Операция «Пепел»

Катрин сморщила узкий свой лобик, дунула на челку, переключила скорость.

– Нет, я ничего, Николя. У нас с тобой нормальные отношения, зачем их менять? Я так, просто… Посмотрим, как ты себя дальше будешь вести. Но женщина многое может простить мужчине.

«Французских фильмов дурочка насмотрелась, – думал Реут. – Но это хорошо. Французы мне помогут».

Сорок километров до Николаевского, райцентра в соседней уже, Волгоградской области, они одолели минут за пятьдесят, Реут все же не позволял Катьке-Катрин ехать быстро, к машине надо привыкнуть, быть готовым ко всяким дорожным неожиданностям.

«Жигули» они поставили напротив кафе, ели шашлыки и мороженое, негромко разговаривали. Игривое настроение Катьку не покинуло.

– Николя, а ты правду говоришь, что я… ну, что я сейчас по-другому смотрюсь?

– Правду. Ты у нас теперь как аленький цветочек.

Она вынула из сумочки круглое зеркальце, рассматривала свои нос, губы и щеки. Хмурила лоб:

– Врешь ты все, Николя. Как была я уродиной, так и осталась. И никто меня из школы не провожает, даже не оглядывается… А хочешь, Николя, я тебе тайну открою?

– Давай.

– Только ты дай слово, что смеяться не будешь и никому не станешь рассказывать.

– Кому же я буду рассказывать? Твоей матери, что ли?

– Тем более, маме нельзя! Это такая жгучая девичья тайна, что ты! Это только тебе можно доверить, Николя.

– Почему?

– Ты мужчина, а мужчины, я думаю, надежные друзья. Не болтливые. У нас в школе девчонки болтушки все ужасные… – Она вздохнула, убрала зеркальце.

– Так что у тебя за тайна, Кэт?

Катька опустила глаза, тыкала ложечкой в комок мороженого на блюдце. Воздела потом глаза к потолку, протянула томно и загадочно:

– Нет, это тебе тоже не надо знать. Это тебя касается.

– Вот как! Подслушала что-нибудь? Или подсмотрела? – Реут внутренне напрягся: что, действительно, могла знать о нем эта конопатая пройдоха?

Неожиданно она покраснела, шлепнула его по руке:

– Да ну тебя! Поехали!.. Но… возьми в дорогу чего-нибудь выпить, а?

– Выпить? Или попить? – уточнил он.

– Я же сказала: вы-пить. Какой ты непонятливый, Николя. Что-нибудь легкого, белого вина или лучше шампанского.

– Тебе?

Катька засмеялась, повела плечиком.

– А чего ты так испугался? Я уже пила. «Советское шампанское». У нас в школе дискотека была, ну, мы скинулись, купили… Я и выпила стакан всего. А потом все девчонки наши с парнями по углам попрятались, а я, как дура, домой пошла. И никто мне про то, что я цветочком стала, не говорил. Один ты говоришь, Николя. Ты меня обманываешь, я знаю.

– Ты поменьше в зеркало свое смотрись, – посоветовал Реут. – Человек не может определить, красивый он или нет. Это ему другие говорят. Вот ты и слушай меня. Ты же мне веришь?

Она помотала головой, отвернулась, не очень, видимо, веря в то, что он говорил.

– Хорошо, иди к машине, я сейчас.

Реут купил у бармена бутылку шампанского, пошел к машине; Катька сидела на правом, пассажирском сиденье и… курила!

– Ну ты даешь! – не смог он удержаться от изумленного возгласа. – Уже и куришь?!

– Да я так, папочка, балуюсь. Ты матери ничего не говори, ладно? Она расстроится, кричать будет.

– Да уж не буду. У тебя тайна за тайной.

Едва выехали на шоссе, Катька весьма умело свернула бутылке ее серебристую головку, слегка при этом облившись шипучей пеной, потом припала к горлышку, изрядно хлебнула.

– Ну вот, – сказала она в следующую минуту. – А то тоска какая-то. Теперь веселее.

Снова забила пробку, кинула бутылку на заднее сиденье, откинулась на спинке, полулегла. Сказала:

– Вот теперь кайф. Но не полный. Музыки нет. Киркорова поставить?

– Как хочешь. – Реут с интересом наблюдал за Катькой.

– Да ну его. Я лучше Цоя поставлю.

– Ставь Цоя.

Уже заметно стемнело, Реут включил ближний свет, ехали они не торопясь.

Почувствовал вдруг на своем бедре руку Катьки. Повернул к ней голову – она смотрела на него спокойно, по-взрослому.

– Знаешь, какая моя тайна, Николя?

– Ну?

– Я за тобой подглядывала, когда ты купался в ванной. У тебя дверь не закрыта была. Ты специально так оставил?

– Ну… – Он взял ее теплые мягкие пальцы в свою руку, сжал. – Как ты могла так подумать?! Просто, видно, открылась.

– Врешь ты. – Она отвечала на его пожатия. – Я знаю, ты маму не любишь. Ты с ней не спишь. Ты на меня та-ак иногда посмотришь!.. Я уже большая, я все понимаю. На меня из парней никто так не смотрит.

– И что же ты… что ты видела там, в ванной? – спросил Реут как можно равнодушнее: пусть, пусть она сама делает первые шаги. – Разве тебе это было интересно?

– Мне теперь это снится, Николя. Ты, наверное, хороший мужчина… Ты мне снишься. Я, наверное, влюбилась в тебя, Николя. Только ты не говори маме, ладно? Она меня прибьет.

– Ладно, – пообещал Реут. – Не скажу.

Больше за всю обратную дорогу они не обмолвились ни словом. Каждый по-своему переживал и обдумывал ситуацию. И каждый ждал инициативы другого. Но ее в этот раз не последовало – надо было привыкнуть к новому положению вещей. Реут же дал себе слово: действий никаких предпринимать в отношении Катьки не будет. Но стоило это ему сейчас больших усилий – сердце бешено колотилось в груди, мучила плоть.

А Катька сделала вид, что задремала.

Но ждала. И тоже мучилась. Реут это видел.

Дома, в гараже, он допил шампанское, повозился с мотором, помыл машину. Нужно было отвлечься, успокоиться. И ничем не выдать себя: Галина – человек наблюдательный. Хорошо бы она не стала расспрашивать Катьку.

Но дома было все в порядке. Катрин-Кэт спала уже у себя в комнате, а Галина, лежа на диване в зале, смотрела телевизор.

– Как покатались? – спросила она, не оборачиваясь.

– Нормально.

– Получается у нее?

– Получается. Лихачить уже начала.

– А ты не разрешай. Разобьетесь еще.

– Да ну, скажешь!

– Есть будешь?

– Нет, мы с ней шашлыки в кафе ели.

– Ну хорошо, я тогда не буду вставать. Катерина тоже отказалась, тоже про шашлыки сказала. А лихачить ты ей не позволяй, Коля. Ума-то еще нет, машину плохо знает.

– Конечно. Не переживай. Разбиваться я не собираюсь.

Для работы на территории Бабуринского и прилегающих к нему районов группе Сидорчука отвели в РОВД тихий угловой кабинет. Здесь оперативники могли пообщаться, возвращаясь из поездок, здесь, практически в штабе по поимке неизвестного насильника-убийцы, разрабатывались планы его обнаружения и захвата, тут по крупицам собиралась информация о тех, кто мог быть этим безжалостным преступником.

В этом кабинете слушались доклады рядового оперсостава.

Лейтенант Макашов докладывал Сидорчуку:

– Товарищ подполковник, Реутова я по вашему указанию допросил. У него на день исчезновения Глуховой железное алиби: ездил в Придонск, вернулся домой поздно вечером. Записи в путевом листе соответствуют показаниям подозреваемого и подтверждаются механиком. Что касается Глуховой, то она ушла с работы в шестнадцать ноль-ноль, отпросилась по личным делам, ей нужно было посетить врача.

– Посещала?

– Да.

– Хорошо. Нужно еще проверить соответствие записей в путевом листе и фактическое время убытия Реутова из Придонска. Где он там был, вы уточнили?

– Конечно. На базе облпотребсоюза. Вез из Придонска сантехнику. Машина с грузом ночевала у дома Реутова, это подтвердила его жена. Склад уже был закрыт, а жена его работает в райпотребсоюзе, она и разрешила ночевку грузовика во дворе дома. Там собака, высокий забор, в общем, охрана надежная.

– Поезжайте в Придонск, лейтенант, установите фактическое время пребывания Реутова на базе облпотребсоюза. Это важно.

– Есть.

Сидорчук помолчал, полистал странички допроса Реута, спросил Макашова:

– Какое он на вас произвел впечатление?

– Нормальный мужик, товарищ подполковник. Очень открытый, контактный. Согласился помогать нам, назвал вот этих людей. – Лейтенант ткнул пальцем в столбик фамилий, записанных в блокнот. – И родственник его, Малыгин, наш сотрудник, дает Реутову хорошую характеристику. Он довольно часто с ним встречается, бывает у Реутова дома. Его жена, Галина, свояченица Малыгина. Поездки Реутова в основном однодневные, практически он у родни на глазах. Малыгин уверен, что с прошлым Реутов завязал. Он теперь баб… простите, товарищ подполковник, женщин за километр обходит.

– Возможно, это и так, – высказал свое мнение Сидорчук. – Но в поездках Реутов сам себе хозяин, его никто на трассе не контролирует – по десять – двенадцать часов. А за это время многое можно натворить: и в командировку съездить, и жертву на тот свет отправить.

Макашов благоразумно промолчал, хотя ему хотелось сейчас защитить Реутова, сказать, что «вот вы бы с ним поговорили, Михаил Васильевич, посмотрели на него. У вас было бы другое мнение».

Но начальник есть начальник, к мнению руководителя группы необходимо прислушиваться и с ним считаться. К тому же перед Макашовым сидел сейчас зубр областного угрозыска, раскрывший десятки громких преступлений, у него была своя логика, а главное, огромный опыт, лейтенант это понимал.

– Версию «убийца среди бывших зэков» мы обязаны отработать особенно тщательно, – просто сказал Сидорчук, закуривая и закрывая папочку с протоколом допроса Реутова. – Конечно, Глухову мог убить и новичок, залетный гастролер, кто угодно. Но эта публика, – он коснулся пальцами папочки, – особенно изощренна и опасна. Он себе и алиби обеспечит, и все мелочи обдумает. Опыт.

– Я понимаю, Михаил Васильевич.

– А раз понимаешь, давай сейчас на поезд и поезжай в Придонск, на базу облпотребсоюза. Поспрашивай там тех, с кем Реутов контактировал в день исчезновения Глуховой, документы посмотри. Когда прибыл, кто грузил, что грузил, когда Реутов уехал. А мы тут пока другими делами займемся.

…Сидорчук не стал, разумеется, говорить Макашову, какими именно делами собирался он заниматься в отсутствие лейтенанта. Тому вовсе не обязательно было об этом знать. Тем более что речь шла о сугубо оперативной, секретной работе, о действиях старшего лейтенанта милиции Хуторянской, которая, выполняя роль «случайной пассажирки», дней десять уже каталась с интересующими уголовный розыск водителями по дорогам, прилегающим к Бабурину.

Обставлялось это просто: за нужной машиной увязывался неприметный «жигуленок», Хуторянскую высаживали где-нибудь на дороге, в населенном пункте или на перекрестке магистралей, она голосовала, просила подвезти.

Ничего существенного за эти дни не произошло. Интересующие уголовный розыск водители вели себя вполне прилично, никто из согласившихся подвезти симпатичную девушку не позволил себе ничего лишнего, не заставил старлея милиции выхватывать из-под куртки «макаров». Хуторянская, безусловно, сумела бы за себя постоять, девушка она была боевая, не из робкого десятка. Да и знала: в полукилометре за ней катит опергруппа, которая прекрасно слышит разговоры в кабине грузовика или легковушки – на правой лодыжке Людмилы закреплен скотчем миниатюрный радиопередатчик.

Конечно, опергруппа знала, куда именно едет нынче Реутов: диспетчер автохозяйства, предупрежденный майором Елецких (именно он сидел за рулем серенького «жигуленка») об ответственности за разглашение тайны, дала соответствующую справку. И даже прокомментировала:

– В Хоперске ему надо быть к десяти, мы там закупаем сахар. Погрузка займет часа полтора, не больше, грузчики местные, не наши, Реутов едет один. Задержки в пути бывают, конечно: двигатель забарахлит, колесо спустит. Но у него хорошая машина, новая. И шофер он хороший, грузовик у него редко ломается. А час-другой водитель в пути может потерять, движение на трассах напряженное, скорость ограничена, ГАИ, или как она там сейчас называется… ГИБДД, ага, шоферов трясут. Так что на поездку, как правило, день и уходит, мы рабочий день водителя так и планируем. Рано утром уехал, к ночи должен быть дома.

– Спасибо, – поблагодарил Елецких диспетчера. – Все понятно.

Оперативники, не светясь, потихоньку проводили Реутова до Хоперска, издали понаблюдали за погрузкой мешков с сахаром, а на обратном пути высадили Хуторянскую у села Ильменское, на его окраине.

Хуторянская, завидев ЗИЛ Реутова, отчаянно замахала рукой – подвези, ради Бога! Уморилась стоять, а день уже к вечеру катится.

В руках Людмилы – небольшая дорожная сумка, сама она в легкой кожаной куртке, в джинсах и кедах – обычный вид современной женщины, налегке отправившейся в недалекое путешествие.

– В Бабурино, шеф, а? – снизу, с асфальта, она просительно заглядывала в лицо Реута. – Подвези, пожалуйста! Все ноги уже простояла.

– Садись, – кивнул он, окидывая наметанным взглядом ладную фигуру молодухи, ее блестящие каштановые волосы, стянутые на затылке обыкновенным резиновым кольцом, полные чувственные губы. Молодуха была что надо, к тому же контактная, разговорчивая. Едва села, заполнив кабину ароматом хороших духов, сразу же стала рассказывать:

– Сколько «Жигулей» этих, «Волг» проскочило – никто не взял. Что за народ! Сами едут, а ты стой.

– Такую-то красавицу и не взять?! – он сделал ей осторожный комплимент, прощупывал почву.

– Я, конечно, не всех останавливала, – призналась Людмила. – К черным не просилась, там, где в кабине трое-четверо, тоже не лезла, мужики нынче разные. А где баба сидит, те не останавливают, они мужьям не разрешают. Зато черные сами из машины выскакивают: «Паж-жалуста, барышня! Садись, дарагая! Мягко будэшь ехать, можешь па-алежать, у меня кабина – как гастиница». Ха-ха-ха… Нашли дурочку. «Па-алежать». Сам лежи!

– А что не железной дорогой поехала? – спросил Реут, внимательно поглядывая в зеркала заднего вида.

– Так это сначала надо в Хоперск ехать. А чего ради? Тут вышла на дорогу, махнула рукой… Добрая душа все равно остановится. И может, даже денег не возьмет. Откуда у бедной одинокой женщины деньги?!

– Не работаешь, что ли?

– А то! Где у нас в Ильменском работать? На почте около года сидела, марки на конверты клеила да бандероли заворачивала. Да и то, пока Анька Кожухова в декрете была. А вышла она, и меня – фьють, на улицу.

– А в Бабурино зачем?

– Да все за тем же, работу искать. У меня дядя там на железной дороге, диспетчером работает, обещал кассиром на вокзал устроить, кто-то у них там на пенсию собирается. Вот еду, может, повезет… Слушай, у тебя курить можно?

– Кури.

– А ты? Могу угостить. На вот пачку, за работу.

– Гм. Давай. – Реут повертел дешевенькие сигареты в руке, зубами вытащил одну. Сгодятся и такие, ладно.

Хуторянская закурила сама, поднесла огонек зажигалки к лицу Реута. Он склонил голову, зачмокал губами и вдруг в оттопырившейся куртке пассажирки увидел коричневую рукоятку «макарова». Это было мгновение, секунда, сама пассажирка ничего не заметила, но Реуту было достаточно, чтобы его мысль заработала с необыкновенной энергией.

«Кто это? Шмара, имеющая ствол на всякий случай? Или крутая какая? А где-то рядом ее кореша. Проследили, как я грузил сахар, сели на хвост…» – лихорадочно думал он.

Реут снова глянул в зеркало заднего вида на левой стороне кабины. Вроде бы ничего подозрительного. Где-то далеко позади тащился голубой, как и его ЗИЛ, «газон». Он не отставал, но и не обгонял. Да и с ЗИЛом ему пободаться, в случае чего, будет сложно. Впрочем, деваха эта и села к нему, Реуту, в кабину, чтобы «газону» не бодаться. Ишь, как заговаривает зубы, отвлекает его внимание, в совместное курево втянула, сигареты подарила. Просто так, что ли?! Ха-ха! Либо ждет сигнала с этого «газона», либо условленного места. Где-нибудь ждут ее подельники. А она, как только их увидит, сейчас же пушечку свою из кармана выхватит и ему в нос: «Хенде хох! Сидеть и не шевелиться: жить хочешь? Выходи из кабины и ложись на землю. Руки за голову. Ты ничего не видел…»

Вот сучара, а! Надо же, кого в кабину посадил. Сам промышляет, а тут, оказывается, и за ним охота. Конечно, полный грузовик сахара – это большие деньги. Один мешок сейчас за шестьсот рублей можно толкнуть, а их тут…

Да, «газон» не отстает. Конечно, налегке, двигатель мощный, бегает машина быстро. И сидит там бригада «ух». «Газон» под тентом, мешки перегрузят быстро, а его, Реута, свяжут. Хорошо бы в живых оставили. А то эта деваха кокнет, как только он притормозит… Или баллончиком в глаза брызнет.

Реут зябко повел плечами, искоса глянул на пассажирку. Хуторянская сидела в свободной позе, беззаботно рассуждала:

– Конечно, хорошо бы в Бабурино устроиться. Крупный железнодорожный узел, райцентр. Квартиру бы я нашла, дядя обещал. Да и у них пожить можно, дом большой.

– А где он живет? – на всякий случай спросил Реут. Он решил проверить пассажирку.

– А на Привокзальной. Номер дома я не помню, сорок второй, кажется, он сразу за продмагом, еще крыша у него под черепицей и петух на трубе из белой жести. Может, видел?

– Черт его знает! У нас петухи, считай, на каждой трубе, и у меня есть. Мода какая-то, все понаставили.

Голубой «газон» из зеркала пропал, свернул с асфальта, запылил по проселочной дороге слева, Реут хорошо его видел и малость успокоился. Значит, он не из шайки этой, с «макаровым». Что ж, хорошо. Можно осмотреться и подумать. На дороге они сейчас практически одни, далеко впереди катил «жигуленок» неопределенной какой-то масти, встречных почти не было. Солнце светило уже справа, по-вечернему низко висело над землей, освещало кабину ровным золотистым светом. Вдоль шоссе, справа и слева, под стать заходящему солнцу, желтели громадные поля подсолнуха, вид земли был нарядный, радовал глаз.

«Почему она с пушкой? – мучительно размышлял Реут. – Зачем она ей? И кто она такая, в самом деле?»

Хуторянская сидела спокойно; казалось, что пассажирка увлечена дорожной картиной, не обращала какого-либо особого внимания на него, водителя, но Реут звериным своим чувством ощущал, что она все-таки напряжена не меньше его, что ее тоже что-то беспокоит. Однако ни словом, ни каким-либо действием она не проявила этого беспокойства, не выказала его, но он теперь наверняка знал, что она села к нему в кабину не случайно, что от пассажирки можно ждать чего угодно. Из любезной и болтливой она в один момент может превратиться в агрессивную и опасную. Но он знал ее тайну, знал, что она вооружена, и, что бы теперь ни случилось, он успеет помешать ей, элемент внезапности уже не сработает, она не застанет его врасплох. Неужели он, здоровый молодой мужик, не справится с женщиной?! Еще как справится. Пусть только она попробует выдернуть дурацкую свою пушку. Тотчас получит удар в голову или в шею, отлетит к дверце. И бить ее надо так, чтобы она потеряла сознание и больше уже не мешала ему. Если она с сообщниками и те где-то поджидают их на дороге, то он, Реут, просто так им в руки не дастся. У него в руках мощный и тяжелогруженый ЗИЛ, его так просто не остановишь, это грозное оружие в руках умелого шофера. К тому же у него будет теперь и пистолет этой красотки, а с «макаром» он, Реут, обращаться умеет.

Да, у нее может быть и газовый баллончик, это тоже коварное оружие, но все равно он теперь знает, что красотка эта – себе на уме, что-то задумала и воспользоваться преимуществом, внезапностью не успеет. Он будет исподтишка следить за ней, караулить каждое ее движение. Да и нож под рукой – вон, в кармане куртки.

Реут по-прежнему вел с пассажиркой ничего не значащий разговор о погоде и подсолнухах, улыбался, шутил, но боковое его зрение все фиксировало и сообщало мозгу: деваха заметно нервничает, тоже зачем-то поглядывает в зеркало заднего вида, что справа от нее, иногда отвечает невпопад, переспрашивает. Туга на ухо, что ли? Да нет, просто думает о чем-то, их разговору значения, как и он, не придает, болтает просто так. Улыбка ее натянута, фальшива, она явно играет общительную и благодарную попутчицу, но играет плохо, неуверенно, словно опасается переиграть и выглядеть оттого неправдоподобно.

– А что это у вас тут ручки нет? – спросила Хуторянская, не придав этому факту какого-либо особого значения, а Реут от ее вопроса похолодел. «Да она из ментовки, не иначе! – обожгла его догадка. – Кто еще может спросить об отсутствующей на дверце ручке?!»

– Она там, в бардачке, – как можно спокойнее отвечал он. – Соскочила. Пружинка там такая есть, защелкивает ее. Потерялась. Я стеклоподъемник на днях чинил, стекло что-то не поднималось, вот пружинка и прыгнула куда-то. Завтра в гараже спрошу у ребят или у механика.

Пассажирку это объяснение, кажется, удовлетворило…

Знала бы Хуторянская, как она себя выдала! Сразу бы поняла, что ничего нужного из ее поездки уже не выйдет, что уже через час она будет вынуждена рассказывать Елецких и Сидорчуку – о поведении Реутова ничего плохого она сообщить не может…

А он миновал поставленный для него капкан.

Сначала желторотый лейтенантик, Макашов, подъезжал, теперь эта… Люда. Или ее по-другому как-то зовут? Впрочем, какая разница?! Главное, что он понял, с кем имеет дело, увидел оружие, опасность для себя. Значит, предпринимать ничего не будет. А так бы, конечно…

Реут бросил быстрый взгляд на бедра Хуторянской – ладные они у нее, аппетитные. И грудь торчит, хорошая грудь, большая. Не то что у иных, инфантильных девиц, прыщи, а не груди, не за что ухватиться.

Да, повезло ему нынче, повезло. Пушку увидел, понял, что к чему. Во всяком случае, предположил, как могут события развернуться. Может, конечно, она и не из ментовки и не охотится за ним, а едет по каким-нибудь другим делам, но то, что девка у него в кабине не из простых, это он знал.

– Если что нужно будет там, в Бабурине, Люда, найдите меня в автохозяйстве райпотребсоюза. Вещи перевезти, если устроитесь, или дяде вашему транспорт будет нужен…

– Спасибо. Но что наперед говорить, Николай? Надо сначала работу найти, а вещи… Хорошо, я буду иметь в виду, позвоню. Вдруг наше знакомство пригодится. Если я кассиром устроюсь на железную дорогу… Понятно, да?

Он кивнул, внутренне перевел дух – показалось Бабурино. Теперь уже ничего не должно было бы случиться.

– Вас к вокзалу, Люда?

Она рассеянно глянула на него:

– Если можно. Я была здесь один раз, плохо ориентируюсь.

Они расстались друзьями. Хуторянская подала руку, ласково улыбнулась Реуту, а он на лишнее мгновение задержал ее пальцы, что любой бы женщине сказало: а ты мне нравишься…

«Если она из ментовки, то лучшего алиби мне не надо, – подумал Реут, едва Хуторянская скрылась в вокзальной двери. – Подвозил оперативницу, или кто там она есть, трепался с ней всю дорогу. Она запомнила меня, я запомнил ее. Сейчас у меня в запасе примерно полчаса, а больше и не надо. Успею».

Перед глазами его стояла Римма Гришина – юная красавица с Багряной улицы, по которой Реут ездил не раз и знал ее как свои пять пальцев. Знал и дом, где живут Гришины, Римма и ее мать, железнодорожница. Сейчас мать Риммы должна быть на работе, в эту неделю она трудится на станции во вторую смену, вернется домой после полуночи, когда дело будет сделано…

Машину Реут поставил у магазина «Продукты» на соседней улице. Кузов его ЗИЛа надежно укутан брезентом, никто, конечно, не знал, что там, под ним. Да и светло возле магазина, на столбе светит яркая большая лампочка, и магазин еще работает. Кто рискнет подойти на глазах у всех к грузовику? К тому же водитель оставил включенные подфарники, давая знать, что он где-то здесь, поблизости, вошел вот в магазин, купить сигарет или водки.

И в магазине Реут потолкался минуту-другую, купил копченой скумбрии, что-то вдруг остро захотелось рыбки, пару бутылок пива. Подумал, купил еще, вспомнил, что и Галина любит пиво, вот они с ней и посидят за столом. Пошутил с продавщицей, спросил, почем сахар… Словом, память о себе на этот час оставил, пригодится.

Быстро сунул покупки в кабину, захлопнул ее, покурил, сдерживая сердце, – очень рискованную он задумал расправу, очень! Дерзкую и наглую. Но в нем уже проснулся азарт охотника, близость опасности щекотала нервы; понимание того, что его ищут, ломают головы над тем, как схватить насильника-убийцу на месте преступления или хотя бы выйти на его след, придало ему сил. В то же время, если у него все хорошо получится, тень подозрения падет на кого-то другого, на тех, с кем Римма Гришина общалась, кто проявлял к ней знаки внимания. Реут жил неподалеку от Гришиных, на параллельной улице, не раз видел девушку – писаную, конечно, красавицу, над которой мать просто дрожала. Сокровище было, действительно, еще то. Где-нибудь в областном центре и тем более в Москве Римме цены бы не было за ее фигуру и внешность. Длинные, ниже плеч, пушистые русые волосы, синие-синие глаза, великолепная улыбка… Конфетка, а не девушка. Ей бы на подиуме ходить, в кино сниматься или, на худой конец, стать фотомоделью. А она пропадает тут, в захолустье, в замызганном российском райцентре, на пыльной улице с безликими одноэтажными домами, которые сами себя веселят жестяными петухами, среди скучных людей и серой, однообразной жизни. В этом году Римма закончила школу, куда-то, говорят, собиралась поступать, но мать была против, чтобы она далеко уезжала от дома, и Римма согласилась на железнодорожный техникум.