Операция «Пепел»

Окрыленный первым успехом, Реут исподволь готовился к новому преступлению. Собственно, подготовка эта ни в чем особенном не проявлялась. Он ездил на своем ЗИЛе, выполнял порученную ему работу, но при этом зорко поглядывал вокруг, искал взглядом ту, которая смело бы села к нему в кабину, а уж он не сплоховал бы и в этот раз.

Реут знал, что его «крыша» – естественность поведения. Он жил и работал как все, постоянно был у кого-нибудь на глазах: у жены, ее дочери Катьки, у начальства, у экспедиторов, грузополучателей, гаишников. Он и стремился к тому, чтобы общаться с кем-либо, думал о будущем, об алиби, о возможных вопросах следователей. И это у него получалось. Нужный контроль чужих глаз он обеспечивал. При необходимости многие могли бы подтвердить, что видели Реута в такое-то время там-то и там-то… И лишь на шоссе, следуя из пункта «А» в пункт «Б», он оставался один на один со своими мыслями и планами. И тут уж властвовал Случай.

Зуд первого успешного убийства, похоронившего надежду следствия отыскать Елену Пастухову, не давал Реуту покоя. Он чувствовал, что скоро сделает это еще раз, что новая его жертва должна отправиться на небеса в ближайшее время – нельзя было давать феминам забывать о карающей руке. Каждая из них должна постоянно помнить, что ее может постичь участь официантки Пастуховой, что где-то рядом с ними, в одном городе живет безжалостный и неглупый человек, неизвестно за что лишающий жизни молодых и красивых женщин. Впрочем, откуда им, феминам, знать, где живет их палач? Он может приезжать и из другого города, он может являться к ним на летающей тарелке, спускаться с неба на парашюте. Они должны лишь помнить, что он есть, что он где-то поблизости, что он может появиться в любую минуту. И пусть они ломают головы над причинами его расправ, это не так уж и важно, почему он убивает их. Пусть думают, что он не нашел понимания у их сестры, что они к нему были и остаются равнодушными…

Да, ни одна из красивых женщин никогда не обращала на него, Реута, внимания. Он был и остается для них неинтересным. Тем более теперь, имея судимость. Конечно, у красивой фемины своя философия – подороже продать красоту, удачно выйти замуж, свить теплое и уютное гнездышко. Понятно, он ничего красавице дать не может. Нет денег, нет возможности заработать их в большом количестве. На ЗИЛе богачом не станешь. Но почему так несправедлива к нему жизнь? Его сверстник имеет все, что пожелает, в том числе и красивых женщин, а он должен жить с ненавистной старой бабой, время от времени тешить ее, мучиться при этом, сознавать, что есть молодые и милые сердцу лапушки, которые… Ах, да что попусту рассуждать, только расстраиваться! Все равно ничего не изменишь. Но можно взять красоту силой, хотя бы один раз, хотя бы на несколько мгновений жизни, а потом… Да что потом! Потом надо ложиться на дно и тихонечко сопеть в две дырки, наблюдая за суетой сыщиков. И молить Бога, чтобы он не подсказал им верный путь.

…Реут знал эту девушку, и она знала его. Таня Глухова, продавщица гастронома, что рядом с железнодорожным вокзалом. В гастроном этот он наведывался не раз, там всегда была хорошая фирменная водка, не какой-нибудь самопал, от которого можно загнуться. Знал, как и многие покупатели, имя продавщицы винно-водочного отдела, а она помнила его в лицо. Возможно, помнила и его ЗИЛ, на котором он приезжал и ставил машину напротив магазина. Во всяком случае, совершенно спокойно остановила его на окраине Бабурина, села к нему в кабину:

– Привет, начальник. Ты не в Песковатку, случайно? Я на автобус опоздала, а ждать следующий долго, почти два часа. Подбросишь?

У Реута дрогнуло сердце. Рыба сама шла в сети.

– Ну садись, довезу, – ответил он как бы в некотором раздумье. – Я, правда, через Солонцы хотел ехать.

– Да там крюк два километра, всего-то! Для такой большой машины и мастера вождения!.. – Глухова улыбнулась. – Довези, будь другом. Бензин за мой счет.

– А работа? – повел он с ней игру, выруливая на шоссе.

– О работе твоей буду с благодарностью думать и вспоминать.

– Так же, как и я о твоей, – распускал хвост Реут. – Приду домой с пузырем, налью и думаю: «Ну, за Татьяну, красавицу нашу и спасительницу, дай ей Бог здоровья и хорошего мужа!»

Посмеялись.

– Слушай, а как тебя зовут? – запросто спросила Глухова. – В лицо-то я тебя хорошо знаю, грузовик этот сто раз видела.

– Николай Реутов. В райпотребсоюзе работаю. Мотаюсь вот с утра до ночи… А у вас же в Песковатке есть магазин, – переменил он тему разговора. – Чего дома не работаешь?

– Да там Машку Кургузову дрыном не вышибешь из-за прилавка, – махнула Татьяна рукой. – Сколько себя помню, она всегда в нашем магазине работала. Девчонкой еще была, соплюшкой, конфеты у нее покупала. Ириски любила, «Кис-кис» называются. Помнишь такие?

– Нет, – покачал головой Реут. – Сигареты «Дружок», маленькая такая пачка, помню.

– А, ну кому что!

Смех у Татьяны звонкий, заливистый, она так хорошо смеялась! Да и сама – писаная красавица. Сейчас Реут мог сознаться себе, что в гастроном у железнодорожного вокзала заезжал не только за хорошей водкой, но и полюбоваться на Татьяну. Конечно, он пытался заговаривать с ней, предлагал свои, шоферские, услуги, но она, как правило, отказывалась. Еще бы – в ее знакомых ходили и парни с иномарками. Но вот ему сегодня повезло: она опоздала на автобус, на иномарке что-то никто ее не повез – и сидит сейчас голубушка в его ЗИЛе, да еще и хохочет. Что еще желать?!

Ах, несчастная ты фемина! И жаль такую красоту губить, да что делать-то?! По согласию ничего не получится, а насилие Татьяна ни за что не простит.

Они свернули с шоссе, ЗИЛ бежал по мерзлому, хорошо накатанному гравию, сосняком, и Реут уже прикидывал: где? Где остановиться, чтобы не было видно машину?

Решил, что надо рулить к реке, Хопру. Прошлым летом он тут рыбачил, знает местечко, где можно надежно укрыться, там никто их не увидит.

– Ты куда это, Николай? – строго спросила Татьяна. Голубые ее глаза требовательно смотрели на него, высокий чистый лоб хмурился, руки тревожно перебирали ремешок черной кожаной сумочки.

– Сейчас, Тань, я мигом. Колесо тут прошлый раз приглядел, бросил кто-то, а мне пригодится, я на нем еще поезжу. Резина ничего, мне сгодится. Что ж таким добром раскидываться?! Пусть в запаске лежит. Зимой, конечно, на нем не поедешь, а летом ничего, летом можно.

Он говорил и говорил, занимая ее внимание, не давая вставить слово, отвлекал и тратил время. ЗИЛ между тем выкатил на самый берег Хопра, обдирая ветви разросшихся и голых сейчас ив, полез носом в самые заросли и затих. Снега на берегу уже не было, весна делала свое дело, но лед на Хопре стоял еще крепко, ходить по нему было можно.

Грозная тишина и тревога обрушились на Татьяну. Она забеспокоилась, спросила:

– Ну что ж колесо не ищешь?

– Успею, – хмыкнул Реут. – Поговорим вот.

– И по дороге бы поговорили… Ты чего хочешь-то, Николай?

Глухова нервничала. Красивое ее лицо с ярко-красными губами вмиг изменилось, стало бледным, глаза потемнели, излучали… нет, не страх, она еще не успела понять и испугаться, не знала, что ей грозит. Она решила, что молодой этот шоферюга просто обнаглел, завез ее в эти кусты… да понятно, у мужиков одно на уме.

– Поговорим, Танюш, – хрипло повторил Реут. Голос его был похож сейчас на рык. – Ты что же думаешь… я просто так к тебе в магазин шастаю? Водки сейчас море разливанное, где угодно можно купить.

Он попытался обнять ее, но Татьяна резко вырвалась из его лап, стала шарить по дверце, ища ручку. Но ручки не было. Открыть дверцу изнутри было нельзя, Реут позаботился об этом.

– О-о, да я вижу, ты парень серьезный. – И Глухова заговорила другим голосом – суровым, бескомпромиссным. – И с тобой надо говорить на другом языке. А ну, открой дверь! Чего тут ручки поснимал?

– Танюш, я же с тобой по-хорошему хочу, понимаешь? Ну давай поладим разок, а? Только разок. Пойми мужика: полгода к тебе в магазин ходил, любовался, покой потерял. Замуж ты за меня не пойдешь, знаю – не нравлюсь я бабам, не урод, но и не красавец. Но хоть разок радость в жизни испытать. Не убудет же тебя. Вон, смотри, сколько у тебя всего, на троих.

– Что-о? – заорала Татьяна. – Ты в своем уме?!

– В своем, в своем, не беспокойся. В психбольницу меня не упекут… Серьезно тебя прошу…

– Открой дверь! Наглец! Да тебе знаешь что за это будет? Если посмеешь меня хоть пальцем тронуть…

– Все я знаю, Танюш. Потому и просил, предлагал тебе по-хорошему. А ты в бутылку полезла. Жаль.

Из кармана рабочей куртки, висящей у него за спиной, в углу кабины, Реут вытащил финку, спросил бесстрастно:

– Жить хочешь?

– Неужели… неужели ты посмеешь? – Татьяна вжалась в свой угол, отодвинулась от Реута, подняла руки с зажатой в них сумочкой, защищая грудь и часть лица. Сейчас он видел лишь ее глаза, и в них по-прежнему не было настоящего страха, а только ненависть и отчаяние. Она находилась в клетке и вырваться из нее не могла.

– Брось нож, придурок! – велела она. – И езжай к дороге. В Песковатку можешь меня не везти, я сама дойду, тут уже близко. И не бойся, я никому ничего говорить не буду. Не все бабы в милицию жаловаться бегают, знаю. Говорила кое с кем.

– Разденься, Танюш, Богом тебя прошу. Не доводи до греха! – говорил он плачуще. – Ничего плохого тебе не сделаю, только разденься.

– Открой машину! Я тебя тоже по-хорошему предупреждаю. Сказала, что в милицию не пойду, – значит, не пойду. Но чтобы потом и духа твоего в магазине у нас никогда не было, понял? Ублюдок.

Рукояткой ножа Реут ударил Татьяну в подбородок. Она охнула, уронила сумочку, заплакала. Но через мгновение вытерла слезы ладонями, стала расстегивать дубленку.

– Ладно, бери, ешь, – зло говорила она. – Раз тебе невтерпеж, раз ты на такое решился, нож на женщину поднял. Но дай и ты слово, что никому ничего не скажешь. Если узнает мой парень… Я даже представить себе не могу, что он с тобой сделает!

– Я – это могила, Танюш, – как можно увереннее произнес Реут. – Уж кому-кому, а мне язык за зубами ой как крепко держать надо. Я же сидел. И за это самое.

– Сволочь ты. – Татьяна продолжала раздеваться. – И зачем таких выпускают? Ты же зверь.

– Зверь. И сволочь, – согласился Реут. – Но как иначе такую, как ты, трахнуть, Танюш? Ты пойми. Ведь ни за что тебя не уговорить, ни за какие деньги.

Она не ответила. Молча сняла нижнее белье, подняла юбку.

– Хватит?

– Все снимай, Танюш, все! В кабине тепло, не замерзнешь. Да и я не дам. – Реута трясло – тело Глуховой просто лишило его дара речи. Он, конечно, и предполагал, что оно роскошно и идеально сложено, но одно дело предполагать, а другое – видеть. Белое, налитое здоровьем и жизненной силой, в идеальных пропорциях… Есть настоящие фемины в русских селеньях, есть!

Сейчас на Татьяне ничего не было. Она, закрыв глаза, отстраненно полулежала перед Реутом, подложив под голову свою одежду, а он рассматривал ее, гладил большие сочные груди, пышные тугие бедра. Какую же прелесть сотворил Бог! И есть ли на земле что-нибудь прекраснее женщины?!

– Быстрее! – скомандовала Татьяна. – Мне холодно.

И добавила вскоре, скрипнув зубами:

– Тварь! Ах, какая же ты тварь!

Тварь разумно промолчал, торопливо спустил штаны, погрузился в блаженство. Кидая задом, шептал ей в лицо:

– Какая ты… Какая ты…

На скуле Глуховой синел уже кровоподтек, Реут тихонько, бережно дул на него, успокаивал:

– Это ничего, Танюш, это пройдет. Ты прости меня, ладно? Погорячился. Да и ты тоже хороша – обзываться стала, оскорблять. А разве можно обижать мужчину, который тебя боготворит? Ты же думаешь, что я просто так говорю, а я в самом деле…

– Подонок ты, а не мужчина. Быстрей, я сказала!

– Ну не торопись, лапушка, дай насладиться. Когда еще подфартит?! Не часто такое бывает… не часто… О-о-ох!

Реут затих, лежал на Глуховой, отдыхал, и Татьяна взялась спихивать его.

Села, стала одеваться.

– Послушай, Реутов, а не ты ли девочку эту… как ее… Пастухову, в неизвестность отправил? Идет же разговор, что она, вот как и я, села на дороге в попутку.

– Я, – просто сказал Реут. – С праздником вас всех поздравил. Ты же помнишь, седьмого марта она пропала. А ты как про это узнала? В газете прочитала, да?

– А-а-а-а-а! – что было сил закричала Глухова, стала биться в дверцу, закрывалась от Реута одеждой, пряталась от его безжалостного лютого взгляда. Она только сейчас ощутила холод смерти, поняла, что он сказал правду насчет Пастуховой, что и ее, Татьяну, ждет та же участь. – Помогите-е-е! Люди-и-и!

Но кто бы сейчас мог услышать ее на глухом берегу, в зарослях ив, вдали и от шоссе, и от грунтовой дороги, ведущей в ее родную Песковатку?!

Реут схватил ее за горло, стал душить. Татьяна отчаянно сопротивлялась, все норовила поцарапать ему лицо, но Реут довольно ловко и легко уворачивался от ее острых крашеных ногтей – его руки были гораздо длиннее. Тогда она стала плеваться – это добавило ему сил и злобы. Реут теперь не только душил ее, а стал бить женщину головой о дверцу, надавил мощным коленом на грудь, хрустнуло ребро.

Силы, конечно, были неравными, Реут весил более восьмидесяти килограммов, и сопротивление Глуховой скоро было сломлено. От очередного удара о дверцу она потеряла сознание, обмякла, и он осторожно опустил ее – вдруг притворяется? Люди такого склада характера способны на все, борются за жизнь до конца.

Глухова не шевелилась.

– Нет, руки им надо связывать, так спокойнее, – подумал вслух Реут. – Вишь, чуть не поцарапала.

Из кармана все той же куртки он достал кусок веревки, обмотал шею Глуховой, стянул.

Контрольный выстрел.

Потом вышел из кабины, огляделся. День почти кончился, Хопер белел перед ним широкой мерзлой лентой среди рыжих берегов, тихо потрескивал лед. Весна делала незримую свою работу. Еще пару недель, и лед тронется, пойдет вниз. В первую неделю апреля Хопер, как правило, сбрасывает с себя ледяной панцирь, и тогда сюда, на эти вот берега, устремляются рыбаки из близлежащих сел, из Бабурина, да и из областного центра тоже. Знают эти места многие, рыба здесь водится.

Реут спустился к реке, осторожно пошел по льду. Скоро нашел то, что было ему нужно, – полузамерзшую прорубь. Ножом разбил тонкий лед – теперь Глухова как раз пройдет в эту прямоугольную дыру. Да, в самый раз.

Он тащил ее по льду за чудесные каштановые волосы. Под весом двух тел лед стал потрескивать, но Реут знал, что не провалится, что дотащит Татьяну до проруби.

– Ну, Танюш, извини, – сказал Реут на прощание и спихнул труп Глуховой в прорубь, ногами вперед. – Сволочь я, конечно. Но что делать? Ты бы меня обязательно засадила, это как пить дать.

Тело все же зацепилось за края, плечи никак не проходили в дыру, и Реут ногой толкал его. Волосы Татьяны разметались по льду, мешали, Реут наступал на них… но скоро все было кончено. Хопер протестующе всплеснул, обдал ноги Реута черной водой, а в следующее мгновение принял белое тело несчастной и умолк.

В кабине Реут внимательно осмотрел вещи Глуховой. Взял из кошелька деньги (55 рублей), подержал в руках дубленку. Жаль, хорошая вещь, новая. Но брать ее с собой нельзя – вещдок. Дубленку на Глуховой видели многие, родственники опознают ее в любой момент. Не продашь.

Углубившись в прибрежный лес, Реут облил горку одежды бензином и поджег.

Все. Нет больше молодой красивой фемины Татьяны Глуховой, и нет ее одежды. Пропал человек. Без вести. Аминь.

Не зажигая света, Реут вернулся на шоссе, и только там включил фары.

ЗИЛ он поставит сегодня дома, директор автохозяйства за это не ругает. Ну, вернулся водитель поздно из командировки, до базы далеко, машина постоит у дома, ничего страшного. Тем более что завтра рано выезжать. В новый рейс. Кажется, в соседний район, Галина делала заявку. Но поедет Жмыхова.

Ну что ж, Жмыхову он свозит без всяких происшествий. Теперь надо пожить тихо-тихо. Как еще повернется дело с убийством Глуховой? Надо было, пожалуй, ее прикопать, а не бросать в Хопер.

Земля мерзлая, долго надо было возиться. Сойдет и так. Река тоже умеет хранить тайны.

Труп Татьяны Глуховой прибило к берегу талой водой в начале апреля. Хопер под Песковаткой разлился широко, привольно, затопил пойменные луга, часть прибрежного леса, даже до дач добрался. Там-то, у дач, и заметили плывущее обнаженное тело женщины.

У одного из дачников была уже спущена лодка, трое неробких мужиков сели в нее, погребли к трупу. Бережно втащили его в посудину, доставили на берег, где собралась уже небольшая толпа. Прибежали и местные жители, песковатские; один из них, Майданов, пьяница и забулдыга, пригляделся к лицу утопленницы, воскликнул:

– Дак это, кажись, Танька Глухова! Точно. Она же с месяц как пропала… А ну-ка, Витек, сгоняй за Натальей, ее матерью. Пущай глянет… Да она это, Танька!

Витек, вихрастый резвый парнишка, восседавший на мопеде, рад был такому ответственному поручению, дернул ногой, завел своего железного конька-горбунка и помчался в гору, к селу, оставляя за собой сизый, пышный хвост дыма.

Толпа между тем со страхом и состраданием разглядывала лицо девушки – ему досталось от речных обитателей больше всего. Начисто был съеден нос, обкусаны уши и подбородок. Живыми и оттого жуткими оставались открытые глаза, в них страшно было заглянуть. На шее синел, отчетливо был виден след от веревки – Глухову явно задушили, а потом уже бросили в прорубь или в полынью, это стало ясно всем, никакими особыми криминалистическими знаниями владеть тут было не надо. На теле девушки виднелись глубокие царапины или порезы, но в целом холодная вода хорошо сохранила его.

– Такую красоту сгубили, сволочи! – в сердцах сказал дачник, хозяин лодки, а другой, сбегав к себе в домик, принес кусок черной полиэтиленовой пленки, накрыл труп.

– Чего глазеть! – сурово сказал он. – Детишки вон сбегаются. Эксперты пусть смотрят.

Со стороны села донесся к берегу жуткий протяжный вой – кричала женщина. Скоро все увидели ее – мать Татьяны, не переставая кричать, бежала к реке – простоволосая, в наспех накинутой на плечи куртке, в спадающих с ног домашних тапочках. Видно, Витек с ходу ляпнул ей про дочку, неразумный подросток никак не подготовил женщину к страшному известию, и Наталья Глухова подхватилась в чем была, хорошо еще, что куртку накинула – холодно же, апрель только начался.

За Глуховой бежали еще несколько женщин, дети, а впереди всех катил на дымящем своем мопеде Витек, отбиваясь ногой от привязавшегося лающего пса.

– Танюшка-а… Дочушка-а! – голосила на весь белый свет Наталья, подбегая к черному полиэтиленовому бугорку, сдергивая с тела дочери пленку, падая ей на грудь. – Да кто же это сделал, ягодка моя?! За что же тебя лишили жизни, кровинушка родненькая-а-а-а… Господи-и! Да что же ты сидишь там, на небесах, и позволяешь такое? Дочушка-а-а…

Заголосили и подбежавшие бабы, дружный отчаянный рев сотрясал серый апрельский день. Не выдержали, захлюпали носами и дачники, выловившие труп, поспешно отворачивались, утирали слезы. Жаль, конечно, такую молоденькую и красивую девушку.

С Глуховой началась истерика, она выла и царапала землю, билась головой о холодную грудь дочери, и Наталью взялись оттаскивать от трупа, успокаивать.

Голос Натальи вдруг осекся, она будто захлебнулась криком, закашлялась, глаза ее неподвижно уставились в одну точку, она немо, беззвучно разводила руками, словно отгоняя кого-то от тела Татьяны, пытаясь что-то сказать, но у нее это никак уже не получалось.

– Да накройте Таньку-то! – крикнула одна из баб. – Матери такое смотреть!.. Милицию зовите!

Труп снова укутали пленкой, безвольно падающую с ног Наталью повели под руки в село, а она ничего уже не понимала, мычала нечто нечленораздельное, и можно было понять только одно слово: «Найдите!.. Найдите!..»

Все тот же вихрастый Витек помчался теперь к главе сельской администрации, чтобы он позвонил и вызвал следователей, а оставшиеся у трупа стояли молча, изредка бросая друг другу малозначащие фразы:

– Какой же это гад руку на девку поднял?

– М-да, жизнь… Работала, жила, кому мешала?

– А раздевать зачем было?

– Глумились, не иначе.

– Вот так и пропадают…

– О-хо-хо-о… Казнить таких на площади.

– Поймай сначала…

Михаил Сидорчук, опер по особо тяжким делам, невысокий, с бравыми казацкими усами подполковник милиции, труп Татьяны Глуховой увидел уже в морге. Приехали они туда со старшим следователем областной прокуратуры Поповым, спустились в полуподвал здания, где размещалось это печальное заведение, некоторое время, привыкая, стояли в удушливом, с низким потолком помещении, слушая пояснения эксперта. Эксперт, сухощавый, в очках с толстыми линзами дядька, говорил вполне равнодушным голосом, он давно привык к чужой смерти, давно не боялся ее вида, но к работе относился добросовестно и давал сейчас сыщику и следователю прокуратуры нужную профессиональную информацию. Информация эта звучала несколько по-научному: «…На шее, как вы видите, отчетливая незамкнутая странгуляционная борозда… Это асфиксия, удушение, конечно… Установлены кровоизлияния в мягких тканях левого рожка подъязычной кости… Кровоизлияние и здесь, в затылочной области… Разрывы девственной плевы…» Но она давала ясную картину преступления. Убийца (или убийцы) сначала изнасиловал свою жертву, а потом задушил. И – концы в воду, в буквальном смысле.

– А вот эти царапины, на плечах и бедрах, отчего могут быть, Валерий Николаевич? – спросил Попов. – Жертва сопротивлялась, как вы думаете?

– Это либо следы волочения, убийца мог тащить жертву по земле, либо поцарапал об лед, когда заталкивал ее в прорубь. Есть еще значительный кровоподтек в области черепа. Это мог быть удар о твердый предмет либо удар тяжелым предметом по голове. Зверья хватает, – добавил эксперт уже неофициально и накрыл труп простыней.

Сыщик и следователь прокуратуры молча с ним согласились: да, убийца (или убийцы) в человеческом обличье – зверь, но зверь осторожный, хитрый и расчетливый. Преступление совершено несколько недель назад, «горячих» следов нет, предстоит рутинная и скрупулезная работа: выявление прижизненных связей Татьяны Глуховой, опрос многочисленных свидетелей. Но среди них может не оказаться ни одного, кто мог бы как-то помочь следствию.

Сидорчук и Попов, все еще под впечатлением увиденного в морге, пересекли центральную площадь Бабурина, вошли в двухэтажное небольшое здание, которое занимала межрайонная прокуратура, расположились в отведенном им кабинете заместителя прокурора. Позвали следователя Есина, который вел дело Глуховой, почитали бумаги в тощей пока папке: протоколы осмотра места происшествия, заключения экспертов, протокол допроса матери Татьяны и свидетелей, обнаруживших труп. Все это в целом Сидорчук и Попов уже знали, но Есин в их отсутствие вызвал и допросил еще одного важного свидетеля – парня Глуховой, Владимира Колычева. Колычев давал путаные и неточные показания, на вопросы Есина отвечал уклончиво, и он решил его задержать.

– Где он сейчас? – спросил Попов.

– Здесь, в прокуратуре.

– Вы ему объявили уже о задержании?

– Нет, как раз собирался.

– Хорошо, пригласите его сюда.

Перекрестный допрос силами двух следователей и опера-важняка – испытание для подозреваемых серьезное, далеко не каждый из них это испытание выдерживает, но это в том случае, если человек виновен и нервы у него не из проволоки. Невиновный же ведет себя естественно, на вопросы отвечает уверенно, сбить его, запутать сложно.

Колычев, 28 лет, местный торгаш, владелец трех бронированных ларьков на улицах Бабурина, автомобиля «Ниссан», в прошлом судимый (имел два года условно за коллективную пьяную драку и нанесение тяжких побоев), симпатий к себе не вызывал и чисто внешне. Что-то отталкивающее, настораживающее было во всей его манере держать себя, вести с собеседником разговор. Толстенькие мягкие руки Колычева не знали покоя: мяли кепочку, клали ее на стол, потом на колени, что-то в ней поправляли, снова мяли. И так же беспокойно смотрели на собеседника глаза, поймать его прямой и открытый взгляд практически не удавалось. Хозяин иномарки и трех торговых точек нервничал, явно не знал, как себя вести, взгляд его перескакивал с лица Сидорчука на тощую папочку дела Глуховой, потом на ручку Есина, бегающую по листку бумаги, затем на склоненную голову следователя Попова.

– Как давно вы были знакомы с Татьяной Глуховой? – спросил тот.

– Давно. – Колычев кашлянул, успокаивая себя, покосился на графин с водой, но напиться не попросил: следователи, конечно, сочтут, что он тянет время, обдумывает ответы. Продолжал: – Как она стала работать в гастрономе… Мы познакомились. Я часто заезжал за ней… гм.

– Куда вы ее возили?

– Катались. Домой еще возил, в Песковатку.