просто, ты думаешь? Вот так вот… Лежать… Отдавать себя… Всего… Все мечты свои… Всю жизнь… Всю, полностью… Это тяжелее, чем… Тебе не понять.
Грудь жгло. Словно бы пропустил прямой. Демьян переваливался на ступнях, просто чтобы не стоять совсем неподвижно. Вытер незнакомой, плохо слушающейся рукой лоб. Задрал футболку, уткнул её в лицо.
– Терпила. Ты сам… Ты это сам… Слабак… Ты мог сделать другой… Выбор…
– Я сделал этот.
Демьян подпружинил двумя мягкими скачками ближе. Странно: только что он падал от усталости. Не мог поднять рук.
Но там, за гранью полного опустошения, там, где нет правил, внушений и привычек, на него накатило чувство освобождения. От условий. Ограничений. Законов физики и физиологии. От всего.
Фокус оказался в том, чтобы не поверить.
Не поверить.
В усталость. В отсутствие сил. В судьбу. В удачу. Да во что угодно.
Просто не поверить, и всё.
Продолжать действовать так, словно бы ничего этого и нет. Никаких лимитов и препятствий.
– Слабак!
Он сделал сайд стэп, а потом выдал прямой – так, как никогда прежде у него это не получалось. Мощно. Словно кувалдой.
Что-то облачком вспухло перед глазами. Прах, пыль. Потекло струйкой вниз. В глаз попала соринка.
Ярость.
– Овощ!
Ещё удар. В верхнюю часть. Кулак чётко и сильно шлёпнул в самое уязвимое место.
Вскинулась труха.
Бешенство.
– Не реви!
Пошла – сама собой, без плана – серия коротких, мощных ударов по центру. Сверху запорошило белым. Повалился комкастый сор.
По батарее зло и звонко застучали.
Демьяну казалось, что соткался вокруг него невидимый, но вполне реальный экзоскелет, с мегатонным ударом, титановым кулаком; жёсткий, прочный, несокрушимый.
Исступление.
– Не реви!
Ещё серия, но сбоку, в незащищённое, рыхлое место. Свинг. Отскок. Разрыв контакта. Сход. Обманное движение. Нырок. Удар! Удар! Ещё! Он отрывисто промолотил, чувствуя, как содрогается под его кулаком натянутая кожа. Сократил дистанцию, дал хороший хук. И ещё. Вложился.
В плечо ему ахнула какая-то дрянь, но не критично, не чувствительно, не нужно обращать внимания.
Забытьё.
– Не реви!
Вверху хрястнуло, затрещало, цепь отчаянно зазвенела, выгнулась дугой, разлаписто раскорячилась вбок; картинка перекосилась, а потом раздался глухой, пыльный какой-то грохот, и что-то массивное садануло ему в левое бедро.
Батарея снова загремела колючим, полным злого раздражения перезвоном.
Демьян втянул густой воздух. Запер его внутри.
Ему было видно, что его аутсайдер лежит на канвасе: обе руки неловко раскинуты в стороны, а сам он расфокусированно и бессмысленно глядит вверх.
Его.
Аутсайдер.
Андердог.
Лежит.
Раскинув руки.
Победителя, рыжего подкачанного гопника с удивительно прямым для боксёра носом носил, обхватив за ноги, лысый здоровяк.
Всё.
Камера наехала на лежащего человека сверху, бесцеремонно воткнулась в него, замерла. Тот попробовал вскинуться, встать, но рефери припечатал его жёсткой пятернёй: лежать, всё, поздно дёргаться, ты слил. Утрись и прими проигрыш.
Прими проигрыш.
Демьян аккуратно уложил себя на пол. На потолке ему был виден кратер, оставшийся после вырванного с мясом крюка. Пятно это контурами уходило вбок, на границе восприятия дёргалось и снова оказывалось по центру – для того лишь, чтобы плавно уплыть в сторону и повторить рваное, судорожное это движение: цикл за циклом, и опять, по новой.
Сердце скользнуло к горлу. Оно настойчиво пробовало найти выход. В виски заполошно колотила кровь.
Вот и всё.
Вот и всё.
Вот и всё.
Всё кончено.
Он проиграл.
***
Вести себя нужно сообразно обстоятельствам: быть гибким, если обстановка этого требует, однако не терять внутреннего стержня. Не забывать главных целей. Лучшая стратегия при столкновении с более сильным противником – притворно сдаться. А потом подкараулить подходящий момент, и перевернуть ситуацию.
– А я даже доволен, что ты не вернул долг, – сказал нормальный ботан. – И хорошо, что ты дома. Правильно. Ответственно с твоей стороны. Как говорится, держи своих друзей близко.
Второй: ненормальный, с пластиковым неподвижным лицом, дёргано прохаживался из угла в угол; судя по пальто, испорченному корявыми рунами, это именно он стоял тогда вместе с качками у зоны разгрузки. Третьей была тётка, прижимающая к себе папку с бумагами, и вот у неё лицо – видимо, на контрасте – было очень эмоциональным, живым; транслировала же она своим выражением в мир предприимчивость, высокомерие, нахрапистость и немного привередливости.
Тётка бесстрастно, оценивающе, как составляющий опись пристав, осмотрела его с ног до головы.
– Я вам не друг, – сказал Демьян, заматываясь полотенцем: он только что вышел из душа.
Два задрота. Один из них – со странностью. И девка.
Сюрпризов сегодня не будет. Нужно свалить их последовательно, одного за другим. Начать с пластикового. И перейти к более предсказуемым целям. А потом и поговорим.
– А врагов – ещё ближе, – сказал ботан. – Насчёт одежды не переживай. Тебе всё выдадут. А это что такое? Ты таким образом пробуешь занизить для нас коммерческую стоимость недвижимости?
Он пнул лежащий на полу мешок, запорошённый штукатуркой. Посмотрел на потолок.
– Вы вошли как?
– Тебя другое должно волновать, – сказал ботан. – Хотя, может, ты и прав. Нечего уже дёргаться. Марина Алексеевна, дай ему бумаги. Нужно будет подписать кое-что.
Демьян потянулся к брошенным на спинке стула джинсам, но на середине движения резко качнулся в сторону пластикового, выбросил руку; она провалилась в пустоту.
Перед глазами у него случилось противоестественно скрученное мельтешение, мир тошнотворно подвернулся, просел, распахнулся, толкнул его вовне и снова втянул, как хищный цветок хватает зазевавшуюся муху.
– Опять, – сказал, глядя на него сверху, ботан. – Всё как всегда. Давай в целях экономии времени ты пропустишь первые четыре стадии принятия неизбежного. И остановишься сразу на смирении.
Демьян дёрнулся, пробуя выдраться из-под пластикового, но тот, сидя на нём, фиксировал его руки и ноги с фантастической силой; наверное, так ощущает себя человек, обряженный в прочный скафандр и опущенный в чёрную пучину, под километры плотной, тяжеленной воды.
– Чего вы? – спросил Демьян.
– Значит, так, – ответил ботан. – Ты, пожалуйста, не серди Викинга. Он под бустом непредсказуем. Сейчас встань, надень штаны… только без опрометчивых телодвижений, ясно?
Демьян кивнул.
– Вот, – продолжил ботан. – Все живые существа по отношению друг к другу или хищники, или жертвы. Понимаешь? Ты, главное, не перепутай. Бывают моменты, когда лучше не путать такие важные вещи. Это у себя в «Пятёрочке» ты можешь перед Серёгой твоим выёживаться. Но сейчас тебе лучше таких ошибок избежать. Боксёр ты или балерина – не важно. Просто следуй правилам. Делай верный выбор. Ясно?
Демьян снова кивнул, и странным образом во время этого короткого кивка вспомнил тот эпизод своего детства, с близнецами, и всё это воспоминание: длинное, с предысторией, уместилось в полусекундное движение его головы. Словно скрученный в шарик чай взбух в стакане кипятка, занял всё пространство: разом, в одно распахивающееся движение.
Тогда… когда он ещё занимался плаванием… давно, до бокса ещё… в их группу зачислили двух новеньких. Близнецов.
В его время мало кто знал словосочетание «синдром дефицита внимания и гиперактивности», быть может, только узкие специалисты; считалось, что такие дети – всего лишь непоседливые и беспокойные: характер.
Они были именно такими.
В первый же день Демьян на правах старослужащего позволил себе снисходительно показать короткий проход в сухой зал и сразу был послан. Недвусмысленно, грубо.
Они мгновенно, поддерживая друг друга любыми способами, выстроили иерархию и воссели на высшей её ступени: ничего подобного в секции до их прихода не было; пацанам восьми-девяти лет всё это, как правило, не нужно. Научиться бы плавать. Чтобы родители гордились. И тренер не ругал.
Через неделю одно только присутствие близнецов заставляло Демьяна жаться в уголок и быть незаметным; как-то на тренировке он поздно заметил одного из них, метнулся с дорожки, – и на всякий случай поплыл к лесенке, уцепился за неё – но тут его накрыли две пары рук.
Он не успел вдохнуть воздух перед тем, как его сорвали с перекладин.
И толкнули под воду.