Операция «Пепел»

Взгляд Реута скользнул по серой коробке телефона-автомата, висящего на стене магазина. В голову ему тут же пришла хорошая идея, он шагнул к телефону, набрал номер Малыгина, сказал:

– Юра, привет, это я, Николай. Слушай, у меня есть сообщение для милиции, ты там передай, если кого это заинтересует… Да, думаю, в угрозыск. Я недавно из Хоперска приехал, сахар привез. По пути одна дамочка в кабину напросилась, я ее сюда, в Бабурино, привез. У нее пушка, понял? Ну, случайно увидел, она нагнулась, а под курткой – рукоять… Ну, что я, «макарова» не видел? В общем, вы соображайте сами, она у вокзала сошла, сказала, что дядю пойдет искать, он у нее на железной дороге работает. Назвалась она Людмилой, а приметы такие… – Реут добросовестно перечислил приметы Хуторянской.

– Понял, Николай, спасибо! – бодро ответил на том конце провода Малыгин. – Я сейчас ребятам из уголовки скажу, пусть подсуетятся, кто-нибудь подскочит к вокзалу.

«Вот так, господа легавые!» Возбуждение Реута усиливалось с каждой минутой, будто внутри раскручивалась пружина, заставляла его делать то, что он делал в данный момент: прячась в тени домов, быстро шел на соседнюю улицу, где, ничего не ведая, не чувствуя опасности, сидела взаперти красивая молодая девушка, что-то вязала и поглядывала на экран телевизора.

Калитка была заперта, Реут перемахнул через невысокий забор, оказался во дворе дома, где, он это тоже знал, на веранде есть вторая дверь, выходящая в сад и огород, и она, эта дверь, может быть не закрыта.

Так и оказалось.

На цыпочках он осторожно прошел по скрипучим доскам пола веранды, тихонько потянул дверь кухни с тусклой голой лампочкой под потолком, пригляделся. В горницу, или зал, по-современному, вела еще одна дверь, она была открыта, и Реут сразу же увидел Римму. Девушка сидела к нему спиной, покачивала голой ногой, закинутой на другую ногу, была увлечена каким-то телеконцертом, где парень, нарядившись женщиной, пел за нее известную песенку, поднимал подол черного пышного платья, а потом ринулся в зал и накрыл этим подолом какого-то мужика.

Смеясь над проделками пародиста, Римма, заслышав шаги, повернула голову, увидела Реута, вскочила в испуге:

– Вы… что? Вы как сюда попали?

– А через дверь, Римуль. Через веранду. Она же открыта у тебя. Я стучал с улицы, но ты не слышала, смотришь вот…

Приближаясь, Реут не сводил с девушки настороженного взгляда, стерег каждое ее движение. Острые спицы в руках умелого человека – хорошее оружие, он это понимал, но Римма явно не подумала об этом, на ее лице вместе с растерянностью жило и недоумение: что нужно этому человеку, который знал ее имя, которого она, помнится, видела где-то на улице… или нет-нет, он же приходил к ним в дом, ремонтировал по просьбе матери их отопительный котел, возился тут со сваркой.

– Но… мамы нет дома, она на работе, вы что-то… хотели, да?

– Я знаю, Римуль… Мама мне не нужна. Ты вот что… жить хочешь? И не тяни, говори быстро, у меня мало времени.

– Да-а… Но денег у нас нет, мама давно не получала зарплату, а я только… школу закончила, я…

– Мне не нужны деньги, Римуль. – В руках Реута блеснул нож. – Ты разденься, Римуль, ляг там, в спаленке у себя. Ну, живо!

Девушка, как завороженная, смотрела на нож, медленно, спиной, отступала к спаленке, села уже на кровать с пышной старинной периной, доставшейся ей от бабушки, и высокой горкой подушек.

– Давай по-хорошему, красавица. – Реут шел за ней следом. – Я ничего плохого тебе не сделаю, поняла? Малость побалуемся, и все. Ты мне покоя не даешь, спать из-за тебя перестал. Раздевайся, быстрее!

Она потянула поясок, халат аккуратно повесила на никелированную грядушку, сняла лифчик и трусы. Легла.

В спаленке был полумрак, свет сюда падал из зала, но белое тело девушки Реут хорошо видел и осязал. Тело Риммы Гришиной одуряюще-вкусно пахло молодостью, незнакомым каким-то ароматом, благоухало свежестью и чистотой. И лишь сердечко девушки колотилось так, что Реут снисходительно посоветовал:

– Да что ты, дуреха, так испугалась? Ничего страшного не будет. Удовольствие получишь. Расслабься. Была когда-нибудь с парнем?

– Н-нет… Но один мужчина… так же вот, как вы… Он пальцами… Я вырвалась, убежала. И никому ничего не сказала, мне было стыдно и страшно. Он убить пригрозил, если скажу.

– И я убью. Запомни это. Если вякнешь кому… Мне все равно. А тебе не жить… Сейчас же ты по согласию, так?

Римма заплакала, замотала головой.

– Да. Да. Только не убивайте. Я согласна, я сама вас позвала, мы с вами договорились о встрече… И я специально дверь в сад не закрыла.

– Вот правильно, молодец. – Реут кайфовал. – И бояться тебе нечего, раз по согласию… Ты подушки-то убери из-под головы, они мешают. Вот так, моя хорошая, вот так. Лежи спокойно. А лучше – подыграй, чего так-то! Вот. А раз я у тебя не первый, я у тебя второй, как этот парняга сейчас пел, ага? И чего нам с тобой пальцами, зачем? Так же лучше, чувствуешь? Природа все предусмотрела, зачем нам с тобой всякими извращениями заниматься?! Хорошо, лапушка, хорошо. Работай, моя сладкая, работай!

Реут жарко нашептывал эту любовную чушь в самое ухо девушки, гладил ее сочные, спелые уже груди, целовал плечи, заставлял отвечать на его торопливые и грубые толчки. Он дурел от шелка и запаха ее кожи, от удовольствия, которое получал, и жалел лишь о том, что скоро, очень скоро все это кончится, надо будет уходить, бежать к машине, быстро ехать на склад, чтобы, возможно, разгрузиться, быть на глазах людей, которые потом обеспечат ему алиби своими показаниями…

В следующую минуту, застегиваясь, Реут велел и Римме:

– Поднимись, оденься. Я тебя свяжу, полежишь в коридоре. Скажешь матери, когда она с работы придет, что двое, в масках, залезли к вам, деньги требовали. Вы же платки вяжете, на рынке ими торгуете, вот они и решили… Поняла?

Римма послушно, затравленно кивала.

– Я поняла, я маме ничего не скажу про вас…

– Ну вот и умница. А сейчас повернись, руки за спину.

Бельевой веревкой, найденной на кухне, Реут связал девушку. Другим концом задушил ее, повалив на пол, нетерпеливо наблюдая, как уходит из юной и прекрасной фемины жизнь.

А жизнь из нее ушла, сомнения в этом не было.

Выключив в доме свет, Реут все тем же путем, через дверь веранды, вернулся на улицу, бегом преодолел те несколько сот метров, что отделяли дом Гришиных от его ЗИЛа, и уже через несколько минут сидел в кабине. Темнота, мелкий накрапывающий дождь помогли ему – никто не встретился на пути, никто его не видел у дома Гришиных.

Он глянул на часы – в кабине ЗИЛа он отсутствовал сорок три минуты.

Чуть больше, чем планировал.

Ничего, эти три четверти часа можно свалить на двигатель – не заводился. Или засорился бензонасос. Или… Он что-нибудь придумает, это несложно.

Как-то незаметно, без особой спешки пришло на прихоперскую землю лето. Отцвели майские белокипенные сады, растянулись дни, тепло нежило зеленые нарядные поля, и в этой неге блаженствовало и наслаждалось жизнью все живое.

Реут стоял на ремонте. Ничего страшного с его ЗИЛом не случилось, но в одну из поездок, не рассчитав радиус разворота, смял левое крыло, зацепился, сдавая назад, за бетонную тумбу у склада.

Механик автохозяйства ругал его не особенно, сказал, мол, сам изуродовал машину, сам и чини.

Пришлось снимать крыло, править, грунтовать и красить. Нужного колера краски не нашлось, и Реут решил покрасить всю кабину в новый цвет, который чем-то напоминал «морскую волну» его «жигуленка».

Этим он и занимался уже несколько дней, являясь на работу к девяти утра, а то и позже, – отсыпался. Водитель, машина которого в ремонте, сам себе голова.

И нынче Реут проснулся около восьми, услышав стук двери – Галина ушла на работу. Он знал, что на столе их с Катькой ожидает завтрак – бутерброды, чай или кофе, сосиски со свежесваренной вермишелью. Катька часто вставала и после него, спала до одиннадцати, потом валялась в постели, смотрела телевизор в своей комнате – Галина купила ей небольшой цветной «Samsung».

Реут полежал, позевал, размышляя, чем именно он будет сегодня заниматься. Крыло после грунтовки подсыхало, красить можно было только завтра, но занятия на машине, конечно же, найдутся. Надо снять с кабины зеркала, облицовку радиатора, заклеить бумагой стекла, смазать солидолом никелированные части. Словом, приготовить кабину к покраске. А потом его ЗИЛ снова будет выглядеть новым, привлекательным, в такие машины пассажиры садятся охотнее.

Он подумал о пассажирке с «макаровым», Людмиле, которую вез из Ильменского и которая обратила внимание на отсутствующую на правой дверце ручку, решил, что нужно как-то по-иному блокировать своих «клиенток», но ничего путного придумать не смог. К тому же эта Людмила была единственной, кто заметил, что ручки нет, она в живых и осталась. При случае, когда Малыгин заскочил к нему в гараж долить тосола в свой допотопный «Москвич», Реут мимоходом, с самым равнодушным видом поинтересовался: как, мол, ту девицу, что он вез, нашли?

Малыгин поморщился, махнул рукой, сказал неопределенно:

– Все там нормально. Парни наши разобрались.

Этот ответ окончательно убедил Реута, что ему фантастически повезло в тот день: явно, он вез человека из правоохранительных органов, в этом теперь не было у него никакого сомнения, как и в том, что его активно ищут.

Чувствуя себя, видимо, обязанным (Реут не раз его выручал), Малыгин сообщил:

– Римму Гришину в доме задушили, слышал?

– Да, мне Галина рассказала. Польстился кто-то на деньги, они с матерью, говорят, бизнесом занимались, платки вязали.

– Платки не тронули, кто-то, наверное, спугнул убийцу.

– Он один, что ли, был?

– Предположительно, двое. Но это так, рабочая версия. Парни из угрозыска на ушах стоят, ищут. Из области целая бригада приехала.

– Я знаю. Меня ведь допрашивали. Наверное, и в этот раз поволокут. – Реут усмехнулся. – Я теперь стал все записывать: где был, когда приехал, когда уехал, кого и куда вез.

Малыгин, слушая работу двигателя своего «Москвича», махнул рукой:

– У тебя все чисто на этот день.

– А ты откуда знаешь? – Реут внутренне напрягся. – Ты же во вневедомственной охране.

– Я не родня тебе, что ли? Спросили у меня, я спросил Галину… Надо думать, тебя сразу же и проверили, раз на подозрении. Но это хорошо, Николай, раз проверили, спи спокойно. Но ты… это… держи язык за зубами, я тебе ничего не говорил. Понял?

Реут закивал, переменил тему разговора:

– Клапан у тебя какой-то подстукивает. Давай, если хочешь, я перетяну, приезжай в воскресенье.

– Ладно, я подумаю. Ездить пока можно, стук несильный.

– Ездить можно, да.

Сейчас, вспоминая этот разговор, Реут тихо торжествовал: ему все-таки удалось ввести ментов в заблуждение, алиби он себе обеспечил железное. В самом деле, весь его рабочий день на виду: убыл в Хоперск во столько-то, грузился, выехал во столько-то. Вез некую Людмилу с «макаровым», стукнул на нее в РОВД. Чем не помощник милиции?! Потом постоял у продмага, поехал к складу, разгрузился. Никто точно не сможет сказать, во сколько именно он подъехал к складу, погрешности в показаниях людей все равно будут, а эти «погрешности» и съедят те самые сорок три минуты…

Да Малыгин это уже и подтвердил, сам не зная, какую информационную услугу оказал своему родственничку.

Теперь можно перевести дух.

Особенно после новой «беседы» с лейтенантом Макашовым. Тот, оказывается, не поленился съездить в Придонск, на базу облпотребсоюза, уточнял там время убытия-прибытия, но Реут легко справился с его вопросами. Сказал, что около трех часов потратил в городе на поиск автозапчастей для ЗИЛа и «жигуленка», побывал в нескольких магазинах и на авторынке «Северный». Да еще хороший большой торт покупал, Галина велела, у Катькиной подружки был день рождения.

Макашов, кажется, удовлетворился ответами, попросил его, Реута, как водится, подписать каждую страничку протокола, для того чтобы ловить его на неточностях в будущем. Потом спросил о недавней поездке в Хоперск за сахаром. В этот раз он вопросов задавал немного: знал, наверное, кого вез Реутов в кабине, во сколько заехал на склад под разгрузку.

Да, милиция шла за ним по пятам. Но все же наступить Реуту на пятки им пока не удавалось.

Убийство же Риммы Гришиной уводило сыщиков в неизвестность.

Он, Реут, хорошо все продумал и организовал. Молодец.

В приоткрытой двери Реут увидел вдруг Катьку. Она, розовая со сна, в короткой, выше колен, комбинации, стояла по ту сторону дверного проема, смотрела на него, улыбаясь, озорно, игриво прищурившись.

– Николя-а, ты почему не работаешь? – нараспев спросила она. – И кто же будет кормить свою любимую дочку Катрин?

Она открыла дверь пошире – из окна, из-за ее спины, хлынул в комнату яркий солнечный свет, комбинация насквозь теперь просвечивалась, и Реут отлично видел ладное тело Катьки. На ней ничего больше не было, девчонка наверняка знала, догадывалась, что «светится» в лучах солнца, но не торопилась уходить из дверного проема, как бы намеренно давая «Николя» разглядеть себя получше. И он не торопился прикрыться хотя бы простыней – в доме было душно – лежал в одних трусах, широко раскинув ноги, и Катька охотно оглядывала его стройную мускулистую фигуру.

– Я на ремонте, Кэт, – сказал Реут. – Сейчас пойду на работу, так что голодная смерть любимой дочке не грозит.

Она подошла, села к нему на постель.

– А знаешь, Николя, мне сегодня та-акой сон снился… о-о…

Она сладко и протяжно потянулась, выгнула, как кошка, спину, комбинашка ее совсем задралась, обнажив толстые бедра и нежные округлости ягодиц, и Реут не на шутку заволновался. Катька сама лезла к нему в постель, бесстыдно и безоглядно, и он не знал, что делать. Овладеть падчерицей ему ничего не стоило, но она по-прежнему не делала решительных шагов, а лишь дразнила его, «заводила».

– И что же ты видела во сне? – хрипло спросил он, чувствуя, что владеть ему собой с каждой минутой все труднее.

Она провела пальчиком по волосатой его ноге.

– Вроде мы с тобой, Николя, на речке купались, на Хопре. – Катька с интересом следила за его реакцией, страдальческим выражением лица. – И знаешь, в таком месте, где никого больше нет. Только ты и я. И как эти, нумизматы, голые.

– Нумизматы, кажется, старые монеты собирают, – неуверенно поправил он. – А голых как-то по-другому называют… А, вспомнил: нудисты!

– Ну хорошо, мы нудистами были. – Она продолжала водить пальчиком, забираясь по ноге все выше. – Только ты – голый, а я – обнаженная. Чувствуешь разницу?

Не выдержав ее прикосновений, он хмыкнул, спустил ноги с диванчика, сел, прикрывая пятерней бугор под трусами.

– Слышь, Катерина, где ты этой премудрости набралась? «Голый», «обнаженная»… Книжки, наверное, такие читаешь?

– Мне все это снится, Николя. – Она легонько прижалась к нему горячим плечом. – Почти каждый день. Но я никому, кроме тебя, не могу об этом рассказать, понимаешь? Снишься же ты! Как я могу кому-то об этом рассказывать?! И не собираюсь, вот. Что бы мне еще ни приснилось. Или…

Теперь она смотрела ему прямо в глаза. Глаза ее кричали: «Это правда, Николя! Я буду молчать, что б со мной ни случилось. И никто никогда ничего не узнает. Ну что я могу с собой поделать, если я уже взрослая, тело мое созрело, мне так хочется ласки и внимания мужчины, а ты такой ладный, сильный… Николя! Ты умеешь ухаживать за женщинами, я знаю…»

«Не делай этого, Николай, не надо! – вопил кто-то другой в душе Реута. – Девчонка потеряла разум, а потом она все расскажет матери и… Ты не торопись, это не уйдет. Повяжи ее чем-нибудь. Возьми себе в помощницы, что ли. Ехали с дочкой по делам, подвезли кого-нибудь из молодых бабенок, а потом… С девчонкой в кабине – кто подумает о плохом?»

– Николя, ты же говорил, что любишь меня. – Катыка ерошила его волосы теплыми своими пальчиками, прижималась. – Помнишь тогда, в машине? Когда мы ездили в Николаевский?

– Это ты говорила, что влюбилась в меня.

– А ты разве нет?! Я тебе не нравлюсь, да? А что же ты меня цветочком называл? Николя-а-а…

Она повисла на нем, обмякла.

– Я целоваться хочу, Николя. И чтобы ты погладил меня, посмотрел… Обними меня! Ну, пожалуйста! И больше ничего не надо делать, ладно? Хочешь на меня посмотреть?

В мгновение ока она скинула с себя комбинацию, стояла теперь перед ним во всей своей юной нетронутой красе.

«Зараза, что делает, а! Что делает». Реут вмиг вспотел, не решался протянуть руки, исполнить то, чего хотелось Катьке.

– Но… твоя мать, – выдавил он. – Вдруг узнает? Она же… она мешает нам, поняла?

Катька, казалось, ничего не слышала, хотя и мотала головой, была настойчива, взяла его за пальцы, потянула к своей груди. Грудки у нее были маленькие, далеко еще не оформившиеся, с острыми сосками.

От блаженства Катька прикрыла глаза, откинула голову, повторяла полушепотом:

– Вот, значит, это как… Вот, значит, чего хотят женщины… И в книжках так пишут, да-а… Гладь еще, Николя, гладь! Мне так хорошо, приятно-о… А мама не узнает, я же сказала тебе! И чего она мешает? Ее же нет дома!

Он опустил ладони на талию Катьки, на бедра, коснулся курчавого лобка, и она тотчас открыла глаза, шлепнула его по рукам:

– Нельзя! Я просила тебя только целовать и гладить.

– Да ты разве не понимаешь, дурочка? До такого состояния человека довела, а теперь… Ты погляди, что ты со мной сделала!

Она глянула на его оттопырившиеся трусы, схватила вдруг комбинацию и со смехом выбежала из комнаты.

Реут ринулся за ней в спаленку, но дверь перед самым его носом захлопнулась, щелкнула задвижка.

Он скрипнул зубами, сел у двери на корточки. Взывал:

– Катя! Катюша, открой, деточка, слышишь?

Из-за двери донесся насмешливый хохоток:

– Нельзя, папочка, что ты! Я переодеваюсь. А как можно мужчине входить к молоденькой девушке в такой момент?!

Через минуту-другую Катька вышла как ни в чем не бывало: в строгом летнем платье, со строгими глазами. Осуждающе глянула на Реута:

– Папочка, почему ты не одет? Это неприлично – ходить по дому в одних трусах. Ты не находишь?!

Он стоял перед ней с глупо и смешно открытым ртом.

– Я… Я…

– Ты. Ты, – соглашалась с ним Катька. – Оденься и будем завтракать. Маман оставила еду на столе, я видела. А потом ты поедешь на работу, ремонтировать свой грузовик. Я все правильно говорю?

– И ведешь себя правильно, – в тон сказал Реут. Он ушел к себе, натягивал штаны. Желваки играли на его заострившихся скулах. Если бы кто знал, какого усилия стоило ему сдерживать себя в этот момент!

«Ладно, за тебя кто-то заплатит, сопля зеленая, садистка, – мрачно думал он, умываясь, не в силах унять в себе бешеную страсть. – И заплатит сегодня же».

– Мы кататься поедем, Николя? – спросила Катька уже за столом, уписывая за обе щеки бутерброды с сыром, которые она очень любила. – Смотри, день какой!

– Сегодня не получится, Кэт. Работы много, я поздно вернусь. Давай в субботу, а?

– В субботу маман на рынок собиралась. Мне туфли нужны, старые… ну, у них каблуки сломались. Свозишь нас?

– Конечно, о чем речь.

– А кататься когда?

– В воскресенье, к вечеру. С утра огород, ты же знаешь. Полить надо, прополка.

– Да зна-аю… – протянула Катька и совсем поскучнела. Работать на огороде она не любила, а если сказать точнее, то терпеть не могла эту проклятую тяпку и сорняки.

Повозившись часа полтора-два с мотором ЗИЛа, Реут закрыл бокс, сел в «жигуленок» и укатил. Механику сказал, что поехал за пульверизатором к своему знакомому, завтра надо красить кабину, грунтовка уже подсохла. Механик, лысый, с вечно сонным лицом мужичок, махнул рукой – делай как знаешь.

Реут в самом деле заехал к знакомому парню, но того не оказалось дома, калитка в железных воротах была заперта. Соседская старуха, сидевшая на скамейке у своего дома, сказала, что «Васька токо што ушел, а куда – Бог ево знает».

– Ты скажи ему, что Реутов Николай заезжал, я к вечеру еще приеду, – велел он бабке. – Нужен он мне.

– Ладно, ладно, – затрясла та сухой маленькой головой в белом платочке. – Скажу, мне не чижало.

Теперь до вечера он был свободен. Подумал, что именно будет говорить ментам о проведенном нынче дне: стоял на ремонте, искал хороший пульверизатор, съездил на реку искупаться. Практически везде были люди, которые видели его и могут это подтвердить. Во всяком случае, он постарается попасться нужным его будущим свидетелям на глаза, об алиби он теперь должен думать постоянно.

А теперь – в путь. В поселок Николаевский, в Волгоградскую область, на охоту. Реут знал, что оттуда на попутных машинах (и на автобусах, конечно) люди едут в Бабурино, к железной дороге. Автобус ходит редко, два раза в день, и многим ждать его невтерпеж.

«Жигуленок», отрада души и бессловесный раб, в какие-то полчаса перенес его на окраину Николаевского, где Реут и устроился на обочине шоссе, подняв капот и сделав вид, что ремонтируется. Место это, у водокачки, он выбрал не случайно: в центр поселка ехать было незачем; те, кому надо в Бабурино, приходят именно сюда, здесь и голосуют проезжающим машинам. Из кабины ЗИЛа он наблюдал эту картину не раз. Бывало, и сам подвозил, когда приезжал сюда, в Николаевский, по делам райпотребсоюза. К тому же у водокачки – безлюдье, нет случайных, слишком наблюдательных глаз. А человек потом может сказать: да, я видел, как женщина села в «Жигули» цвета «морская волна» шестой модели и уехала в сторону Бабурина.

Ждать ему пришлось около часу. Стояла жара, воздух был сухой, раскаленный. Хорошо, что он догадался взять с собой воды – глотал из пластиковой бутылки каждые пять минут.

Подошла какая-то невзрачная колченогая бабенка с затертой матерчатой сумкой в руках, спросила, не подвезет ли он ее до поворота на хутор Дубравки. Реут оглядел бабенку с головы до ног, поморщился – сажать такую кикимору в машину с новыми, «под леопарда», чехлами?! Да от нее несет фермой, коровами, неделю потом запах из салона не выветрится.

– Нет, – сказал он. – Я поломался, видишь? – И кивнул на поднятый капот.

Женщина ушла. Скоро ей, правда, повезло – подобрала катившая мимо «Газель» с синим пыльным тентом.

А вскоре появилась та, которую Реут так нетерпеливо ждал: молоденькая дама с собачкой. Катила сумку на колесиках, а собачка, белая нарядная болонка, бежала рядом, привязанная к ручке тележки за длинный кожаный поводок.

Сердце Реута дрогнуло – пора действовать! Потенциальной его пассажирке на вид можно было дать лет двадцать, может, чуть больше. Легкие, кремового цвета брючки обтягивали ее пухленькие бедра, выгодно подчеркивали талию, крепкая высокая грудь распирала белую блузку, на шее посверкивала золотая цепочка. Часть лица девушки скрывали большие противосолнечные очки, глаз за ними не было видно, но искусно накрашенные губы растянулись в приветливую белозубую улыбку, когда Реут подошел и спросил: куда это такая милая собачка собралась ехать?

Болонка подняла на Реута острую мордочку и настороженно тявкнула. А девушка засмеялась:

– Нам надо в Бабурино, к поезду. Подвезете?

– Как раз туда и еду. Садитесь.

Они быстро договорились о цене, Реут намеренно запросил таксу пониже, чтобы не отпугнуть пассажирку, положил ее сумку-тележку в багажник, а перед болонкой распахнул заднюю дверцу:

– Прыгай, волкодав!

Болонка отчего-то заупрямилась, забираться в машину не хотела, и девушка взяла ее на руки, села.

– Путешествуете на пару? – спросил Реут, трогая машину и бросая по сторонам внимательные взгляды. Успокоился – на дороге и возле водокачки никого не было, никто не сидел и у близлежащих домов. Окраина поселка как бы вымерла.

– К маме в гости приезжала, – сказала девушка. – Лекарства привозила. У нее ноги больные, еле ходит. Хотела проводить меня, да я ее отговорила – аж с другого конца сюда идти, с Приовражной. А Барсика не с кем дома было оставить, вот я и прикатила с ним в гости.

– А куда едете, если не секрет? – полюбопытствовал Реут, чтобы завязать непринужденный дорожный разговор и как-то расположить к себе пассажирку.

– Да какой секрет! В Москву еду. Живу там. Поступала в свое время в институт имени Плеханова, может, слышали?

– Да нет. – Реут повел плечами. – Не приходилось. В Москве я один раз был, проездом, еще пацаном.

– Ну как же! – с жаром воскликнула пассажирка. – Плехановка – это знаменитый институт, оттуда многие видные экономисты вышли!

– А вы тоже знаменитый экономист?

Она смутилась, но ненадолго.

– Нет. Я по конкурсу не прошла, баллов не набрала. А потом на работу там устроилась, замуж вышла. Я ваша коллега, водитель. Троллейбусы по Садовому кольцу гоняю.

– Сложно по Москве ездить?

– Сложно. Транспорта много и с каждым годом все больше. Пробки, столкновения, конфликты с гаишниками. Но у меня с милицией конфликтов не бывает. Если правила соблюдаешь, то они не придираются.