- -
- 100%
- +
– Стой! – сказала Асмира, но он уже воткнул шприц ему в нёбо. – Не смей так делать! Зачем ты так?
Она толкнула Демьяна, но движение у неё вышло слабым.
– Отойди, – сказал Демьян, подхватывая куртку, чтобы потом, уже на улице, дать её борову: пусть сам заботится о себе.
– Он как ребёнок! Как маленький ребёнок! В беду попадёт! Он же не умеет себя вести… Жосур! Жосур! Любимый мой! Жосур!
Голос у Асмиры сломался, она обессиленно упала рядом. Схватила Демьяна за колени.
– Ты меня не обманешь, – сказал Демьян; он чувствовал, как бешенство подбирается всё ближе, чтобы захлёстнуть его с головой. – Не обманешь! Ясно?
– Тогда я тоже! – слабо прошептала она и потянулась к саквояжу; Демьян отбросил её руку в сторону.
– Сиди тут! – сказал он. – Мы вернёмся.
Он, прихватив саквояж и карабин, оделся. Натянул раздолбанные ботинки. Нужно было бы как-то успокоить Асмиру… привязать её к батарее? Он подошёл, потянул её на себя, приобнял и отвёл на диван.
– Жосур… – шепнула она Демьяну в ухо. – Жосур… Милый мой… Не оставляй меня… Пожалуйста…
– Шарик съешь, – сказал ей Демьян.
Он подбил ей поудобнее подушку, укутал одеялом. Поставил рядом саквояж. Развернулся. Боров хлопал глазами, лицо его стягивалось в неподвижную маску, щёки неконтролируемо шевелились, подёргивались: деревенели.
– Сейчас, – громко сказал ему Демьян, – мы пойдём. Ты будешь слушаться меня. Понял? Будешь делать то, что я скажу тебе. Исполнять точно. Сразу! Любые мои приказы! Не думать! Не сомневаться! Делать то, что говорю. Понял меня?
Боров встал. Посмотрел в глаза Демьяна.
И молниеносным движением вырвал из рук у него карабин.
***
Всегда люди хотели заглянуть в душу соседа, в его мысли, понять, о чём же думает тот, кто рядом; но появись такой ментальный рентген, все увидели бы на экране неопрятную квартиру, загромождённую хаотично наваленными обрывками образов, несказанных слов, задавленных желаний.
Может, и к лучшему, что всё это пёстрое месиво, медленно шевелящееся внутри каждого из нас, недоступно целиком для восприятия.
Мы можем лишь наблюдать проявления – как неверные тени на стенах пещеры – внутреннего мира: слова, поступки; наблюдать, и гадать, что же было их причиной. Можем просмотреть – пережить – отдельные воспоминания.
Но тот, кто смог бы единым взглядом окинуть весь внутренний мир другого человека, был бы шокирован затхлостью и запутанностью его содержимого.
Двигался боров непредсказуемо. Порывисто. То с сумасшедшей скоростью устремлялся по улице, то останавливался и начинал пристально всматриваться в какую-нибудь ерунду: шевелящееся на ветру объявление, ободранные кусты, мусорку. На ногах у него ничего не было, и Демьян непроизвольно вспомнил тот свой забег, приведший его к «Пятёрочке». Боров направлялся куда-то в ту же сторону.
– Стой! – крикнул ему Демьян. – Стоять! На месте!
Боров не обращал на его крики никакого внимания.
Его вынесло на остановку; люди, видя растрёпанного босого человека с оружием, бросились подальше, роняя сумки.
Подъехал автобус.
Боров вышел на проезжую часть, дёрнул затвор и от бедра выстрелил в лобовое стекло; оно разлетелось вдребезги, повисло на уплотнителях. Внутри закричали.
– Открывай! – заорал боров молодому парню за рулём: глаза у того были выпучены, рот приоткрыт.
Двери вскрылись, и боров запрыгнул внутрь. Поднял карабин над головой.
Сердце Демьяна студенисто содрогнулось, но он, задавив начавшее его поглощать желание просто убежать, спрятаться, заскочил вслед. Внутри было страшно.
Пассажиры – в основном женщины, две девочки лет по пятнадцать, несколько мужчин, старички – сгрудились на задней площадке, пытаясь вжаться в стены. Боров шагнул к ним.
– Деньги сюда давайте, – гулко сказал он и направил карабин в толпу.
Женщины стали плакать.
– Что ты делаешь, придурок, – сказал Демьян и потянул ствол на себя. – Ты щас тут…
– Деньги! – закричал боров и толкнул Демьяна, тот ударился в стекло кабины и чуть не вылетел наружу. – Все свои кошельки положили вот на это сиденье! Быстро!
– Вот! – женщина положила кошелёк и потянула на выход с собой маленькую совсем девочку, лет, может, пять-шесть. – Можно, мы выйдем?
– Стоять! – направил на них карабин боров. – Никто никуда не пойдёт. Все останутся тут.
Мужской голос из-за скучившихся спин утробно завыл, запричитал, а потом захлебнулся и утих.
– Давайте! – обернулась ко всем женщина. – Дайте ему деньги.
– С чего это? – капризно сказал из-за спин мужчина. – Я их заработал. Не отдам.
– Вот, – подошли к сиденью и положили несколько бумажек подростки; одна из девочек, как видел Демьян, втихушку снимала происходящее на телефон. – Больше нет.
– Назад! – крикнул на них боров. – Стойте там!
Задняя дверь вдруг со стонущим скрипом распахнулась.
Боров метнулся к водительской кабине, вынес прикладом стекло и ткнул стволом в водителя. Тот поднял руки. Ткнулся головой в рулевое колесо.
– Быстро закрыл! – крикнул боров. – Быстро!
Через долгие секунды парень вжал кнопку, двери печально вздохнули и прикрылись; на площадке остались девочки-подростки, два потрёпанных старичка, тётка с дочкой, и непонятно отчего зазевавшийся мужчина с недовольным лицом.
Боров подошёл к каждому и, угрожая стволом, собрал кошельки. Сложил всё на одном сиденье. Вытащил купюры и монеты, на удивление быстро рассортировал их по номиналам, а потом разложил в несколько кучек.
Демьян видел, что водитель что-то тихо наговаривает в телефон: видимо, звонит в полицию.
Первый ужас от случившегося уже прошёл, и Демьян лихорадочно думал, что теперь делать: боров, очевидно, был неуправляем. И теперь, конечно, все будут показывать на него как на соучастника.
– Пошли отсюда, – попробовал он потянуть борова за руку. – Бери эти свои деньги, и пошли.
Тот снова отмахнулся, а потом сгрёб одну из денежных кучек.
Подошёл к старичку, сунул ему деньги в руки.
Потом – подросткам.
Женщине, её дочери; та, перестав плакать, изумлённо посмотрела на борова.
– Тут не ровное количество, – сказал боров, протягивая бумажки мужчине. – У тебя больше получилось. Перечисли сто восемь рублей вот ей.
– Что? – спросил мужчина.
– Деньги перечисли, – сказал боров, указывая стволом на женщину. – У всех должно быть поровну.
– Мне не нужно, – сказала женщина. – Пусть так. Неважно.
– Нет! – заорал боров, и девочка снова начала плакать. – Нет! Все должны быть равны! Равны! Перечисляй! Быстро!
Мужик достал телефон и тут же уронил его; руки его крупно тряслись. Старичок, взирающий на происходящее с неестественным любопытством и азартом, нагнулся, поднял его, вернул.
– Да это какая-то ерунда, – сказал мужчина. – Зачем?
– Переводи!
Мужчина снова выпустил телефон. Он словно бы окаменел, лишился сил. Стоял, моргал, – Демьяну показалось, что глаза закрываются у него несинхронно – гримасничал.
Издали донеслись звуки сирены.
Боров вскинул вдруг карабин, уставил его на мужчину.
Демьян бросился вперёд. Толкнул ствол.
В это мгновение ахнул выстрел.
Огромная гильза, вся в сизом пороховом дыму, вылетела, а потом, крутясь, ударила о поручень.
Стекло лопнуло: с вакуумным каким-то, глухим и одновременно хлёстким лязгом. Разлетелось в сверкающие клочья.
Боров снова двинул Демьяна в сторону, направил оружие на мужчину.
Несколько раз нажал курок; мужчина зажмурился, отвернулся, выставил ладонь, но вместо выстрела все услышали только слабое цоканье: патронов больше не было.
Дверь снова распахнулась.
– Бегите! – закричал водитель, и сам выпрыгнул наружу.
Все устремились в раскрывшийся проём. Боров стоял неподвижно. Опустил карабин вниз.
– Ни у кого не должно быть преимуществ или недостатков, – сказал он. – У всех должны быть равные возможности и права. Одинаковый доступ ко всему. К ресурсам. К счастью.
– Идиот, – сказал Демьян, и толкнул его в дверь.
***
Я спускаюсь по длинной, в несколько пролётов, лестнице, листаю телефон, выбираю между Жаклин, двадцать три, и Cutelilkitty, двадцать два: пока это промежуточные фаворитки; а может, взять их обоих? Не размениваться на несовершенство, не довольствоваться посредственным? Вроде чистенькие. Видно, что держат себя в порядке.
Сердце немного поддавливает. Нужно будет показаться, поговорить, как будет время – вот только когда оно будет? Нет его. Дела, дела…
На Артёма тут кураторша пожаловалась. Недостаточный, говорит, эмпатический интеллект. Нужно, говорит, усилить подготовку по этому стриму. Взять дополнительный курс. Дура. Интеллект у Артёмки в десять раз лучше, чем у неё. Вобла сушёная. Как были нацией плантаторов и рабовладельцев, так и остались. Раздутые индюки. Ничего у них не осталось, кроме вывески и гонора. Нееет. Надо сына в Гонконг переводить. Или в Сингапур. Там хотя бы реальным вещам учат. А не этим эмпатиям. Дааа… Вся Европа сейчас – провинция. Советский колхоз с трудоднями и уравниловкой. Все, кто мог, вырвался уже оттуда.
В комитете тоже… Любимова, сучка эта крашеная с надутыми губами… Интригует. Подговорила уже троих заблокировать поправки. Вот что с ней делать? Недотрах, может, у неё? Подослать к ней кого-нибудь, разве что. Это ведь сколько в бюджет не попадёт, если постановление без поправок пройдёт? Миллиарды ведь. А это не просто цифры. Рабочие места это. А значит – снижение социальной напряжённости. И, как следствие – шанс переизбраться. Сейчас всё больше на объективные показатели смотрят, не на знакомства… А эта губастая… Только о себе и думает. О пиаре своём. Да… Надо решать по ней. И как можно скорее.
Неблагодарная у него работа, конечно. Не нервная даже, не в этом дело. Именно что неблагодарная. Вкалываешь ради страны. А со всех сторон – улюлюканье.
Вот, попробуй только в народ выйти. Сразу найдутся умники. Отчитывайся перед ними. По полной форме. Одному вот это требуется, и немедленно. Другому – противоположное.
Типичный синдром вахтёра и моськи в одном флаконе: не представляющие ничего из себя посредственности, привыкшие, что за них всё решают, что приносят им всё на блюдечке, тупые, не умеющие планировать, боящиеся всего нового, сдающиеся при малейшем на них давлении, и тут раз – оказались неожиданным образом в ситуации, когда можно что-то потребовать. Избиратели долбаные. Потребительские экстремисты.
Гопота.
Чем больше делаешь им хорошего, тем больше плевков в спину.
Я уже собираюсь открыть тропическую переговорку, как слышу из-за соседней двери характерные звуки: звонкий, частый, почти гитарный перебор; но это не гитара. Захожу в комнату отдыха.
Так. Андрей, музыкант этот долбаный, всё-таки здесь. А не на рабочем своём месте.
Отдыхает.
Лежит на диванчике, дёргает струны на доске. Видит меня, откладывает всё в сторону. Поднимается.
Я подхожу к зеркалу. Не торопясь восстанавливаю фирменный свой завиток. Может, и правда подкраситься? Жанна намекала уже несколько раз…
– Привет, Садко, – говорю я. – Как оно? Долетел уже до третьего неба? На гуслях на своих?
Андрей вытаскивает два стакана, тянется к полке, ставит Макаллан в пузатой бутылке. Чувствую: корёжит ведь его. Опять его корёжит. Но вот лицо… хоть бы что дёрнулось. Как робот. Что там у него в голове?
– Нет, – показываю я классический жест ладонью. – Мы за зож.
Андрей едва заметно пожимает плечами.
Чурбан безэмоциональный.
Сколько работаю с ним, – а сколько, на самом деле? а ведь лет девять уже, пожалуй… юбилей скоро – но так и не привыкну к этой его тупости. Посмотрит водянистыми глазами своими, максимум качнёт головой.
Но что делать. Приходится работать и с такими.
Вот у кого как раз ни эмпатии, ни интеллекта. Не ходил он в колледж в своё время. Не ходил…
Нет поэтому у нас Бондов. Вот и получается, что у сраных этих европейцев, у которых история их уже закончилась – есть Бонд, а у нас только такие вот… Андреи.
И ведь всё время закидываю ему удочки на поговорить, установить не такие формальные отношения… нет. Не идёт навстречу. Делает, надо признать, всё. Но как-то без огонька. Без вовлечённости. Сделает, отчитается, и идёт струны свои дёргать.
– Идём мы, значит, с этим зожем в паб… – говорит Андрей, и я изображаю улыбку: ну нааадо же, мы изволили пошутить в кои-то веки; он ставит бутыль на место. – В общем, они выкачивают ликвидность. Ничего под ними нет. Пустышка. Для вида отсматривают разные стартапы. Всяких чудил. На прошлой неделе один из таких шизиков на Аркадия напал. Статую на него уронили.
– Это голая баба? В переговорке?
Я живо представляю себе, как Аркаша – лысый, короткий, с вялым и одновременно порочным лицом – лежит на полу, а поверх него та гипсовая девка.
– Да. Из их переговорки. В общем, по бухгалтерии у них всё нормально, но это только на бумаге. Изображают бурную деятельность. Скоро за офис платить нечем будет.
– Понятно. С этим долго пришлось?
– Да прилично. Около трёх часов.
Откуда они такие берутся? Терпеть работу этого вурдалака целых три часа. Мда. Серьёзные у Аркаши кадры. Уважаю. Мало того, что грамотно построил вывод денег, так ещё и людей правильных подобрал. Преданных. На которых можно положиться. Хотя, что там. И этот сломался. А кто не сломается? Нет таких.
– Ладно. Зайдём, посмотрю. Зря спускался, что ли.
В тропиках сегодня Костя. Сразу встаёт, как только мы заходим внутрь, но я не отвечаю на его «Добрый вечер», потому что вижу: дверь нашего рефконтейнера – с картинкой, на которой семейство голожопых туземцев дружно восседает под весёленькой пальмой – не заблокирована. Ручка расположена горизонтально, а не как ей положено быть. Киваю на это Косте.
– Не уследил, Анатолий Дмитриевич, – говорит он. – Извините.
Какого хрена. «Извините»! Да это чуть ли не единственная его функция на этом посту. Мы тут на одном электричестве разоримся из-за таких разгильдяев. Плюс отдельные работы по разморозке. Ну и вообще. Неаккуратно.
Я захожу внутрь, и сразу отворачиваюсь.
– Почему лицом сюда? – спрашиваю я шёпотом Андрея.
– Да уже без разницы, – нормальным голосом говорит он, и я понимаю, что да, можно не шифроваться.
Стены рефрижератора – в многослойном инее, от дыхания идёт пар. На офисном стуле передо мной, примотанный к спинке, сидит человек с опущенной вниз головой. Всё вокруг него замусорено окровавленными салфетками.
Человек слышит нас, с трудом поднимает голову. Лицо его измазано чёрным. Пробует что-то сказать. Хрипит.
– Что-что? – переспрашиваю я. – Ничего не понятно. Говори громче. Фефект фикции?
Этого трясёт. Он что-то неразборчиво бормочет. Голова у него не держится, валится набок.
Я показываю Андрею на салфетки.
Загадил тут всё.
Андрей колеблется на целую секунду дольше, чем должен, но потом отодвигает мусор в стороны. Ногой. Без уважения.
Ладно.
Подхожу ближе.
Присаживаюсь. Чтобы смотреть в лицо.
– Прохладно тут у тебя, – говорю я. Глаза у него пустые. Бессмысленные. – Но ничего. Когда холодно, то надо двигаться. Как Суворов в Альпах. Слышишь? Не сиди сиднем. Двигайся. Давай. Мув ю бади. Мэнс сана ин корпорэ сано.
Снизу мне видно лицо Андрея. Совершенно непонятно, понял он уровень иронии, или нет. В покер ему играть нужно. А лучше – книжки читать. Невозмутимый идиот. Стоит себе, разминает пальцы, делает специальные упражнения для их подвижности. Имбецил.
Человек елозит на стуле, скрежещет ножками по полу. Говорить у него не получается. Зубы стучат, они у него красные. Его трясёт. Похоже на то, что он или рыдает, или смеётся.
– Смейся, паяц! – говорю я. – Если нет желания общаться, то ариведерчи. Не переживай, что холодно. В аду согреешься.
Этот гадёныш вдруг плюёт. Тёмные брызги попадают мне на щёку и на пиджак.
Я встаю. Достаю платок, протираю лицо. Гадёныш. Да у меня за меньшее… Ладно. Ладно. Надо дышать. Дышать. Рационально. Без эмоций. Раааз. Двааа. Фууух.
Андрей шагает вперёд, но я ставлю ему руку.
– Не надо, – говорю я. – Будем милосердными. Пусть сидит.
Да. Пусть сидит. Милосердие как оно есть. В чистом виде.
Молча выхожу.
На Аркашу можно будет надавить. И этот его человечек может ещё пригодиться. Если будет жив.
– Значит, так, – говорю Андрею. – Подержим его. Найди ему место. Следи, чтобы не откинулся. Дня на два, на три. Может, чуть больше. Понял?
Андрей кивает. С таким видом, будто способен что-то понять в моих планах. Идиот.
Я иду обратно в кабинет.
Дыхание моё начинает сбиваться уже на втором пролёте. Годы, годы. Проклятые годы. Ещё десять лет назад… Да ладно, что там.
В кабинете я заливаю руки антисептиком, снимаю двумя пальцами пиджак, бросаю его на пол, – и снова щедро полить себя, вот прямо-таки закатать всё до локтей, и полить – потом достаю из шкафа точную его копию, накидываю пальто, беру со стола телефон, иду на выход.
Улыбаюсь Аде.
Аде: привычной и надёжной. В чём-то даже незаменимой. Сколько она уже со мной? В регионах ещё начинали. Так и переезжает из одной приёмной в другую. Только каждый раз размером побольше.
Выхожу.
Уже поздно, темнеет. На улице хорошо: огни бегущих машин, лёгкий снежок, высотка в туманном мареве. Всё-таки нужно чаще бывать на природе. На воздухе. Не просиживать по двенадцать часов в день в помещениях. Вон, одышка уже. Иду к машине.
– Анатолий Дмитриевич! – кричит из открытой двери офиса Ада.
Споро бежит. В руке у неё папка.
– Спасибо, – я беру забытые документы: полистаю, пока еду. – Да. Кстати. Каждый раз при входе вспоминаю, а потом некогда. Почистить надо.
– Вывеску? – сразу догадывается Ада.
– Вот смотри. То, что общественная приёмная – видно, а фамилию уже не очень. Организуй, пожалуйста. И ещё. Константина мы переводим. В Барнаул. Подготовь все документы, будь добра. И отдай в чистку пиджак. У наших, не на стороне. Как обычно.
– Завтра всё будет, – говорит Ада. – Хорошего вам вечера.
– И тебе, – отвечаю я.
Нагибаюсь в открытую водителем дверь, но не сажусь: визг тормозов, трассирующие прочерки подмёрзшего у обочины снега, крик.
Суета.
Нездоровая, неправильная суета.
Мимо летит что-то тёмное.
В нескольких метрах от меня – два мотоцикла, что само по себе уже странно: февраль.
– Эй, эребоча, – кричит из-под шлема мотоциклист, затормозивший в паре метров. – Подонок! Получи!
– В чём… – я не успеваю договорить.
В грудь мне бьёт что-то, дыхание моё рефлекторно прерывается из-за отвратительного запаха; лицо залито липким, тошнотворным.
– Ты! – орёт Витёк: водитель. – Ты! Стоять!
Оба мотоциклиста надрывно газуют, колёса их прокручиваются, мигом протирая снег до плитки и, вихляя, выезжают на Садовое.
– Сам догадаешься, за что, – кричит мне один из них.
Я отворачиваюсь от всех, пробую вытереться. Аделаида срывает со своей шеи платок, протягивает мне, но я отталкиваю её руку.
– Полицию? – предлагает она; в ладони её уже светится разблокированный телефон.
– Убери, – говорю я, делая губы уточкой, чтобы ненароком ничего их не коснулось. – Пошли все. Вон. Быстро.
– Но Анатолий Дмитриевич, – она пробует заглянуть в лицо: оценивает ущерб.
– Пошла нахрен! – кричу я, срываю с себя пальто, вытираю лицо подкладкой, бросаю его и иду обратно в офис: салону служебной моей машины тоже досталось, не поеду на ней, возьму такси. – Чтобы не видел никого!
Аделаида замирает. Я намеренно толкаю её плечом и открываю дверь офиса.
***
Если последовательно и методично принимать правильные решения, неизбежен успех, – такое состояние дел ординарные люди суеверно называют «удачей», «фортуной» или «везением» – но достаточно одного неверного шага, и цепочка благополучия может быть разорвана. Одного. А если таких шагов два? А если больше?
Боров спал, беспокойно хватая толстыми своими пальцами воздух. Вздрагивал.
Асмира – ни в своём режиме, ни в режиме матери – не разговаривала; сидела у подоконника на кухне, смотрела в окно. Обиделась.
А что обижаться? Ну, если этот овощ ей зачем-то ещё нужен, так укололась бы, нашла их по стигмам, забрала.
Но нет.
Предпочла сидеть и дуться. Ладно, её проблемы.
Жалкие это люди – те, кто вместо решения проблем предпочитают вставать в позу и страдать на публику. Жалкие. Да и чёрт с ними.
Когда Демьян вернул борова, – уже после автобуса его понесло по заснеженным дворам, по каким-то стройкам, детским садам, поликлиникам; пришлось потом побегать от чуть не поймавших их полицейских, и одного из них боров закинул зачем-то на трансформаторную будку – Асмира стояла в коридоре, поджав губы.
Ничего не сказала. Подхватила борова, потащила его на диван. Подогрела борщ. Покормила его с ложки. Уложила. Легла сама рядом.
Демьян тоже поел, чувствуя, как здесь, в выморочной этой квартире, снова накатывает на него тоскливый, смурной и томительный ужас.
Всё в жизни можно пофиксить.
Найти работу. Разобраться с жильём. Раздобыть новый паспорт, в конце концов. Снова купить телефон.
Но что делать, когда рядом ходит копия его матери, всунутая в тело этой малолетки? Что?
Как справиться с этим? А?
Забыть? Игнорировать?
Он съел шарик, поймав себя на том, что накрыло его невесть откуда взявшееся чувство вины, намешанное с удовольствием от щекочущей этой судороги на нёбе, от электрической кислинки.
Просмотрел невнятицу про подземный морозильник и запертого там человека.
Поискал и не нашёл телефон.
Оделся. Натянул кургузые свои ботинки. Нашёл отстёгнутый с какой-то куртки капюшон, пристроил себе на голову. Чтобы не узнали.
Асмира демонстративно игнорировала его.
Демьян попробовал поймать её взгляд; не получилось.
Он вышел.
Продышаться от посторонних жизней, начавших уже обволакивать паутиной выморочных иллюзий.
Начавших сводить с ума. Натурально.
Около остановки было шумно. Демьян, двигаясь боком, осторожно прошёлся рядом с гомонящими людьми.
Того автобуса не было. И полиции тоже.
– Что тут? – спросил Демьян у бабки в мохнатом сером платке.
– Стадион открывают, – сказала она. – Пятьсот рублей.
– Как? – спросил Демьян.
– Мест уже нет, – быстро ответила она, и отвернулась. – Иди, куда шёл. Давай-давай. Иди.
За людьми видны были автобусы, штук пять или шесть; в них, торопливо подталкивая друг друга, суетливо посмеиваясь, садились люди.
Демьян прогулочным шагом подобрался к распахнутым дверцам первого автобуса. Там орудовала ярко накрашенная тётка.
– Проходим, – она размашисто шлёпала каждого поднимающегося в автобус по попе. – Не задерживаемся. Не создаём очередь. Побыстрее. Побыстрее.
На морозе особенно не погулять, значит, нужно будет вернуться в квартиру. К борову, к Асмире. К беспросветной тоске.
Нет.
Мужик, который должен был заходить следующим, вдруг отвернулся, – его окликнули – и Демьян шустро впрыгнул внутрь, получив свой шлепок. Сел на свободное место. Рядом с ним пристроилась объёмистая матрона с каменными щеками. Поджала его к окну. Скоро автобусные двери с пыхом и долгим сипением затворились, пассажиров качнуло, а забравшаяся в салон последней тётка пошла по рядам, считая головы. Они поехали.
Демьян, не понимая, что ему делать без телефона, смотрел в окно. Там открылось ему огромное серебристое здание футуристических форм; на нём красовалась исполинская надпись: «Дворец ледовых видов спорта». Место было знакомо Демьяну, но он не мог вспомнить, откуда.
Автобус остановился. Все стали шумно выбираться наружу.
Перед зданием уже набралась небольшая толпа. Позади неё оператор выискивал ракурсы, способные подчеркнуть массовость мероприятия. На сцене кто-то говорил. Очередная тётка, но уже с бейджиком, стала помахиваниями рук снизу загонять всех, как гусей, к сцене.
Демьян пробрался к краю. Встал рядом с исполинским динамиком. Акустика была громкой, но плохой, почти ничего не было понятно. Он разобрал только какие-то клочки: про социальную сферу, про клубы по интересам, про подрастающую молодёжь, демографию и про рекорды.
Демьян стал уже подмерзать и думать о путях отступления, как вдруг в динамике затрещало, ухнуло, и удивительно отчётливо, дикторским тоном, ему сообщили следующее: «А теперь, дорогие друзья, перед нами выступит председатель… – тут в адской акустике, видимо, опять произошёл сбой, и весь звук перекрылся болезненным шипением – и просто наш хороший друг, не оставлявший нас ни в минуты радости, ни в дни тревог, Анатолий Дмитриевич Эребов-Эребочинский».
В толпе вяло и неубедительно захлопали. Демьян выглянул из-за динамика, но на сцене никого не было. Тут чья-то рука отодвинула его в сторону, и прямо рядом с ним прошло несколько людей с сосредоточенными лицами. Одного из них Демьян узнал.