- -
- 100%
- +
По ту сторону озера | Даниэль | 4 - 5 июня
Меня зовут Даниель Леклер, и я до сих пор не понимаю, как объяснить то, что случилось со мной на озере Миассово в ночь с четвёртого на пятое июня 2013 года.
В моем полевом журнале эта ночь начинается сухой строкой: «23:47, ясно, легкий северо-западный ветер». Работали мы только после полуночи — днём округу забивал промышленный электромагнитный и акустический шум, и слабый сигнал от земли было не поймать. Ничего в этой записи не предвещало того, что я допишу ее позже — если вообще сумею дописать.
Воздух у берега стоял липкий и душный, как в парнике. Пот тонкими струйками стекал по вискам, лениво капая на тусклый экран ноутбука, а рукава рабочей куртки намертво прилипли к предплечьям. Но раздеться было невозможно — вовсю бесновался лесной гнус. Вокруг нас стоял плотный, вибрирующий гул, от которого зудели зубы. Тяжёлый запах прелого раскисшего дерна под ногами смешивался со сладковатым, душным ароматом цветущей прибрежной травы.
— Клаус, смести штатив ещё на два метра к северу, — сказал я, не отрывая взгляд от монитора и лениво стирая со лба капли пота. — Нам нужен чистый геомагнитный след. Если эта каменная глыба четыре месяца назад раскололась в воздухе, то остатки её ядра лежат именно здесь.
Немец натужно вздохнул, переставляя тяжелые металлические опоры протонного магнитометра в размокшую прибрежную почву. Несколько минут в лагере было слышно только, как глухо и монотонно скрипели зажимы штатива, пока Клаус возился с ними в паре метров от стола. Потом этот звук железа прекратился. На секунду воцарилась тишина, которую тут же оборвал хлёсткий хлопок. Клаус шумно ругнулся, отдергивая руку от шеи, но стоило ему опустить её, как на влажную плоть тут же опустился десяток новых тварей.
— Даниэль, официальное место падения — озеро Чебаркуль, — проворчал он на нашем ломаном, угловатом рабочем английском. — Главный осколок метеорита ушёл на дно именно там. Зачем мы утюжим это Миассово? Тут только ил, грязь и эти кровососы.
— Потому что Чебаркуль и Миассово лежат на одной идеальной линии вдоль Уральских хребтов, — донёсся сзади уставший голос Сары.
Она сидела на корме покачивающейся у кромки воды надувной лодки и методично подписывала пластиковые пробирки с донными пробами, чиркая маркером. Рядом с ней, уперевшись сапогами в прибрежный грунт, стоял Марк. Он держал лодку за носовой трос, лениво переминаясь с ноги на ногу.
— Это ось траектории, Клаус. Даниэль прав, — Сара подняла голову, и луч её налобного фонаря на секунду резанул по прибрежным кустам, выхватив из темноты глянцевые мокрые листья. — А что, если четыре месяца назад в небе взорвался вовсе не космический хондрит? Что, если это было что-то… искусственное?
— Опять твоя фантастика, Сарочка? — Марк хмыкнул, слегка толкнув лодку коленом, отчего озёрная вода тихо плеснула о резиновый борт. — Скажи ещё, что нас сейчас тарелка заберёт.
Он поправил на поясе тяжёлый блок эхолота, ухватился за борт и неловко перевалился внутрь лодки. Резина жалобно заскрипела под его весом. Сев на деревянную банку, Марк потянул на себя вёсла, проверяя уключины — они отозвались коротким металлическим щелчком.
— Ладно, сделаю ещё один заход по центру, пока ветер не поднялся. Даниэль, перепроверь частоту. Если локатор снова отвалится, я замучаюсь вслепую вёслами махать.
— Всё чисто, частота в норме, плыви уже, — отозвался я, не отрывая взгляда от таблиц на экране ноутбука.
Сара упёрлась ладонями в мокрый нос лодки, с усилием толкнула её от берега и осталась стоять у самой кромки, провожая его взглядом. Лодка мягко зашуршала по прибрежному грунту, преодолела сопротивление мелководья и вышла на чистую воду. Марк сделал первый глубокий гребок. Слышно было, как лопасти вёсел с глухим хлюпаньем режут озёрную гладь, и этот звук мерно уплывал всё дальше в темноту.
— Сильно далеко не уходи! — крикнула ему вслед Сара, сложив ладони рупором.
— Да знаю я, — донёсся из черноты озера уже приглушённый голос Марка. — Дойду до вчерашней отметки и обратно.
Лодка скрылась из виду буквально через тридцать метров, растворившись в плотной уральской ночи, и на её месте остался только ровный, монотонный скрип уключин.
Я занёс пальцы над клавиатурой, собираясь запустить сканирование порта, но так и не нажал на клавишу.
Навалилась странная, неестественная тишина. Из неё исчезли вообще все привычные звуки: и шорох леса за спиной, и малейший всплеск воды у берега. Вокруг стола перестала кружиться мошкара.
Но по-настоящему напрягло другое. Воздух в секунду стал плотным, тяжёлым. В ушах возникло давящее чувство, знакомое по резкому спуску под воду. Но небо оставалось чистым, а ветер полностью пропал. Одновременно по коже и волоскам на предплечьях пробежал покалывающий статический разряд.
В горле мгновенно пересохло. Я невольно сглотнул, чувствуя, как этот тихий звук эхом отозвался в застывшем пространстве, и обернулся к Клаусу.
— Эй… Вы это чувствуете? — мой голос прозвучал неестественно глухо, придавленный новой плотностью воздуха. — Волосы дыбом встают. Будто прямо под высоковольтной линией стоим.
Клаус, фиксировавший кабель магнитометра на новом месте, медленно выпрямился. В этой мёртвой тишине его огромное тело показалось мне неподвижным силуэтом. Он неловко повёл плечами, шумно, с трудом втянул носом спёртый воздух и посмотрел на свои ладони, которые мелко вибрировали в паре сантиметров от железных стоек тента. В его глазах отражался тусклый свет монитора — и там было лихорадочное, растерянное непонимание исследователя.
— Это не гроза, Даниэль, — Клаус заговорил непривычно тихо, почти шёпотом. Он осторожно, кончиками пальцев коснулся металлической опоры тента и тут же отдёрнул руку. — Стойки гудят. Понимаешь? Металл бьёт током. Здесь на полсотни километров ни одного кабеля в земле нет, а нас коротит прямо в чистом поле. Какого чёрта…
Сара у кромки воды тоже обернулась к нам. В косом луче фонаря Клауса было видно её бледное лицо и округлившиеся глаза. Она прижала ладони к груди, прерывисто, шумно дыша.
— Ребята, вода… Посмотрите на воду.
Я опустил взгляд. Мелкая озёрная рябь, только что бившаяся о прибрежный грунт, исчезла. Озеро Миассово замерло в один миг, превратившись в тяжёлое, чёрное зеркало, в котором стеклянным глянцем застыли отражения звёзд.
Клаус тряхнул головой, силой заставляя себя прервать это оцепенение. Шагнув вплотную к столу, он навис над моим плечом и качнул подбородком в сторону ноутбука.
— Даниэль, проверь дисплей, — хрипло поторопил он. — Что там с телеметрией? Давай быстрее.
Я опустил взгляд на экран ноутбука и замер.
Цифры протонного магнитометра, секунду назад выдававшие абсолютную норму, вдруг сошли с ума. Бегущая кривая геомагнитного фона на графике больше не изгибалась плавно — она рванула вертикально вверх, уходя за пределы верхней шкалы.
55 000 наноТесл.
— Что за… — выдохнул Клаус над моим ухом.
58 000.
62 000.
Пальцы застыли над клавиатурой. Магнитное поле планеты не могло меняться на глазах за считанные секунды. Это был бред, физический бред, ломающий все известные законы.
— Клаус, посмотри на монитор… Что-то не так, — сиплый голос сорвался от волнения. — Датчик сходит с ума. Уже за шестьдесят тысяч.
Немец тяжело навалился ладонями на край стола, заставив ноутбук покачнуться. Он судорожно вглядывался в бегущие зелёные цифры, а затем резко обернулся к озеру и крикнул:
— Сара! Зови его назад! Пусть Марк гребёт к берегу!
На тыльную сторону моей ладони упала тяжёлая, ледяная капля. Одиночная, случайная. Я вздрогнул — она была неестественно холодной, почти обжигающей. В ту же секунду уральская темень над головами налилась непроглядной чернотой, разом погасив все звёзды.
— Даниэль… — тихо, испуганно позвала Сара, попятившись от кромки воды.
Я не успел повернуться на её голос. Из самого центра озера, снизу вверх, рванул резкий, ледяной выдох. Этот плотный, глухой поток воздуха пах мёртвой, застоявшейся глубиной. Он ударил снизу, швырнув в наши лица пригоршни сорванной прелой хвои, и в то же мгновение берег накрыл шторм.
Одиночная капля в секунду превратилась в сплошной, оглушительный поток. Ливень обрушился такой плотной стеной, что противоположный берег с вековыми соснами просто стёрло из виду. Мир сузился до трёх метров под брезентовым навесом.
— Приборы! Спасайте технику! Быстро под тент! — истошно заорал Клаус.
Он отпрянул от ноутбука, рванулся назад к воде и рывком выдернул из размокшей земли тяжёлый протонный магнитометр, раскидав вокруг комья грязи.
Ветер ворвался под навес и сорвал со стола листы рабочих журналов — белые квадраты бумаги взмыли вверх и исчезли в чернильной темноте над озером. Я захлопнул ноутбук и вместе с папками швырнул его в центр стола, под брезент. Клаус впечатал рядом мокрую базовую станцию магнитометра.
— Марк! Назад! Греби к берегу! — Сара махала руками в сторону озера, но луч её фонаря бился только о плотную стену ливня. Лодки в этой черноте было уже не видно.
— Даниэль, держи стойку! — Клаус навалился на правую опору тента, когда её начало вырывать из земли.
Я прыгнул к левой трубе и вцепился в скользкий мокрый металл. Сара снизу перехватила рвущиеся шнуры, наматывая их на ладони. Мы втроём превратились в живые распорки, пытающиеся удержать брезент, пока ливень слепил глаза и забивал нос при каждом вдохе.
— Где Марк?! Вы видите лодку?! — закричала Сара.
— Ни черта не видно! — Клаус мотал головой, вглядываясь в чёрную пустоту. — Марк! К берегу!
Мы звали его сквозь стену ливня, но ураган завывал так безумно, что расслышать собственные крики на расстоянии пары метров было уже невозможно. В ту же секунду шторм достиг своего пика — и оборвался.
Ветер иссяк, и над Миассово повисла абсолютная, мёртвая тишина. Тент замер. Стало слышно только, как тяжёлые капли редко падали с краёв брезента в застывшую, зеркальную воду.
— Марк!.. Марк, ты где?! — позвал я, ломая тишину дрожащим, сорвавшимся шёпотом.
Мы затаили дыхание, осторожно разжимая пальцы и отпуская стойки. И тут со стороны прибрежных кустов раздался тяжёлый, прерывистый вздох, а затем — родное, понятное шуршание мокрой травы.
Из темноты берега, шатаясь от усталости, медленно вышел Марк. Он был мокрый, взъерошенный, но абсолютно живой. Лодку всё-таки прибило к берегу чуть в стороне. Одежда Марка полностью промокла насквозь и облепила тело, а зубы оглушительно стучали от холода, но он уверенно шёл к лагерю, на ходу нервно выжимая край куртки кулаком.
— Ну и ураган… Мать его, — Марк хрипло, шумно выдохнул, заторможенно глядя на нас, и попытался нервно, облегчённо усмехнуться, чтобы хоть как-то разрядить этот жуткий момент. — Чуть на дно со всем снаряжением не улетел.
Сара сделала огромный облегчённый шаг ему навстречу, Клаус устало опустил плечи, шумно выпуская воздух из лёгких. На секунду нам всем показалось, что этот кошмар остался позади, а каприз уральской погоды просто решил пощадить нас. Но подойти к нам Марк так и не успел.
Ночная тьма исчезла в одну секунду, когда над озером рванула ослепительная белая вспышка. Но этот свет не погас — он остался гореть, превратившись в сплошной купол, залив всё пространство от глади воды до макушек вековых сосен. Ядовитое сияние выжигало сетчатку такой болью, что пришлось зажмуриться, но белизна всё равно пробивалась сквозь прижатую ладонь.
И вместе со светом пришёл гул.
Это не был гром или грохот поваленных деревьев. Тяжёлый инфразвук многотонным прессом навалился откуда-то сверху, отчего воздух вокруг в мгновение ока затвердел. Пространство обрело монолитную, каменную тяжесть, сдавив мою грудную клетку снаружи. Перепонки в ушах сухо затрещали, а лёгкие заклинило на выдохе. Звук не просто вибрировал, он давил на череп изнутри, выворачивая суставы в коленях.
Но вместе с этим давящим прессом под кожу хлынул дикий жар. Казалось, что под рёбрами, прямо внутри, заживо загорелись все органы. Это пламя не обжигало кожу снаружи — оно пожирало меня изнутри. Металлические пломбы в зубах мгновенно стали раскалёнными, обжигая язык. Во рту появился тошнотворный вкус тёплой меди, а из носа по губе потекло что-то густое и горячее.
Теряя остатки разума от этой пытки, я рухнул на колени в размытую штормом холодную землю. Пальцы отчаянно рванули ворот штормовки, с мясом выдирая пластиковые замки. Нужно было содрать с себя одежду, смыть этот внутренний огонь, иначе я сгорю заживо, прямо здесь, в этой грязи. Ногти скребли по влажной земле, но боли в пальцах уже не чувствовалось — сознание выжгла эта судорога.
Глаза оставались плотно зажмурены до режущей боли, но берег вокруг полнился криками. Сквозь гул долетали сорвавшиеся вопли Клауса и Сары. Ткань палатки с треском рвало в клочья, раздавались глухие удары тел о камни. А затем, один за другим, в тишину озера обрушились глубокие всплески. Берег опустел.
— Вода… вода… дайте воды… — хрипел я, захлёбываясь собственной кровью, продираясь на четвереньках сквозь хвою и грязь к кромке озера.
Правая ладонь погрузилась в холодную воду и с размаху наткнулась на что-то мягкое, тяжёлое, лениво качающееся у самого берега.
Я замер.
Пальцы скользнули по мокрой ткани штормовки, задели пуговицы куртки, поднялись выше по влажной шее и уперлись в ледяные, неподвижные человеческие губы.
Леденящий ужас оказался сильнее внутреннего жара. Преодолевая режущую боль в веках, я распахнул глаза.
Прямо передо мной, в паре сантиметров от лица, в фосфоресцирующей озёрной ртути покачивалось тело Марка. Его остекленевшие глаза смотрели на меня с немым кошмаром. Тот Марк, который только что вышел из кустов и пытался шутить, уже давно лежал здесь, на мелководье. Он был мёртв уже несколько минут. Лицо побелело, изо рта толчками выходила чёрная вода с тёмными сгустками крови.
Дикий крик застрял в горле, превратившись в сиплый хрип. Напрочь забыв про тлеющий под рёбрами огонь, я отпрянул назад. Оступаясь на мокрых камнях, я сполз в воду, упираясь ладонями в зыбкое дно. Сердце колотилось в самые зубы. Преодолевая сковавший тело ступор, я заставил себя вскинуть голову к небу и застыл.
Там, в выжигающем глаза белом свете, над соснами стояли они.
Эти фигуры были противоестественно высокими. Их плоские силуэты уходили так далеко вверх, что безликие головы терялись в чёрном небе над макушками двадцатиметровых деревьев. Фигуры казались абсолютно прозрачными. Они текуче преломляли и искажали белый свет, превращаясь в шевелящееся, жидкое стекло. У них не было лиц, одежды, ничего человеческого, но заливающее мир сияние чётко очерчивало их монументальные, пугающе правильные контуры.
Нас для них не существовало. Мы были муравьями под микроскопом.
Не знаю, что делают люди, сталкиваясь с силой такого масштаба. Пожалуй, молятся. Да, это было чувство, похожее на молитву — слепая мольба, полная священного страха и трепета. Сокрушительное смирение перед лицом непостижимого.
Вдруг пространство вокруг озера беззвучно поехало в сторону. Великанские стеклянные фигуры медленно наклонялись вперёд. Через всё Миассово, через километры пустоты, прямо в мою сторону. Весь видимый мир над головой кренился следом. От этого колоссального давления всё моё существо намертво сковало. Тело отказалось подчиняться командам мозга, а лицо перекосило от бессилия.
И сквозь этот предсмертный ужас, сквозь понимание собственной ничтожности, в голове взорвалась последняя вспышка слепой, горячечной ненависти к этим тварям, которые безразлично наблюдали за нашей гибелью сверху.
— Твари… — хрипло сорвалось с моих онемевших, залитых кровью губ.
Сознание мигнуло и провалилось в слепящую белую пустоту.
Гаражи | Егор | 2 июня
Автобус остановился на автостанции Миасса в половине второго дня.
Встал первым: затёкшие ноги, рюкзак на плечо, камера в руке. Два часа из Челябинска — и все два часа снимал из окна: дорогу, лес, указатели, придорожное кафе с курицей на вывеске, которую явно рисовал человек, который никогда в жизни не видел курицу. Записывал абсолютно всё. Это была моя привычка: снимать всё подряд, не думая зачем. Потом пересматриваешь, и иногда что-то оказывается важным. Чаще нет, но иногда.
Вышел на перрон. И сразу увидел их.
Четверо. Стояли у платформы, чуть в стороне от очереди, окружённые горой какого-то хайтек-оборудования. Пластиковые кейсы, штативы в чехлах, огромные рюкзаки с навесными карабинами. Два мужика и женщина разговаривали между собой. Слов было не разобрать, но интонации удалось уловить сразу. Не наши. Иностранцы.
Четвёртый из них — невысокий, пухлый, в очках — стоял чуть поодаль и гипнотизировал телефон. Потом поднял голову и огляделся с таким выражением лица, с каким смотрят на незнакомый город, когда понятия не имеют, куда идти, но изо всех сил пытаются этого не показать.
Поднял камеру. Навёл зум.
Точно, чужаки. Это было видно сразу, и дело не только в языке. По тому, как стояли, по качественной одежде, по лёгкому недоумению, с которым они разглядывали обшарпанное здание миасского автовокзала. Воспитанные люди обычно пытаются такое скрыть, но не всегда успевают.
Опустил камеру и почему-то сразу подумал про Сноудена.
Сноуден сбежал из Штатов ещё в мае, и эта тема тогда гремела везде: в каждой новости, в каждом паблике «ВКонтакте». Слил секретные документы про слежку, американцы объявили его в розыск, он застрял где-то в транзитной зоне, и никто не знал, куда он денется дальше. Одни орали, что он шпион, другие — что герой, третьи — что полный идиот. Короче, обсуждали абсолютно все.
И вот теперь — какие-то иностранцы со спецприборами на автобусной станции уральского городка в июне две тысячи тринадцатого.
Снова поднял камеру. И тут же опустил.
Нет, это было глупо. Шпионы не приезжают на рейсовом автобусе с алюминиевыми штативами в чехлах. Хотя, с другой стороны, прикинуться обычными учёными с кейсами — идеальная маскировка.
Пухлый в очках оторвался от экрана и посмотрел прямо на меня. Он поглядел секунду — рассеянно, без особого интереса, как смотрит человек, случайно поймавший чужой взгляд посреди своих мыслей. А затем снова уткнулся в телефон.
Внутри наконец все выдохнуло, но сделать свой лучший кадр за сегодня духу так и не хватило.
Не шпион. Настоящий агент смотрел бы иначе. Скорее всего, учёные. Приехали после метеорита — про таких много говорили. Европейцы, американцы, японцы — все ломанулись на Урал за осколками.
Мои изыскания прервал Антон. За год двоюродный брат прилично вытянулся, но узнать его удалось не сразу — идиотские светлые кудри на макушке сбивали с толку. Волосы он отпустил, а отдельные пряди вытравил перекисью или какой-то краской, да ещё и завил кольцами. Антон явно пытался изобразить небрежный стиль, но со стороны эти старания выглядели слишком заметно и смешно, будто брат битый час крутился перед зеркалом.
Он замер у выхода с автостанции, засунув руки в карманы, и уставился на меня с таким видом, словно это ожидание длилось вечность, хотя автобус пришёл минута в минуту.
— О, — выдавил он. — Живой.
— Живой, — кивнул в ответ, не убирая камеру.
— Похудел, что ли?
— Нет.
— Нет, похудел. — Антон оглядел меня сверху вниз. — Или это шмотки такие. Где ты взял эту куртку?
— А что с ней не так? — взгляд невольно опустился на собственные рукава. Эту куртку мама напялила на меня в последний момент, панически боясь вечерних уральских заморозков.
— Всё с ней так. Она просто… — Брат помолчал, подыскивая слово. — Ну, в ней только зимой на озере в лунку пердеть, когда минус тридцать. Самое то.
— А здесь разве тепло?
— Июнь, Егор.
Спора не получилось, а брат настойчиво повторил: «Июнь», — как будто это слово разом всё объясняло. Оставалось только переводить взгляд с его тонкой, видавшей виды футболки на свою плотную куртку и обратно.
— Всё-всё, — поднял ладонь в знак капитуляции. — Понял.
— Камеру новую взял? — Антон уже вовсю разглядывал аппарат у меня в руке. — Дай заценю.
— Не дам. Ты в прошлый раз угробил мой телефон.
— Там был совсем другой контекст! — Антон с пафосом взмахнул рукой, будто выступал на трибуне, но тут же бесцеремонно потянулся к технике. — Дай просто гляну.
— Антон.
— Егор.
Со вздохом пришлось уступить. Брат повертел камеру, быстро нащупал кнопку записи и навёл объектив мне прямо в лицо.
— Скажи что-нибудь для истории.
— Верни мою камеру.
— Нет, серьёзно, выдай спич. Будет документальный фильм о твоем триумфальном приезде в Миасс.
— Антон, хорош.
— Говори, — он состряпал мину серьёзного репортёра. — Как вы себя чувствуете, молодой человек, прибыв в наш прекрасный курортный мегаполис?
— Я чувствую, что хочу обратно домой.
— Неплохо, — Антон нажал стоп. — Оставим для финального монтажа.
Аппарат удалось отобрать обратно. Брат уже потерял к нему интерес и смотрел куда-то мне за спину.
— Кто это вообще такие? — спросил он.
Пришлось обернуться. Иностранцы как раз начали пихать свои приборы в багажники двух внедорожников. Пухлый в очках вовсю руководил процессом, размахивая руками и показывая, как именно нужно укладывать кейсы. Высокий рыжебородый мужик молча закидывал в багажник самые тяжёлые ящики, и на его запястье на солнце ярко поблёскивал широкий стальной браслет.
— Не знаю. Учёные, наверное.
— Понятно. — Антон проводил их взглядом. — После метеорита их тут как грибов после дождя было: приедут, потыкают палками в землю — и обратно. Некоторые вон до сих пор успокоиться не могут, всё ездят и ездят.
Пухлый в очках снова поднял голову и зыркнул в нашу сторону. Камера поспешно пошла вниз.
— Ты его боишься, что ли? — хмыкнул Антон.
— Никого я не боюсь.
— Да ладно, он тебя уже раза три с поличным поймал.
— Два.
— Три, — брат явно забавлялся. — Специально считал.
Антон развернулся и зашагал к выходу с перрона.
— Погнали уже, мать котлет нажарила. И вообще, не снимай людей без спроса, это невежливо.
— Ты меня только что сам без спроса снимал!
— Это другое. Ты родственник, тебе положено.
Дом Антона стоял в пяти минутах от автостанции — классическая панельная пятиэтажка без лифта. Брат сам тащил мой рюкзак, проигнорировав все протесты. Он перехватил его еще на перроне одним уверенным движением, и спорить дальше было просто бесполезно.
В подъезде аппетитно пахло домашней едой: жареными котлетами и варёной картошкой. Антон открыл дверь своим ключом, даже не думая звонить.
Тётя Оля возилась у плиты. Она сразу обернулась и широко улыбнулась — так улыбаются только тогда, когда действительно рады твоему приезду, а не просто из вежливости.
— Егор! — она выбежала в коридор и крепко меня обняла. — Вырос-то как, совсем большой стал.
— Здравствуйте, тётя Оля.
— Так, руки мыть — и живо за стол, — скомандовала она, уже возвращаясь к своим делам. — Антон, покажи Егору, где полотенце.
— Да сам найдёт.
— Антон!
— Справа от раковины, — буркнул брат мне. — Синее.
За столом было на редкость хорошо: котлеты настоящие, мясные, картошка со сметаной и свежий хлеб. Всё это уплеталось с огромным аппетитом, попутно приходилось отвечать на вопросы тёти Оли про родителей, школу и планы на лето. Антон сидел напротив и иногда вставлял что-то необязательное, просто чтобы было. Вскоре тётя Оля ушла куда-то, и мы остались вдвоём.
— Ну, — сказал Антон, отодвигая пустую тарелку. — С приездом.
— Спасибо.
— Скучно тут у нас.
— Да?
— Нет, — он усмехнулся. — Не скучно. Но, скажу честно, первые дня три тебе будет казаться, что тут тоска смертная. Потом привыкнешь.
— А потом?
— А потом поймёшь, что не скучно. Просто тихо. Это совсем другое.
Около пяти вечера мы наконец вышли во двор. Картина тут была классическая: лавка под раскидистой берёзой, старые качели с ржавыми цепями, а чуть дальше тянулся ряд железных гаражей. Сразу за ними, без всякого перехода, глухой стеной начинался плотный тёмный лес. Летнее солнце ещё приятно грело, но уже совсем не жгло.
Антон по-хозяйски опустился на лавку — не выбирая место, а просто сел туда, где, очевидно, торчал каждый день. Мои руки снова, как-то совсем непроизвольно, потянулись к камере.
— О, снимай, — оживился он. — Давай, включай.
— Что снимать-то?
— Меня, конечно, — брат вальяжно откинулся на деревянную спинку и состряпал каменную мину репортёра. — Это документальный фильм о моей жизни. Сцена первая: главный герой сидит во дворе и ждёт друзей. Социальная драма.
— Ты реально ждёшь друзей?
— Я жду друзей, — подтвердил он всё тем же пафосным голосом. — Экзистенциальное одиночество, понимаешь?