Аристократ

Часть 1.

О морали

Тезисно: у морали нет единого источника. Казалось бы, на этом можно было остановиться, но увы, действительно требовательный и любознательный читатель пожелает узнать мои аргументы. Что ж, я ему их предоставлю.

Начнем с того, что источник скрижалей законов морали может быть самым разнообразным. Например, религия. Или традиции народа. Или их симбиоз. Что хорошо одной группе (народу, социальной прослойке, субкультуре или религиозному движению), то зло у другой. Как христианину чужда воинственность и кровожадность скандинавского язычника, так и “традиционные ценности” замшелого консервативного ура-патриота противоречат “прогрессивности” какого-нибудь трусливого либерала.

Аксиома: мораль – это свод ценностей, принятых некими людьми, как нечто непреложное, вечное и существовавшее всегда.

Люди моральные абсолютно игнорируют тот факт, что мораль не только не имеет единого источника, но и перманентно изменяется.

С сожалением и брезгливостью я смотрю на людей, что слепо следуют той морали, в которой они выросли, накопив груз ее ценностей, не отделяя зерна от плевел. Они похожи на часовых, что стоят на страже ворот крепости, не обращая внимания на то, что крепость давно обратилась в прах, а ее сокровища были разграблены еще прадедами.

Но самый отвратительный плод этой слепоты – даже не ее глупость, а трусость.

Следование готовому своду законов морали – это побег от ответственности. Там, где разум велит поступить так, как будет лучше, мораль может указать на совершенно иное. И несмотря на последствия деяния, совершенного “по долгу”, всегда можно прикрыться тем, что это было правильным с точки зрения морали.

Следование готовой морали – это акт экзистенциальной капитуляции и духовной импотенции.

Они носят цепи и считают их украшениями.

Но самое отвратительное в носителях морали: ханжество. Углубляясь в психологию, препарируя гнилое нутро любого ханжи, я достаю на свет их болезнь и показываю вам.

Борцы за нравственность – великие лжецы и притворщики. В подавляющем, если не каждом, случае они не радеют за "нравственное" (в целом не признаю этого понятия, так как мораль это преходящее) на самом деле. А своей неукротимой войной с "безнравственным" строят себе фасад, за которым скрывается тот, с кем они сражаются.

Слишком много ханжества и лицемерия вижу вокруг и испытываю брезгливость и отвращение.

"Добрые" люди, "совестливые" люди, "нравственные" люди, как я уже говорил, самые большие лицемеры. Даже если они не совершают того, против чего борются, за ними есть ещё один мелкий грешок: в своей "праведности" они гордятся ей, считают себя лучше других, начинают считать, что имеют право давить на других. Это мелочное стадо, которое собралось скопом маленьких людишек в толпу, чтобы говорить: "О, какие мы праведные! О, какие мы хорошие! Вокруг все такие ужасные, а мы такие чистые, такие правильные!"

Это сорт людей, которые похожи на паразитов: они маленькие, но зловредные. Их рты источают яд, они не хотят видеть других такими же праведными, они хотят тешить свое эго своим мнимым превосходством. Самое чудовищное эго из всех – эго маленького человечка.

Одиночный "добряк" может быть искренним. Но когда они собираются в группу, их доброта превращается в идеологию. Они начинают требовать соответствия от других, давить, осуждать. Их "чистота" становится критерием для разделения на "своих" и "чужих". Это уже не этика, это моральный тоталитаризм.

Они гордятся своей “нравственностью”, не понимая, что это – всего лишь послушание, выученное до автоматизма. Их “добро” и “зло” – это ярлыки, наклеенные чужими руками на мир еще до их рождения. Они не творят ценности – они потребляют их, как безвкусную, но привычную пищу.

И когда такой человек сталкивается с подлинным моральным выбором – сложным, трагическим, не укладывающимся в его ветхие скрижали – его психика даёт сбой. Он не способен вынести суждение, он способен лишь применить правило. И если правила нет, его охватывает паника. Он предпочтет совершить чудовищный, но «одобренный» группой поступок, чем смелый и одинокий акт собственного разума.

Таким образом, традиционная мораль – это не компас для навигации в мире. Это – костыль для тех, кто боится ходить самостоятельно.

И я обращаюсь не к ним. Мои слова – не для стада. Я обращаюсь к тем немногим, кто, читая это, чувствует не гнев, а зловещее, щекочущее душу облегчение. К тем, в ком молот этих строк будит не протест, а отклик.

Я несу не утешение, я несу приговор: наше прошлое – не оправдание. Наша психология – не индульгенция. “Я так воспитан”, “У меня такие травмы” – это лепет ребенка, что прячется от грозы под одеялом. Свободный дух, дух творца, дух художника, дух воина всегда приветствует грозу.

Я сверкнул из черных туч, что накрыли Землю в момент появления морали, выросшей из племенных обычаев. Морали, что должна была исчезнуть тогда, когда первый человек, что сказал “Я хочу и так будет хорошо” в момент, когда обычно говорили “Я должен и это меня прикроет”.

То, что стало моралью, это укоренившиеся правила первобытных людей: “не убий” – это защита племени от сокращения численности, стыд – это инструмент управления слабыми, не укради – это защита пищи, необходимой для жизни, так можно разбирать каждое правило морали, пока они не закончатся. Я не говорю, что убийство или кража – нечто, что должно быть неосуждаемым, я лишь провожу краткий экскурс в историю морали.

И я напомню, что самые чудовищные преступления были совершены под прикрытием морали: инквизиция и теракты, крестовые походы и деяния нацистов, преследования, войны – все это шло под гордым знаменем морали. Догматик, слепо следующий правилам морали, оправдает любое мерзкое событие, если оно вписывается в его мораль.

Я говорю: “Разбейте компас “добро и зло!” Я принес вам нечто более честное!”

О слабых

Слабость… Вы чувствуете, как от этого слова смердит гноем, испражнениями и мертвечиной? Это запах больницы, это запах миллиардов больных, что добровольно позволили себя заразить.

Это не слабость тела, это слабость духа. Это не слабость, заключающаяся в недостатке ресурсов влияния или денег. Это слабость духа, что была порождена менталитетом раба. “Раб не мечтает о свободе, раб мечтает о своих рабах” – так метко заметил Цицерон.

Слабым делают злопамятность, декадентство, пресыщение, самообман, глупость, мстительность, мелочность.

Для пояснения приведу в качестве примера психологию тиранов.

Тираны всегда трусливы, потому они и становятся тиранами. В тиранах нет настоящей силы. Тиран может давить руками, тиран может давить морально.

Но тирания всегда порождается трусостью.

Тиран лжёт. Лжёт себе либо другим. Тиран будет прикрываться некими социальными нормами, будь то религия, "прогрессивные" ценности, культура народа, но делает он это для того, чтобы скрыть свое малодушие.

Тиран может быть тираном у себя дома или в масштабах государства, различаются лишь масштабы группы, которая попала к нему в руки и методы, которыми он наводит тиранию (чаще всего это банальная ложь).

И я со смехом смотрю на тех, кто искренне верит тиранам и едва ли не боготворит их.

У тиранов нет настоящей силы, потому что они зависимы от внешних аффирмаций. Им просто необходимо рабское поклонение. Напомню, что раб не желает перестать быть рабом, раб желает иметь собственных рабов. Потому они так упорно впиваются в свои троны, боясь потерять их.

И не важно, это домашний тиран или Пол Пот, начальник-самодур или "вождь народов", вредная бабка-вахтерша или Ким Чен Ир, суть у них всех одна.

Слабость заключается в том, что собирается стадо, хранящее свои слабости и болезни. Слабость – быть жертвой, культивировать статус жертвы, искать виноватых, ныть и жаловаться на внешний мир, забывая про внутренний. Это игнорирование внутреннего источника и делает этот источник зловонным и ядовитым.

И слабые, боясь за свой статус жертвы, создали диктатуру. И эта диктатура малодушных – самый опасный яд мира. Они объявили ценностью быть слабым и грехом – бытие сильного.

Рабы создали ложь, которая объявляет их способ существование "добром". Терпение вместо гордости, всепрощение вместо справедливости, равенство вместо роста и так далее.

Они создали культ вины за силу: если ты вдыхаешь полной грудью, если ты покоряешь новые вершины, если ты подобен сверкающей молнии, то ты – грешен.

Они создали культ жертвы, ведь статус жертвы дает им моральное превосходство.

Они создали токсичную толерантность: ни в коем случае нельзя превосходить других, чтобы никого не ранить!

Они демонизируют успех: "богатый – значит наворовал!"

Они патологизируют здоровье: энергичный – значит "гиперактивный", страстный – значит "неконтролируемый".

При это они сами особо не верят в свои же взгляды, это лишь их оружие против тех, кто полон жизни. За этой маской скрывается ненависть. Эта мораль паразитирует на здоровых инстинктах, превращая их в болезни.

Да, нужно знать меру, чтобы страсть к чему-то не погубила, но в этом и суть: идти по грани, наслаждаясь риском. Рабам же этого не понять: они в собственном бессилии испытывают черную злобу, потому что не могут так же (на это у них просто не хватает духа!). Поэтому того, кто смог взобраться выше, они стремятся обрушить вниз, да побольнее.

Человечество больно, и оно больно подавлением воли. Демократия, диктатура, социализм, либерализм, да любая другая система – все проявление одной болезни: страха и ненависти перед теми, кто смеет говорить: "Ваши рабские ценности для меня чужды! Я отвергаю их и создаю нечто прекрасное, как рассвет, чистое, как горный воздух, сильное, как ураган и гроза!"

Они не могу создавать, они не могут лишь паразитировать, подражать, искажать, тогда как всё великое и прекрасное рождено из духа, что они так ненавидят.

И слабый упивается своей слабостью, именуя ее “праведность”, а его жалобы – это попрошайничество, просящее моральной подачки: внимания, сочувствия.

Можно обратиться к экономике, чтобы лучше пояснить различие между слабостью и силой: слабость – это неутолимый дефицит, тогда как сила – неисчерпаемый избыток.

Но слабый на то и слабый, что он не хочет прикладывать усилия для покрытия дефицита, вместо этого он просит милостыню. Вспомните: во множестве культур, особенно взращенных авраамическими религиями, подаяния – добродетель. Диктатура слабых, как я и говорил ранее, насаждает свои отвратные ценности в масштабах целых народов.

Но я напомню, что подаяния – это поощрение попрошайничества.

Слабых можно разделить на несколько категорий: активные – они сознательно используют мораль как орудие давления, как оружие власти и унижения других. Пассивные – этих все устраивает в текущем положении дел, они в своей слабости отказываются задуматься над миром, в котором они обитают. Инфантильные – прячутся за травмами и обстоятельствами ради избегания ответственности. И все они – самые отвратительные лжецы.

И я не призываю воевать с ними. Какое дело сияющей вершине до гнилого болота?

О силе

Я часто оперирую терминами "слабые" и "сильные". Хочу пояснить: слабым может быть самый сильный боец, самый богатый бизнесмен, самый опасный бандит, самый влиятельный политик. Эта слабость не в отсутствии ресурсов. Слабым делают злопамятность, декадентство, пресыщение, самообман, глупость, мстительность, мелочность.

Сила – это аристократизм духа, это избыток энергии, это здесь и сейчас, привязка к земле, витальная мощь, отсутствие того, что я назвал признаками слабости.

Я все никак не могу подобрать нужное слово, обозначающее внутреннюю силу, могущество, мощь, величие, потому что все эти слова имеют неподходящую окраску: все они будто кричат о доминировании, насилии, давлении, высокомерии, хотя я вообще не про это говорю. Проблема языка в том, что он создан стадом для стада, и все слова, описывающее силу, уже отравлены стадным пониманием, как “власть над”. И я беру это слово себе, вскрываю на операционном столе, вырезаю раковую опухоль, и зашиваю обратно. Теперь это слово – моё, теперь это слово – выздоровело.

Сила – это умение подвергнуть себя критике, принять эту критику и исправить что-то в себе. Сила – это умение переступить через себя. Сила – это умение давать, а не просить. Сила – это возможность делиться без ущерба.

Она не давит, она освобождает. Она не гордится, она – уверена: ей не нужно доказывать превосходства, ибо она и есть – превосходство. Ее уверенность – не поза, а естественность, как дыхание. И ее главная особенность – щедрость. Она дарит от избытка, а не из жалости. Она не вступает в отношения должника и кредитора, где есть “я тебе что-то дам, а ты мне это как-то возместишь”.

Витальная мощь – она обращена не вовне, а вглубь. Мощь, как вечный двигатель духа, поднимающий его ввысь. Мощь настолько естественная, настолько непосредственная, что ее излучение заставляет мир вокруг носителя менять свои очертания.

Теперь сила – это не мелочность тирана, теперь сила – это избыток, ищущий выхода.

Я вылечил силу.

О предательстве

Как же больно было ломать себя! Предавать себя! Мои принципы, построенные на том, что я впитал с молоком матери, были разрушены мной же.

Я предатель.

Я предал самого себя.

Я Иуда для себя прошлого.

Я Пилат для себя прошлого.

Я испытал боль от этого предательства, когда разрушал то, в чем видел ценность. Я чувствовал, как мои принципы не выдержали критики от того, кому я верю сильнее всех, и поэтому рухнули, разбитые на осколки. Любовь? Равенство? Справедливость? Сострадание? "Праведный" гнев? Оно не выдержало ревизии. И когда оно ломалось, то ломалось и что-то внутри меня. Я много месяцев ходил с ощущением, что должен осознать что-то важное, и оно пришло.

Прошлый я кажусь нынешнему мертвецом, ведь он правда умер. Для меня это незнакомец, чужак, некто, кто посмел украсть мою жизнь, и потому был убит.

Все, что со мной происходило и происходит – я люблю. Каждая победа – повод задрать планку ещё выше. Каждое поражение – единственное событие, что может научить чему-то новому.

Я тот, кто я есть: предатель.

О муравьях

Я смотрю на них с вершины холма с интересом энтомолога, а они таскают мертвых бабочек в свой муравейник. И мне любопытно: кто королева этого муравейника? И после разорения муравейника я увидел ее: она, самая большая из маленьких, сидела в самом дальнем углу, и хранила подношения своих рабов: трусость, малодушие, безответственность, слабость, жалость к себе. Наклонившись к ней, я увидел, что она обладает ядовитыми жвалами.

Я видел тех, кто хотел не подчиниться королеве: у них были мощные лапки, они создавали новые тропинки, они смели приносить что-то кроме мертвых бабочек и хранить это у себя. За это другие муравьи их растерзали.

Умные муравьи, сильные муравьи, самостоятельные – их пожирали во имя равенства остальные.

Все ради королевы.

О равенстве

Слабые стонут о желании равенства, но так как слабые – главные лжецы самим себе, то они старательно закрывают глаза на то, что равенства не может быть.

Люди в целом не равны. Кто желает установить равенство, тот на самом деле трусливо желает мести лучшим, чем он, за их превосходство. Желающие равенства просто боятся вслух сказать: "Я мелочно завидую более умным, более смелым, более активным. Такое отребье, как я, не сможет своим трудом и храбростью достичь высоты"

Они либо хотят утянуть на свое дно тех, кто смог возвыситься, либо хотя хотят сотворить суррогат возвышения, карго-культ величия, что я именую тиранией.

Желание равенства – это зависть в обертке из благородства, это мелочная злоба – ressentiment – которую они извратили, выставляя как справедливость.

Живой, сильный, мощный, энергичный – как я ранее говорил – объявляется ими грешником, называется ими преступником, ведь он (нy каков мерзавец!) посмел не быть рабом!

Любая система, где объявляется ценностью равенство, порождает тиранов (ведь раб всегда хочет иметь хозяина!), которые для остальных как бы “свои”, которые “такие же”, но при этом рабы возводят в культ этого “вождя”, не понимая, что они снова себе лгут. На самом деле они не хотят уничтожать иерархию, они хотят, чтоб ее возглавил тот, кто олицетворяет их рабскую сущность, потому что он – олицетворение их настоящих, глубинных (потому что, напоминаю, слабые люди боятся признаваться себе в объективном, но неудобном для них положении вещей) чаяний и желаний.

Я провожу психопатологию идеи равенства, чтобы обнажить ее корень перед вами – это не любовь к человечеству, как может показаться неопытному взору, а ненависть к ее лучшим представителям и трусость перед собственной несостоятельностью.

“Равенство” – это лозунг тех, кто не готов к борьбе, потому что на уровне подсознания вс же осознает свою слабость.

Мне возразят: "Но закон, равный для всех, защищает сильного одиночку от тирании большинства!" Эта мысль – лучшая иллюстрация рабской надежды на внешнего спасителя.

Во-первых, эта идея лжива в своей основе. Закон не создан для защиты сильного. Он создан для усреднения и предсказуемости. Его цель – обезопасить стадо от самого себя, оградить одного раба от произвола другого. Сильный, по определению, – это тот, кто выламывается из усредненной нормы. Закон видит в этом угрозу. Он не может и не хочет рассматривать его как нечто отличное – он стремится подвести его под общую мерку, втиснуть в прокрустово ложе параграфов. Закону не нужен человек, который "здесь и сейчас", чья витальная мощь спонтанна и непредсказуема; ему нужен субъект права – абстрактная, послушная единица.

Во-вторых, сама идея, что сильному нужна защита закона, – это идея слабого. Сильный не ищет защиты у свода правил, написанных комиссией рабов. Его защита – в нем самом: в его воле, его разуме, его способности нести абсолютную ответственность за последствия любого своего действия. Если тирания большинства наступает на него, он видит в этом не несправедливость, а новый вызов, бурю, которую нужно оседлать, или гору, которую нужно обойти. Он не апеллирует к "своим правах" – он либо ломает ситуацию, либо принимает поражение как урок и топливо для будущего роста.

Рабский закон говорит: "Ты не имеешь права."

Свободный дух отвечает: "Я не спрашиваю разрешения. Я несу ответственность."

Равенство перед законом – это последняя уловка слабых, чтобы скрыть свое онтологическое неравенство с сильным. "Смотрите, – говорят они, – перед судьей мы все одинаковы!" Это – их великое утешение. Но я смеюсь над этим судьей, ибо его приговор не имеет власти над тем, кто не признает его морального авторитета. Он может лишить меня свободы или жизни, но не может лишить меня моего "да" по отношению к моей судьбе, моего права оценить его приговор как проявление воли к власти того же стада, которое я презираю.

Таким образом, закон – не щит для сильного. Это – клетка, построенная слабыми, чтобы чувствовать себя в безопасности от тех, в ком они смутно угадывают своего господина. И сильный, проходящий мимо этой клетки, видит не защиту, а лишь еще одно доказательство болезни, которую ему предстоит преодолеть в себе и, возможно, когда-нибудь, выжечь каленым железом в мире.

О любви

Казалось бы, после тем вскрытия социальной структуры и психологии низких масс, почему я решил поговорить о любви? А причина такова, что то, как человек любит можно определить степень его болезни. Вдобавок, та любовь, что ныне считается “истинной” и “высокой”, яркий маркер того, насколько человечество больное.

Концепция любви в самом обычном ее понимании это мелочная и эгоистичная штука. Какой бы она не была на вид большой, с какой бы самоотдачей не отдавал себя человек своему партнеру, как правило мотивы одни и те же: "этот человек – моё, я этим обладаю и люблю это обладание, я прогибаю это под себя, в этом я люблю себя". Это все так мелочно и посредственно, что не вызывает ни капли умиления.

Если б я хотел найти любовь, то я выбираю партнерство, где каждый – свободен. Где оба дают друг другу стимул для роста без давления, без требований. Где взаимное вдохновение не идёт рука об руку с ревностью, болезненной привязанностью (а бывает и такая! Я проходил через это), где нет страха, нет уловок, нет лжи. Где оба не становятся чем-то единым, теряя себя, а являются мощным творческим дуэтом, оставаясь оба сильными автономными личностями. К сожалению, такого у меня в жизни даже близко не было. Когда я пытался выстроить такие отношения, меня пытались сделать кем-то другим, продавить под себя, очаровавшись посредственной любовью из фильмов и сериалов.

Пожалуй, лучше оставаться одному, чем бросать себя в эту паутину.

Есть любовь-нужда. Это голодная сука, которая грызет изнутри. Она требует взаимности как способ подтверждения собственной состоятельности. Это любовь по расчету, это торговля и зависимость: "Я тебе – внимание, ты мне – подтверждение моей значимости". Это то, на чем строятся практически все романтические отношения, кроме некоторых случаев. Это торговля. Это духовное попрошайничество, это поиск в человеке костыля для хрупкой самооценки.

Именно такая любовь приводит к болезненным расставаниям, подавленности, боли.

Я и сам был таким, пока не осознал, в чем была моя ошибка, и воспевал (даже в буквальном смысле!) свою боль. Это болезнь на самом деле.

Я могу любить иначе: любить того, кто дальше, не притягивая к себе, не пытаясь раствориться в этом человеке, не пытаясь растворить его в себе. Потому что у меня достаточно сил и достаточно автономности, чтобы сказать: "Я не создаю условий, я дарю тебе абсолютную свободу, потому что у меня нет нужды, у меня есть избыток." В такой любви нет потребления, потому что нет и необходимости что-то забирать. Это акт щедрости духа, который не требует чего-то взамен. Это переход от экономики отношений к поэтике. Это самоосвещающийся храм внутри – сила, которая окрыляет. Это поэтика вместо рынка.

О, как сильно страдал я в прошлом от неразделенной любви! Как хотел я обладать другим человеком, как я хотел заполнить свою пустоту внутри! И как же больно было предать и разрушить это! Когда я провел ревизию своей любви, то осознал, что держало меня в рабских цепях. Но мысль точила меня, словно червь: “Как так? Самое высокое и главное чувство жизни, разве могу я его предать?” Я думал, что предавая это чувство, я предаю человека, которого “любил”. Но реальность оказалась прекрасной, как рассвет: я предаю не любовь, как явление, а предаю раба внутри себя, предаю труса, предаю ревнивца и нарцисса – да буквально вонзаю в них нож!

Чтобы быть свободным, нужно уметь правильно любить.

Я вылечил любовь.

О смерти при жизни

Как же я презираю болезнь жизни! Отшельник, бичующий себя, пожалуй, хуже тирана бичующего меня: тиран покушается на меня, и я это способен преодолеть и победить, а отшельник покушается на саму жизнь!

Презираю презирающих жизнь! Еда, физическая активность, веселье и смех, секс, музыка, новые победы, радость и гнев – это все прекрасно, это все – жизнь. Идти по грани, держа баланс – каждый шаг становится счастьем. Не впадать в бездну пресыщения и самоуничтожения, но и не отказываться от того, что наполняет нас жизнью. Пусть отрицающие жизнь продолжают бормотать слова осуждения, я не наклоняюсь к ним, чтобы послушать их токсичные слова, не учую их гнилостного дыхания.

Отрицающие жизни говорят: “Обжорство – грех!” и вместо сдержанности ради здорового тела – голодают! Они говорят: “Блуд – грех!” и вместо сдержанности принимают целибат. Они говорят: “Праздность – грех!” и восстают на радость и смех здорового человека, заменяя его экстазом ощущения собственной святости.

Взамен удовольствия они выбирают страдание как высшую ценность. И боится отшельник гордости, подменяя ее понятием гордыни, и не замечают, что гордыней как раз обладают они сами – ведь они в своих глазах “святые”!

Аскеза отшельника – это онтологическое восстание против естественности, это дисциплина некрофила! Я выбираю аскезу воина – сдержанность ради здоровья.