Головокружение в конце лета

Алексей скрылся за дверью.

Егор направился в конец коридора к выходу, и задержался в большом холле с телевизором в центре и мягкими креслами вдоль стен.

В холле было пусто. У входа горела дежурная лампочка, освещая мертвенным светом небольшое пространство у дверей. Телепередачи давно закончились, и любители поклевать носом у телевизора разошлись по своим номерам.

Егор выключил дежурную лампочку, чтобы та не мешала ему, и устроился в дальнем углу в большом удобном кресле под сенью пальмы, раскинувшей над ним, словно в немом восторге, свои изогнутые зеленые ветви.

Некоторое время он думал о прошедшем вечере, о Соне. Ему вспомнилось, как пустилась она от него наутек, когда он попытался ее обнять. Она бежала, смешно переставляя ноги – «шпильки» проваливались в гальку, сдерживая ее движения. Было в эту минуту в ней что-то от птицы, у которой подрезаны крылья, которая скачет, скачет и никак не может взлететь… Он вспомнил ее растерянное, как у девочки, лицо, когда она вырвалась из его объятий, выбившуюся из прически прядь волос, воинственно торчащую, словно она оскорбилась за свою хозяйку, и теплая волна прошла у него по сердцу.

На этаже было тихо. Лишь где-то в одной из дальних комнат так же, как часом ранее у моря, заходился от смеха, радуясь шуткам и полноте бытия, веселый женский голос, никак не способный остановиться, и ему вторили на полтона ниже мужские голоса, такие же веселые. Казалось, этот безудержный смех преследует Егора, как наваждение. «Резвятся, черти!» – подумал он, улыбнувшись, и закрыл глаза.

Через минуту он уже крепко спал.

И приснился ему сон. Хороший сон. Он любил такие сны. Идет он по утреннему лесу; по земле стелется легкий туман, заполняя зыбким молоком неровности и ложбины, вокруг тихо, птицы еще не распелись, листва неподвижна… И вдруг в кустах прямо перед ним стоит лось! Молодой еще, на длинных крепких ногах, с короткими рогами. Мускулы у него напряжены. Глаза светятся умом, как у человека. Увидел он Егора, дохнул ноздрей и потрусил в сторону. Егор подумал и – за ним: любопытно ведь… И вот они уже вместе бегут по лесной дорожке, он и лось, вроде бы наперегонки… Егор бежит и на себя удивляется: как это он с лосем на равных? Чудеса, да и только! Лось зыркнул на него своим умным темным глазом и прибавил ходу. Но и Егор тоже не промах – не отстает. А вроде даже и перегонять начал… А мимо проносятся трибуны, как на ипподроме, заполненные людьми. И люди, возбужденные от азарта, машут руками и кричат: давай! давай!.. И тут Егор почувствовал, что земля ушла у него из-под ног и он взлетел над беговой дорожкой и полетел над стадионом, оставляя внизу бегущего соперника, то есть лося, ревущие трибуны, осветительные мачты с множеством незрячих глаз прожекторов, не включенных в дневное время… Дальше – больше. Уже стали маленькими здания, превратились в букашек автомобили… Он любил эти полеты во сне, от которых захватывало дух… Вот мелькнул под ним океан с белыми барашками волн… Следом проплыл в дымке какой-то строгий материк, вознесший по краю воды длинную цепь мрачно-серых гор с белыми шапками ледников на вершинах… Промчался в разрывах облаков сверкающий стеклом и металлом город, крыши его небоскребов, казалось, могли стесать Егору пятки – так близко они пронеслись… Егор сообразил, что облетел вокруг Землю и теперь мчался сквозь облачный дым обратно на стадион – к финишу… Но конец у сна был плохой. Когда Егор приземлился на финише и принимал поздравления болельщиков, взгляд его неожиданно выхватил из толпы фигуру одутловатого человека, одетого в грязную белую рубашку с закатанными по локти рукавами и длинный клеенчатый фартук поверх нее. Человек этот походил на мясника. Скорее всего, это и был мясник. Он шел по газону за спинами людей, окруживших Егора, и вел на веревке привязанного за шею лося. Животное пошатывалось от усталости, его мокрые бока подрагивали. Покрасневшим глазом животное косилось на длинный, с широким лезвием нож, который был у мясника в руках. «Эй, мужик! – окликнул Егор мясника. – Куда ты ведешь животное?» – «Лось проиграл… – ответил тот, утирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб. – А проигравших отправляют на бойню – такое правило! Из него выйдет хорошая колбаса!» – «Как же так? – вскричал в волнении Егор. – Это несправедливо!» – «Брось! – последовал ответ. – Он проиграл…» И мясник пошел дальше. Егор рванулся за ним, надеясь догнать его, но это было непросто: множество рук мешали ему, цеплялись за него, словно щупальца гигантского осьминога, люди висли на нем, совали в лицо цветы, бумажки для автографов, все что-то кричали… Когда же Егору удалось освободиться, мясника нигде уже не было.

10. Поездка в горы

Все утро следующего дня (сначала на пляже во время общей зарядки под аккордеон, где он механически, как автомат, повторял вслед за физруком все его движения; потом в столовой за завтраком, рассеянно ковыряясь ложкой в жидкой рисовой каше; и уже после еды, когда он с несвойственной ему меланхолией прогуливался по территории пансионата) Егор строил всевозможные планы по завоеванию Сони. У него в активе оставался один-единственный день, но разве этого мало для такого предприимчивого человека, как он?.. В первую очередь следовало избавиться от Риты. Но та, будто догадываясь о намерениях Егора, не отлучаясь от Сони ни на минуту.

Егор перебрал несколько вариантов, прикидывая, как устранить эту въедливую, как клещ, Сонину подругу: первое – поручить Лехе прикадриться к ней и увести ее затем на пляж; второе – послать ей ложный вызов на почту якобы для получения посылки; третье – запереть Риту на ключ в ее же номере, а ключ выбросить; и так далее – но ни один из этих вариантов не выглядел убедительно. С Лехой Рита никуда не пойдет, он не в ее вкусе, к тому же Леха – форменный тюлень, его самого кадрить надо; получив приглашение на почту, она потянет за собой Соню; запереть ее в номере, конечно, можно, но она тут же вылезет на балкон и устроит такой кипеж, что ее освободят через десять минут, даже если для этого придется выломать дверь или вызвать пожарную машину с выдвижной лестницей… У Егора даже голова разболелась от столь мучительных раздумий. «Вот ребус, елки-зеленые!» – вздохнул он, уже гуляя в окрестностях пансионата и сворачивая на тихую, утопающую в зелени улочку.

Пройдя мимо нескольких палисадников, он вдруг увидел в одном из них возле добротного кирпичного дома новенький мотоцикл с коляской, парадно поблескивающий на солнце никелированными частями. И неожиданная идея пришла ему в голову. От радости Егор даже рассмеялся.

Он решительно толкнул калитку и вошел в палисадник.

Навстречу ему вышел коренастый молодой мужчина в синем спортивном костюме и соломенной шляпе, надвинутой на глаза.

– Тебе чего? – спросил он.

Егор кивнул на мотоцикл.

– Твой «броненосец»?

– Ну, мой… А что?

– Слышь, друг, одолжи мне его на полдня… Права у меня есть, не сомневайся!

Владелец мотоцикла даже как-то разволновался от столь необычной просьбы.

– Остряк! – скривился он. – Ты, случаем, башкой не стукнулся об косяк? – Он постучал пальцем себя по лбу. – С какой такой радости я должен тебе свой аппарат доверить? Я тебя не знаю, ты меня не знаешь… Нашел дурака!

Егор обильно покрылся потом, подыскивая слова поубедительней:

– Понимаешь, браток, мне тут одна деваха приглянулась… Мы с ней отдыхаем в «Черноморце». Покатать ее хочу… Вот тебе мой паспорт! К вечеру, клянусь, аппарат будет на месте! И потом, я заплачу за прокат, ты не думай! Скажи, сколько надо?

Владелец мотоцикла молчал. Егор не был похож на афериста, и он успокоился. Прищурившись, смотрел на просителя, и какие-то тайные мысли шевелились у него в голове под соломенной шляпой.

Увидев, что тот колеблется, Егор с напором продолжал:

– Нравится она мне, понимаешь? А она из тех, что поломаться любят… Вот и хочу ее в горы вывезти. А там, сам понимаешь, птички поют, тишина, и народу никого… Выручай, браток!

Глаза у владельца мотоцикла подобрели, и он вдруг спросил задушевно и ласково, словно перед ним стоял не чужой человек, а близкий и обожаемый родственник:

– Десять чириков даешь?

– Чего?

– Сто колов…

Егор захлебнулся воздухом.

– Ты что, офигел?

– Тогда гуляй! – жестко отрезал владелец мотоцикла. – Ишь, он со своей телкой на моем аппарате будет разъезжать, а я, видите ли, офигел! Ты как из Африки приехал! Пойми, я ж рискую. Тебя не знаю, вижу в первый раз, верно? А если ты на ГАИ нарвешься или еще хуже – шею себе свернешь! – кому отвечать? То-то и оно!

– Ладно! – махнул рукой Егор. – Договорились.

– Деньги вперед! – потребовал владелец мотоцикла. – И паспорт давай – чтоб я знал, кто ты такой…

– И-эх, людям доверять нужно, а ты – деньги вперед! – воскликнул Егор. – Куркуль!

Он извлек из нагрудного кармана рубашки паспорт, по счастью, он у него был с собой, достал деньги, отсчитал сколько требовалось, протянул владельцу мотоцикла.

– А язык свой попридержи, – пересчитывая деньги, невозмутимо посоветовал «куркуль», довольный сделкой. – Не я к тебе пришел, а ты ко мне… Если будешь обзываться, на своем одиннадцатом номере в горы поползешь, понял? И телку свою на себе потащишь!

Егор промолчал. «И верно, – подумал он, – незачем злить мужика, а то и вправду передумает».

Владелец мотоцикла убрал деньги и паспорт в задний карман спортивных штанов, ушел в сарай и вынес оттуда два шлема. Отдал их Егору. Ухватив мотоцикл за руль, подкатил его к воротам.

Егор жестом остановил его.

– А вот коляску придется отвинтить! Она нам без надобности!

Владелец мотоцикла не стал возражать: хочет без коляски – пожалуйста! Целее будет! Он поднял сиденье, извлек из-под него разводной ключ и за несколько минут отвинтил коляску.

Егор натянул ярко-красный шлем на голову, застегнул потуже ремешок на подбородке, глаза спрятал под защитными очками, руки положил на руль – и почувствовал себя настоящим гонщиком.

– Ты только, парень, того… особенно не гоняй! – попросил владелец мотоцикла и загрустил: все-таки жаль было отдавать свое добро в чужие руки.

– Берегите денежные знаки! – выкрикнул Егор и ударил по педали завода.

Владелец мотоцикла что-то крикнул в ответ, но его голос потонул в оглушительном треске двигателя…

Соню и Риту Егор увидел еще издали: выйдя из главного корпуса, они переходили улицу.

Егор засигналил и помчался отчаянно им наперерез. Когда расстояние между ним и женщинами сократилось метров до пяти, те с визгом бросились в разные стороны.

Егор резко затормозил. Откинул очки на лоб – он был очень собой доволен.

– Ненормальный! – выругалась Рита, поднимая с асфальта упавшую белую шляпу с широкими полями.

– А я тебя сразу узнала, – сказала Соня, смеясь.

– Прошу! – Егор галантно указал ей на место сзади. – Ты же хотела Пшаду посмотреть… Прокачу с ветерком! А там – горы, красотища! Другой такой возможности у тебя не будет… – И с белозубой улыбкой повернулся к Рите: – Извините, мадам, но мы нынче без коляски, так что вам придется погулять одной!

Рита презрительно фыркнула, что означало: вот еще, больно надо! Трясись на своем мотоцикле сам!

Соня стояла озадаченная, думая, как ей поступить. Предложение Егора было заманчивым, но, с другой стороны, помня о его вчерашнем поведении, ехать в горы с таким ненадежным человеком представлялось ей делом рискованным.

– Откуда у тебя мотоцикл? – спросила она, оттягивая время.

– В лотерею выиграл! Пошел со справкой в торговую сеть и получил. Все, как положено, клянусь!

– Трепач! – поморщилась Рита.

Егор усмехнулся.

– Зачем же так грубо?

Он чуть ли не приплясывал в седле, ожидая Сониного ответа. А та все никак не могла принять решение: то ли ехать ей, то ли нет? Егор же, надо сказать, повел себя в этой ситуации довольно тонко. Он не стал уговаривать, давить на Соню, правильно рассчитав, что излишняя настойчивость может испортить все дело.

И тут, пожалуй, решающую роль сыграл недовольный взгляд Риты, обращенный к Соне: на правах старшей в их тандеме она запрещала ей эту поездку. Соню задел этот запрет, и, проявив не свойственную ей строптивость, она решила поступить наоборот.

– Давай шлем, – сказала она Егору. – Только уговор: без фокусов!

– Какие фокусы, что ты! – поспешил заверить ее Егор. В эту минуту он пообещал бы все на свете, лишь бы увезти ее с собой.

Соня надела шлем, храбро уселась сзади.

– Ты это серьезно?! – воскликнула потрясенная Рита, словно Соня не в горы решила ехать, а собиралась пройтись по улице нагишом.

– Серьезно, – подтвердила та.

– Поедешь с ним?! Ну, знаешь, у меня нет слов! – Рита задохнулась от возмущения.

Егор не стал испытывать судьбу и дожидаться, пока одна подруга переубедит другую, включил газ и тут же умчался, окатив Риту едким облаком дыма.

Дорога в Пшаду заняла чуть больше часа. Егор гнал, не останавливаясь, сбавляя скорость только на поворотах.

Приехав на место, припарковали мотоцикл у продмага и пошли прогуляться по поселку. Поселок был небольшой, похожий на многие другие, с одной улицей вдоль дороги. В общем, ничего особенного, кроме завлекательного названия «Пшада». Выпили по стакану кислого сока в местном кафе, засиженном мухами, заглянули на крохотный рынок, состоявший из одного навеса и двух некрашеных столов под ним, где несколько поджарых старух с коричневыми лицами торговали фруктами. Купили у одной из них четыре большие спелые груши. Тут же съели их, давясь от смеха, причем смеялись непонятно над чем, просто было смешно. И поехали обратно.

Мотоцикл летел по шоссе, рассекая воздух. Егор и Соня громко переговаривались, возбужденные быстрой ездой, стараясь перекричать шум двигателя.

– Мотоцикл – это же вещь! – нахваливал Егор. – Лучше любого автомобиля! Особенно когда тебя обнимает женщина!

– Я не обнимаю, а держусь! – кричала в ответ Соня.

– Это как посмотреть… – смеялся Егор. – Ты думаешь, что держишься, а я – что обнимаешь!

Дорога пошла под уклон, и Егор сбавил газ.

– Послушай, хочу тебя спросить, – налегла ему на плечо Соня, – а почему ты до сих пор не женился?

– Коварный вопрос! Но если честно… Слишком большой выбор – глаза разбегаются! За меня ж любая пойдет: от балерины до продавщицы в продмаге!

– Так уж и любая, – Соня засмеялась. – От скромности ты не умрешь!

– Любая! – упрямо подтвердил Егор. – Только я боюсь промазать и взять не ту… Сядет такая на шею, пришпорит тебя, как лошадь: «Но-о, милок, вперед! Хватай ковры, сервизы и прочую радость! Поспешай, мой неповоротливый!» А я человек свободный, не люблю, когда хлам в доме, мне простор нужен… Мне хочется, чтоб жена душой моей интересовалась, а не только денежными знаками!

– Разве таких нет? Плохо ищешь!

– Просто их мало осталось. Редкий вид! Пора в Красную книгу заносить, заповедники устраивать… Иначе вымрут, как динозавры!

Он прибавил газу и, одолев крутой подъем, сказал:

– Жаль, что ты замужняя, вот ты бы мне подошла… А знаешь, я подумаю и увезу тебя от твоего мужика, что тогда?

– Не получится. Я для тебя человек неподходящий. Мне одной души мало, я тоже денежными знаками интересуюсь…

– Рассказывай! Ты не такая, я вижу!

– Такая. Я женщина и, как все женщины, люблю красивые вещи, украшения… И потом, зачем тебе жена с чужим ребенком? Нет, Егор, я свое отгуляла.

– И когда ж успела? В прошлом веке? – хохотнул он. – Значит, хорошо сохранилась, старушка!

В продолжение всего этого разговора Егор поглядывал по сторонам в поисках подходящего местечка, где можно было бы остановиться и устроить привал. Еще раньше он свернул на объездную дорогу, о существовании которой узнал у местных жителей перед поездкой в Пшаду. Здесь почти не было машин, и серую монотонность скальных откосов расцвечивали живописные островки густого кустарника и небольших уютных лужаек, зеленеющих среди камней.

Отвечая Соне на вопрос «почему он до сих пор не женат», Егор не сказал всей правды. В действительности он уже был женат однажды, но брак этот оказался недолгим. Посвящать Соню в подробности своей короткой семейной жизни Егору не хотелось. Женился он, надо сказать, по глупости: пожалел одну «казанскую сироту», объявившую ему однажды, что она ждет ребенка и что в этом повинен он. «Сирота» обманула его: забеременела она от другого. Но Егор поверил – а почему бы и нет? Вроде бы заходил несколько раз к «сироте» в общежитие, оставался у нее на ночь, ну а женская природа, как известно, штука ненадежная – раз, два и будьте любезны! В общем, Егор не стал отказываться и, желая уберечь «сироту» от скандальной славы, женился на ней.

«Сирота» – а в действительности она таковой не являлась, у нее имелись родители и старшая сестра в Челябинске, откуда она уехала три года назад на поиски счастья, – была миловидной смышленой девицей двадцати лет с подстриженными по моде волосами, стараниями парикмахера превращенными в пышное, завитое мелкими кольцами желтое облако. Работала она в пекарне, и от нее всегда пахло свежеиспеченным хлебом; даже тогда, когда она душилась стойкими заграничными духами, запах этот все равно пробивался, словно зеленый стебелек травы, вылезающий из-под асфальта. Егору нравился этот запах. Он напоминал ему детство, когда мать пекла по субботам домашний хлеб и в доме долго, будто нечто осязаемое, плавал густой хлебный дух, сладко щекочущий ноздри… На этом, к сожалению, приятные особенности его жены заканчивались. Рожать, как выяснилось, «сирота» не спешила, и как только они с Егором расписались и она поселилась у него в однокомнатной квартире, тут же избавилась от будущего ребенка. Узнав об этом, Егор не сказал ни слова. Несколько дней ходил черный, словно на его глазах автомашина раздавила щенка. «В конце концов, это ее дело, черт с ней!» – решил он и загулял. В течение трех суток, начиная с пятницы, мотался пьяный из дома в дом по друзьям и знакомым, словно перебирался на кружащейся карусели с одной лошади на другую; его везде сочувственно принимали (хотя никто не знал истинной причины того, что сорвало его с привычной орбиты), сажали за стол, наливали водки, и он пил рюмку за рюмкой, изредка запихивая в рот кружок сероватой, не имеющей ни вкуса, ни запаха колбасы или ломтик пряной баночной селедки, обычно остро щекочущей нёбо, но теперь тоже казавшейся ему безвкусной; в промежутках между рюмками произносил гневные путаные речи в защиту голодающих в Африке детей или возмущался бесчинствами террористов в Северной Ирландии, размахивая при этом непослушными руками и ругая своих сытых, толстокожих сограждан, которые ко всему привыкли и спят спокойно, невзирая ни на что, словно речь идет не о человеческих страданиях, а о зубной щетке, к примеру, или о чем-то в этом роде. Однажды вдруг ни с того ни с сего вскочил со стула, как ненормальный, и громко запел – пел про удалого Стеньку Разина, плывшего с сотоварищами по Волге-реке и в обнимку с персидской княжной… В конце куплета, где Стенька, удрученный насмешками сотоварищей, разделался с персиянкой, бросив ее за борт, Егор перешел на крик и сорвал голос. Его попытались утихомирить, но он стал яростно отбиваться, продолжая при этом истошно сипеть про печальную участь княжны… После этого застолья, не ведая как, очутился у дверей женского общежития, того самого, где до замужества жила его жена, отыскал неведомо где пару крепких досок, молоток и гвозди и принялся с молчаливым остервенением заколачивать вход в это самое общежитие, желая таким образом уберечь «наивных мужиков-идиотов» от заразы, имя которой – женщины. Комендантша общежития, крупная немолодая баба, и заспанные девки, выскочившие на шум, вопили, как оглашенные, требуя наказать хулигана. Появился милицейский «газик», и Егора уже хотели забрать в милицию, но те же девки дружно, скопом, вступились за него и вырвали Егора из рук блюстителей порядка. После этого с распадающимся на части сознанием, с непослушным, будто чужим, телом оказался он в объятиях подруги «сироты» (в том же злосчастном общежитии) и, обласканный ею, после вспышки близости рухнул во мрак… И проспал до часу дня – слава богу, в этот день у него была вторая смена. Встал с больной головой, злой на себя, бесконечно стыдясь содеянного…

Одним словом, семейная жизнь с «сиротой» у Егора не заладилась. «Сирота» при ясных невинных глазках, которыми ее наделила природа, была существом неискренним. Она постоянно ловчила, чего-то не договаривала, что-то скрывала и вела себя с Егором, словно со школьным учителем, который может уличить в незнании предмета и поставить плохую отметку. Егор, как ни старался, никогда не мог понять, что у нее на уме и чего она хочет. Несколько раз он пытался поговорить с нею по душам, хотел разговорить ее до сокровенного, чтобы заглянуть в темный колодец, именуемый «внутренним миром жены», но «сирота» либо отмалчивалась, невинно улыбаясь, либо изрекала пустые фразы, за которыми неискренние люди обычно прячут свои помыслы, правда, при этом она могла ласково чмокнуть Егора в щеку или нежно погладить его по лицу своей теплой ладошкой, от которой исходил такой приятный запах свежеиспеченного хлеба. В общем, Егор жил с женою, как проживают в гостинице в одном номере со случайным постояльцем, с которым вынуждены делить одно жилье. Он чувствовал, что у жены имеются какие-то тайные соображения относительно дальнейшей жизни, но не знал, какое место там отводится ему, Егору. Может быть, он всего лишь одна из ступенек в том большом и сверкающем здании, именуемом «ЖЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ», которое рисовалось в ее воображении? «Чего тянуть резину, надо уходить…» – убеждал он себя и в который уже раз терзал жену вопросом: «Может, ты хочешь, чтобы мы разошлись?» – «Нет», – следовал твердый ответ. «Но ведь ты же не любишь меня, не любишь!» – «С чего ты взял?» – «Я вижу… Есть я, нет меня – тебе все до лампочки!» – «Не говори глупостей! Уверяю тебя, это не так». – «Ладно…» – подчинялся он. И опять текла эта тягостная, лишенная ясности жизнь, изнуряя и угнетая его.

Так продолжалось около двух лет, пока наконец Егор не выдержал, собрал вещи, побросал их в чемодан и ушел из дома, оставив «сироту» наедине с ее хитростями и тайными прожектами.

«Сирота» грустила недолго. Уже через месяц утешилась, выйдя замуж за военного летчика, лейтенанта, и гордая, как отличница, сдавшая все экзамены на пятерки, укатила с ним в Киев, по месту его службы.

С тех пор Егор вел холостяцкую жизнь, вкушая все прелести данного положения, и жениться не спешил.

Проехали еще пару километров… Наконец Егор увидел подходящую поляну и затормозил.

– Что случилось? – спросила Соня.

– Мотор что-то барахлит, – ответил он, – надо посмотреть…

Соня слезла с мотоцикла. Потянулась, разминая затекшее тело.

– Это надолго?

– Как получится, – вздохнул Егор, и лицо его при этом было таким невинно-простодушным, что даже искушенный человек не догадался бы о его подлинных намерениях.

Соня сняла шлем, посмотрела по сторонам. Слева вдоль дороги тянулся глубокий овраг, склоны которого заросли клочковатым кустарником и высокой травой. Справа простиралась цветущая поляна, по самому краю которой зеленел небольшой реденький лесок, примостившийся у отвесного склона горы, гладкого, как стена, и похожего на задник в театре, отчего лесок этот походил на декорацию.

Соня сошла с асфальта и, перепрыгнув придорожную канаву, пошла по поляне. После рева мотоцикла здешняя тишина казалась особенно пронзительной, словно вы по прихоти волшебника очутились на тихом острове, куда еще не дотянулась разрушительная рука цивилизации. В воздухе стоял терпкий запах зреющих трав, прозрачно звенели и чвикали полевые насекомые и птицы. На глаза Соне попался незнакомый белый цветок, маленькая удлиненная чашечка которого была похожа на цветок мыльнянки; он выглядывал из травы, лишенный пышного блеска садовых собратьев, привлекая своей безыскусностью и простотой. Соня сорвала цветок, приблизила его к кончику носа. Долго нюхала, склонив голову набок, словно прислушивалась к далекой, еле различимой музыке.

Егор для видимости покопался в моторе, дождался, когда Соня отойдет подальше от дороги, и двинулся следом. Он крался за ней по пятам, неслышно ступая, словно кот, выслеживающий добычу, и выражение его лица в эту минуту было такое же, как у кота, шкодливое.

Услышав за спиной шорох, Соня резко обернулась.

– Стой! – крикнула она, увидев крадущегося Егора. – Не подходи!

Егор остановился.

– Почему?

– Ты же сейчас целоваться полезешь, я тебя знаю… – И рассмеялась, довольная, что вовремя обнаружила его за спиной.

– Вот и нет, – сник обескураженный Егор, – и не собирался…

– Тем более. Займись-ка лучше мотоциклом.

Раздосадованный неудачей, Егор поплелся обратно, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. С раздражением пнул куст колючки, вызывающе вставший у него на пути, и тот гневно тряхнул в ответ сразу всеми своими остропалыми шарами.

Соня весело посмотрела ему в спину и вновь устремилась к цветам, которых здесь было бесчисленное множество.