Подарок от неизвестного

Воскобойников уложил коробку на обеденный стол, взял в руки нож с острым лезвием и с ловкостью, присущей хирургу, разрезал пленку-скотч, которой коробка была заклеена. Вскрыв коробку, он обнаружил внутри что-то малопонятное, пестрое по цвету, упакованное в прозрачную полиэтиленовую пленку. На елку это не было похоже. Воскобойников потянул за край пленки и вытащил содержимое наружу. И замер, удивленный. В пленке находилась большая, в человеческий рост, кукла, так поначалу подумалось ему, но приглядевшись внимательнее, он понял, что это совсем не кукла, а резиновая женщина, из тех, какими обычно торгуют в секс-шопах. Только женщина эта, в отличие от тех, что лежали на полках в магазинах интимных товаров, была сделана из дорогих материалов, кожа у нее походила на человеческую, на голове была прическа из настоящих человеческих волос, лицо было как живое и довольно милое, совсем не похожее на тупые физиономии с похабно открытыми ртами, какие были у резиновых надувных созданий, с которыми она находилась в родстве. Кроме того, на ней было веселенькой расцветки платье и балетки золотистого цвета на ногах. Стоила эта дама, вероятно, не одну тысячу зеленых (информация о ценах на такие дорогостоящие изделия ему как-то попалась в Интернате). Что за фигня, подумал Воскобойников и неприлично выругался. Какому болвану пришло в голову посылать ему эту бабу? С другой стороны – вещь-то дорогая. Послал тот, кому не жалко денег. Но все равно цель одна: посмеяться над ним. Он нервно пошарил в коробке рукой, желая найти какое-либо послание, способное прояснить, кто же даритель. Пальцы его наткнулись на что-то мягкое, лежавшее внутри, и он извлек это «что-то» наружу. Это оказалась пара новых черных чулок с резинками, прилагавшаяся к основному «предмету». Отложив с некоторой брезгливостью чулки в сторону, он вновь запустил руку в коробку. Есть! Есть записка, с облегчением подумал он, нащупав на дне сложенный вдвое лист бумаги.

Трясущимися от нетерпения пальцами он развернул записку и прочел текст. После прочтения записки ему не стало легче. Понять из текста, кто даритель, было невозможно. «Поздравляю с Новым годом! Будь счастлив в любви», – говорилось в записке. Шутник! О какой любви речь? Даритель, желая сохранить анонимность, не стал писать свое послание от руки, а набрал текст на компьютере. Если бы записка была написана рукой, была бы хоть какая-то возможность определить по почерку, кто он.

Другой на месте Воскобойникова, да и он сам в иных обстоятельствах, отнесся бы с улыбкой к такому подарку. К тому же Новый год – время шуток. Но сейчас он впал в ярость. Что за подлая душа решила подсунуть ему накануне праздника резиновую бабу с целью покуражиться над ним?!

Не снимая пленку, он швырнул резиновую женщину на диван, и та так удачно улеглась на нем, словно это было ее привычное место для отдыха. И даже как-то весело, точно живая, посмотрела на Воскобойникова сквозь прозрачную пленочную ткань.

В дороге, сидя за рулем, маневрируя в потоке машин, поругивая про себя наглых водителей, резво перескакивавших из ряда в ряд, он отвлекся от мыслей о подарке и неизвестном дарителе. Но подъехав к месту работы и припарковавшись на свободном месте, вновь стал думать, кто бы это мог быть.

Будучи экономистом по образованию, Воскобойников работал в фирме, проектировавшей разного рода вещи для нужд легкой промышленности. Придя в офис и усевшись за свой стол, он вспомнил недавний разговор с Брагинцом, когда тот в очередной раз посетовал на отсутствие женщины в его жизни. Воскобойников побарабанил пальцами по столу. Сдвинул на сторону бумаги. Брагинец вполне мог быть тем человеком, кто прислал ему резиновую девку в подарок. Тот любил всякого рода сомнительные шутки. И когда они срабатывали, громко смеялся, довольный собой, и родинка на лице его под нижней губой, похожая на притаившуюся муху, подрагивала, словно муха эта собиралась взлететь. Несомненно, это его проделка, уверил себя Воскобойников.

Придвинув к себе бумаги, он попробовал писать отчет, который от него требовало начальство, но дело не шло – всё хотелось понять, кто же этот шутник, приславший ему женщину из резины. Промучившись еще некоторое время с отчетом, он позвонил Брагинцу. Пока в трубке гуляли гудки, Воскобойников обдумывал план атаки. Самое лучшее – сразу обрушиться на Брагинца с упреками, не дать ему дух перевести, тогда он не сможет отвертеться.

– Алло! – услышал он в трубке благодушный полу-бас приятеля.

– Тебе сколько лет, свистун! – набросился на него Воскобойников.

– В каком смысле?.. – растерялся Брагинец.

– В тот самом! Спасибо за подарок! Лучше бы купил что-нибудь в детский дом для больных сирот!

– Ты о чем?

– Я о подарке, который получил от тебя сегодня утром!

В разговоре наступила пауза, во время которой Брагинец пытался сообразить, посылал он что-либо в подарок приятелю или нет. И пришел к выводу, что ничего не посылал. Судя по тому, как Брагинец озадаченно молчал, осмысливая предпринятую на него атаку, Воскобойников понял, что ошибся. То, что представлялось ему выстрелом в десятку, оказалось пальбой в «молоко», вообще мимо мишени. Если бы это было делом рук Брагинца, тот непременно зашелся бы от хохота и после нескольких минут громогласного веселья произнес тираду о своем остроумии и умении пошутить.

– О чем речь? – обиженно спросил Брагинец.

– Какая-то сволочь, – Воскобойников понизил голос, чтобы его не могли слышать сослуживцы, – прислала мне сегодня резиновую бабу…

– Как это – «прислала»?

– Пришел посыльный, принес коробку. Я ее вскрыл, а там – будьте любезны! Причем, судя по виду, вещь дорогая, не какая-нибудь дешевка из обычного секс-шопа… – Воскобойников опять понизил голос. – В платье! Кожа, волосы как настоящие! Такая тысяч восемь-девять зеленых стоит, не меньше, – я читал в Интернете… К ней приложена записка, но там не указано, кто послал эту девку.

– Это не я, поверь! – возбудился Брагинец. – Ты же знаешь – я скупой! Стал бы я на эту глупость столько зелени тратить. Триста долларов, еще куда ни шло… И потом, я о тебе лучшего мнения, чтобы такие скабрезности дарить…

– Я уже понял, что ты здесь ни при чем, – потеплел голосом Воскобойников.

Брагинец оживился.

– И что ты с нею сделал, с этой бабой?

– Ничего. Положил на диван и ушел на работу.

– Ну ты хотя бы посмотрел, что у нее под платьем?

– Лечись, дурак! – оскорбился Воскобойников и отключил мобильник.

В офисе была суета. Народ готовился к праздничному выпивону, назначенному в обеденное время. И хотя до обеда оставалось больше часа, настроение уже было нерабочее. Мужчины вели праздные разговоры, одни о футболе, другие о своих любовных похождениях, изредка отвлекаясь на телефонные звонки, по большей части ненужные. Женщины, ходившие после одиннадцати бесцельно по коридорам и томимые бездельем, уже начали что-то резать и раскладывать по тарелкам. Две из них отправились по комнатам собирать стаканы и рюмки, которые сотрудники фирмы всякий раз, когда случалось застолье, уносили в свои углы, чтобы выпить с кем-то наедине. Собранную посуду с легким звоном, добавлявшим радости к праздничному настроению, ополаскивали в туалете над раковиной и уносили на приготовленный для посиделок стол. Только Мызников, взъерошенный, с бледным лицом, отстраненно бродил по коридорам, заглядывая без всякой цели в комнаты – заглянет и уйдет. И что он хотел, не ясно. Мызников был пьян. Он пил уже третий день и третий день болтался без дела. Говорили, что у него умерла бывшая жена, с которой он в свое время скандально расстался, но вот теперь почему-то рассиропился, словно утратил точку опоры; видимо, что-то имелось в его душе светлое и памятное, обращенное лицом к образу бывшей супруги. Мызникова любили за спокойный нрав, за умение находить в деле нестандартные решения и на его сегодняшнее пьянство закрывали глаза. Даже Главный. К тому же в преддверии Нового года грех не выпить! – с этим соглашались все.

Мызников заглянул и в комнату, где сидел Воскобойников, тот в эту минуту говорил по телефону. Через какое-то время он вновь просунул голову в дверь. Увидев, что Воскобойников сидит, погруженный в свои мысли, молча вошел и присел на стул у окна. Воскобойников не сразу его заметил. А когда заметил, некоторое время пытался понять, как тот здесь оказался.

– Тебе чего?

– Ничего… – ответил Мызников. – Выпить нальешь?

– Ты и так уже хорошо взял на грудь… Подожди всех.

– Скучно ждать всех, – признался Мызников. И сказал как-то неуверенно после долгой паузы, во время которой Воскобойников вновь думал о своем: – Ты тут говорил по телефону… Тебе… резиновую бабу подарили?..

– Меньше надо слушать чужие разговоры! – рассердился Воскобойников, хотя знал, что Мызников не из породы болтунов.

– Нальешь выпить – скажу, кто это сделал…

Воскобойников с подозрением взглянул на него. Встал. Вынул из шкафа бутылку с остатками коньяка. Поискал, во что налить. Местные дамы получасом ранее унесли все стаканы. На окне он обнаружил чистую поллитровую стеклянную банку из-под овощных консервов, удивился, как это бабский глаз проехал мимо, – в банку и цветы можно поставить, и запивку налить типа томатного сока.

Воскобойников водрузил банку на стол, выдув из нее предварительно пылинки, и вылил резким движением в нее коньяк. Смог бы я, подумал он, подобно Мызникову, так переживать по поводу смерти Шультайс? Черт его знает. Если «черт его знает» – видимо, чувства какие-то остались. Но скорее все же «нет», чем «да».

Мызников как-то мучительно посмотрел на банку, то ли так выражал радость, что сейчас сможет выпить, то ли накатанно страдал, думая о покойной жене. Взял банку в руки и быстро вылил коньяк себе в горло, словно боялся, что Воскобойников может передумать и, не дай бог, выплеснет коньяк в горшок с цветами, стоящий на том же самом окне, где была обнаружена банка.

– Ну, говори: кто? – спросил Воскобойников, когда с коньяком было покончено.

– Я пошутил, – признался Мызников и виновато улыбнулся.

Воскобойников тяжело вздохнул и молча вернулся на свое место за столом. Что с пьяного возьмешь?

– Алексей, не обижайся, – сказал Мызников и двинулся к двери, показывая Воскобойникову безвольно качнувшуюся спину.

Застолье было шумным, сумбурным, как бывает обычно накануне затяжных праздников, а народу, как известно, полагалось гулять десятку, да плюс Новый год по старому стилю, вот и набегало тринадцать, а то и пятнадцать дён вместе с выходными. Перед двухнедельной разлукой, полные радужных планов на веселую праздничную жизнь, все объяснялись друг другу в любви, и даже недруги мирно поглядывали сегодня один на другого, без желания злословить и портить противнику вечер. Те, кто быстро захмелел и кого несло ввысь на алкогольных крыльях, лезли к другим с пьяными поцелуями, проливая из стаканов в неловких руках вино и водку своим визави на колени, особенно в этом преуспели представители сильного пола, норовившие, пользуясь случаем, облапить женщин, и некоторые из тех, к кому они липли, позволяли им кое-какие шалости, отзываясь на них громким игривым смехом. Но и женщины сегодня, в отличие от будней, поглядывали по-особенному на тех, к кому испытывали симпатию, кто казался родственной душой; и пусть дома мужья, налаженный быт, дети, но в праздник можно позволить себе мелкий грешок типа флирта, завершающегося поцелуем, не имеющим продолжения. А если он, поцелуй этот, имеет продолжение, то это уже другая история. И тут уж вихрь новогодних дней может наделать немало бед. Уж пусть гуляющие будут благоразумны.

Воскобойников пил наряду со всеми, громок был в разговорах, не отличался в этом от прочих. Не лез, подобно некоторым, с поцелуями к другим, но и не противился, если кто-то из женщин вдруг целовал его с пьяной радостью в щеку, выражая подобным образом свои новогодние чувства. Шумное застольное действо, полное непредсказуемых поворотов, веселых сцен, милых глупостей, несло Воскобойникова на своих волнах, и он на время забыл о подаренной женщине и ее дарителе. Мызников к середине посиделок тоже как-то повеселел, утратил присущую ему бледность, трагический прищур, посветлел лицом, даже попробовал что-то забавное спеть (хватило его, правда, лишь на один куплет), а потом как-то неожиданно исчез. Вспомнили о нем, лишь когда стали расходиться. Прошлись по комнатам – может, где завалился и спит? – не нашли. Шевелёва Юля, полная веселья и молодого задора – дай волю, танцевала б до утра, – заглянула в туалет, увидела раскрытое настежь окно, а на раме зацепившийся за нее красный шарф Мызникова, весьма приметный шарф. Юля, страшась глянуть вниз, под окна, с криком: «Мызников выбросился в окно!» вылетела к сослуживцам, толпившимся со смехом в коридоре. Мужики, хоть и были хорошо навеселе, как-то разом смели ее в сторону, метнулись дружно к окну. Снежный сугроб под окнами был пуст и нетронут, только две шалые вороны клевали поверху пустой пакет из-под молока. Успокоив Юлю и себя (Мызников не станет прыгать в окно, что он, дурак?), мужчины вернулись в коридор и стали смеяться над промашкой девушки.

У кого-то возникло предложение продолжить праздник в ресторане по соседству: там отличные шашлыки, есть музыка, и вообще там клёво! Те, кто не спешил домой и мог еще покуролесить, встретили эту идею с энтузиазмом: действительно, не хочется расставаться! Предложили и Воскобойникову принять в этом участие. Маша Черкашина, держа под руку любителя подобных экспромтов проектировщика Петухова, сияя пьяными глазками, что-то шепнула Воскобойникову про какую-то свою подругу, которая могла бы, изъяви он желание, подъехать к ресторану. Того затея с продолжением вечера в ресторане не увлекала, и он отказался, сославшись на то, что ему необходимо быть дома, потому что обещала заехать сестра.

Понимая, что после выпитого он не может сесть за руль, Воскобойников решил оставить машину возле работы и вернуться за нею на следующее утро. Он остановил такси, плюхнулся на сиденье сзади и, назвав адрес, как-то сразу задремал. Пару раз он с усилием открывал глаза, смотрел на бегущие за окном улицы, празднично сиявшие цветными огнями, силясь понять, туда его везут или не туда, и снова проваливался в сон, полный зыбких неясных видений; одно из них, прояснившись, было весьма мучительным: перед ним возникла Маша Черкашина, перепуганная, ой, ай! с мокрым лицом и мокрыми волосами, мечущаяся в каюте тонущего парохода, быстро заполнявшейся водой. Когда Маша, безуспешно пытаясь выбраться из своей невольной тюрьмы, стала захлебываться, не в силах дольше держать голову в узком пространстве над водой, что-то пробудило Воскобойникова, страдающего от этой картины. Это оказался таксист, сообщивший, что они прибыли по адресу. Воскобойников расплатился и покинул машину.

Сон, надо сказать, при всем его ужасе, освежил нашего героя, и выходя из лифта, он почувствовал себя почти трезвым.

Войдя в квартиру и бросив дубленку на вешалку, он как-то бесцельно прошелся туда-сюда, думая, чем же сейчас заняться, и, вернувшись из спальни в гостиную, ощутил что-то неудобное, непривычное, что сильно напрягло его. Ему показалось, что он в гостиной не один. Окинув взглядом комнату, он вдруг обнаружил, что кто-то сидит в кресле у окна; обеденный стол перекрывал фигуру наполовину, и видны были только голова, плечи и грудь. Не успев испугаться, Воскобойников осознал с немалым удивлением, что в кресле сидит резиновая женщина, подаренная ему утром. Она сидела ровно, с прямой спиной, точно особа благородных кровей, и казалось, наблюдала за ним. Это невозможно! – оторопел Воскобойников. Уходя из дому, он оставил ее лежащей на диване. И вот теперь она сидит перед ним, как живая, освобожденная от пленки, в которую была первоначально завернута. Сама же пленка валялась на диване, точно сброшенная змеею кожа.

– Позвольте, что происходит? – возбудился Воскобойников, желая узнать, каким образом резиновая дама оказалась в кресле, но вовремя остановил себя, сообразив, что вопрос его носит риторический характер, раз обращен к неживому существу.

А женщина тем временем смотрела на него, и взгляд ее был внимателен и серьезен, и казалось, еще чуть-чуть – и она заговорит.

Воскобойников хотя и был нетрезв, но сразу отмел мысль, что это он сам в утренней суете освободил женщину от пленки и просто запамятовал это. Обладая хорошей памятью, он прекрасно помнил все до мелочей, что происходило утром.

Он опять прошелся по квартире, на этот раз уже не бесцельно, как ранее, а внимательно, точно охотник, выслеживающий зверя, заглядывая во все углы, ища следы пребывания в квартире чужого человека, который освободил резиновую пленницу от полиэтиленовых пут и усадил ее с неясной целью в кресло. Тот мог случайно сдвинуть с места какой-либо громоздкий предмет, обронить бумажку или пепел от сигареты, если курил. Воскобойников даже повел ноздрями, пытаясь определить наличие в воздухе запаха табака. Ничего подозрительного он не обнаружил. Всё было точно так, как перед его уходом утром.

Он взял мобильник, позвонил сестре. Осторожно, не объясняя причины, поинтересовался, не была ли она в его отсутствие в квартире. Не рассказывать же ей о резиновой бабе, подаренной неизвестным шутником. Сестра Ольга (голос усталый, раздражительный) ответила на это, что так умоталась за последние дни, что еле доползла до собственной квартиры, – где уж тут заезжать к брату! А ей еще кормить ужином детей и мужа, если тот явится не шибко пьяный – у него сегодня пьют на работе.

Переговорив с сестрой, Воскобойников лег на диван и, заложив руки за голову, некоторое время косился с неудовольствием на резиновую женщину, размышляя, что же с нею делать. Ее присутствие в квартире было неуместным и вносило смутное беспокойство. Держать такое создание в доме, чтобы использовать впоследствии по назначению, – такая мысль ему даже не приходила в голову. Можно, конечно, сегодня же выбросить ее на помойку, да жалко – вещь-то дорогая. Самое правильное – вернуть ее тому, кто устроил эту шутку.

И тут ему пришло на ум, что у бывшей жены, Шультайс, остались ключи от его квартиры, которые она, занятая новой семейной жизнью, все никак не могла вернуть («прости, времени нет забежать!»). Быть может, Таня сегодня приходила в его отсутствие и, обнаружив резиновую женщину, усадила ее в кресло, давая тем самым понять бывшему мужу, что он сошел с катушек, притащив домой силиконовую бабу для утех. Вот ужас, если это произошло. После недолгих сомнений Воскобойников решил позвонить ей.

Таня взяла трубку (голос возбужденный, счастливый, отчего Воскобойников почувствовал досаду) и сладко пропела:

– Слушаю вас!

– Это я, – глухо сообщил Воскобойников. Лучше бы он не начинал этот разговор и сразу отключил телефон, но любопытство оказалось сильнее.

На другом конце возникла затяжная пауза. После чего Шультайс, уже голосом, лишенным музыки, сухо поинтересовалась:

– Чего тебе?

– Видишь ли, у меня к тебе вопрос…

– Задавай.

– Ты не заходила ко мне сегодня?

– Ты пьян? С чего это вдруг я попрусь в твое логово? – В голосе бывшей жены прозвучал металл.

– Ну, мало ли… У тебя остались ключи… – И Воскобойников, испытавший облегчение, позволил себе язвительное замечание: – Ведь ты же их держишь с какой-то целью?

– Угу! Для любовных утех. Чтобы втайне от мужа приводить в твой дом любовников.

– Смешно, – мрачно констатировал Воскобойников.

– При первой же возможности я ключи верну. Чтобы у тебя не было повода мне звонить, – холодно заявила Таня, и Воскобойников с тоскою подумал: а было ли между ними что-либо когда-то, и была ли она вообще его женой? Может, ему это привиделось в гриппозной горячке?

От разговора с Шультайс у Воскобойникова окончательно испортилось настроение.

Он включил телевизор, попал на какую-то радостную белиберду, где на фоне елки и бенгальских огней острили, пели разные люди, прыгали девицы из кордебалета (ох! ух! ах!), задирая вверх голые не по-зимнему ноги. Сидевшая в кресле резиновая женщина, казалось, тоже поглядывает на экран и что-то там себе думает. Понаблюдав за кутерьмой на экране, Воскобойников выключил телевизор и отправился спать. Когда он шел к выходу из комнаты, то опять зацепился взглядом за нежданную гостью – а как ее еще назвать? И вновь ощутил неясное беспокойство. Будто в квартиру его насильно вселили чужого человека, способного усложнить его жизнь. Брось, это же неодушевленная резина, силикон, успокоил он себя. Но на всякий случай все же прикрыл плотнее за собою дверь.

Утром следующего дня Воскобойников проснулся поздно. Встал в хорошем настроении. За окном из розовой дымки весело поглядывал на город солнечный шар, сверкал пронзительно белый снег на соседней крыше, кричали вразнобой дети внизу, играя в снежки, – все это создавало ощущение радости. С этим ощущением он побрился, побрызгал щеки одеколоном. Даже собственная физиономия в зеркале показалась ему сегодня привлекательной.

Неожиданный звонок, прозвучавший в прихожей, был настойчив и нетерпелив. Словно звонивший хотел сообщить что-то весьма важное и его качало от нетерпения, или же кто-то гнался за ним, и он искал спасения в квартире Воскобойникова. Кого это несет с утра? – озадачился Воскобойников; он уже успел надеть спортивный костюм и включить электрочайник.

Пока он шел из кухни в прихожую, звонки следовали беспрерывно, и он подумал: уж не залипла ли кнопка звонка, что иногда бывало, и он уже подумывал о ее замене.

Ранним гостем оказался Брагинец. Он ворвался в прихожую, возбужденно и громко сетуя, что неприлично так долго держать друзей за дверью. Друзья могут, в конце концов, и в соседнюю квартиру податься, где проживает весьма пикантная телка, она только что вышла оттуда, вся сияет, запах духов, улыбка, неужели ты остался равнодушен к ее чарам? Из-за шубы с длинным ворсом, которая была на Брагинце, он казался крупнее, чем обычно, словно в прихожую вкатилось большое мохнатое животное. Воскобойников не успел спросить, почему Брагинец говорит о себе во множественном числе, он увидел торчащую за его спиной еще одну голову. Когда голова и тело второго человека обозначились более ясно, Воскобойников понял, что Брагинец привел с собой Петренко, своего дружка. Высокий, прямой, с птичьим носом, краснощекий с мороза, Петренко, в прошлом спортсмен-лыжник, олимпиец, работал нынче на одном из телеканалов, то ли администратором, то ли референтом – этого Воскобойников не помнил. И вообще он относился к Петренко довольно сдержанно, видел его несколько раз в доме Брагинца, чаще поддатым, чем трезвым, и сближаться с ним не спешил.

Брагинец по-хозяйски предложил Петренко раздеться, и сам, сбросив шубу и шапку, устремился в недра квартиры, выкрикивая: «Ну, где она? Показывай!»

Не успел Воскобойников что-либо ответить, как Брагинец уже открыл дверь в гостиную и обнаружил ту, которую он так настойчиво желал видеть. Женщина сидела в кресле, устремив взгляд на вошедшего. Некоторое время он созерцал ее, стоя у двери, открыв рот, точно любознательный мальчишка; отметил про себя, что она довольно привлекательна, в отличие от рядовой продукции секс-шопов, и поразительно похожа на живую.

– Колька! – позвал он Петренко. – Иди сюда!

Раньше Петренко подошел Воскобойников, недовольный тем, что Брагинец пришел не один, а привел с собой дружка, любителя позубоскалить, авантюриста, бабника, посвятив его в то, что он, Воскобойников, намерен был скрывать.

– Это она? – уточнил Брагинец, обращаясь к Воскобойникову.

– Она.

Брагинец приблизился к резиновой женщине, с радостной улыбкой посмотрел на нее в упор.

Та, будучи существом неодушевленным, выдержала его взгляд. Но Воскобойникову показалось, что резиновая женщина, подобно ему, не рада приходу гостей. На основании чего он сделал такой вывод, он и сам затруднился бы ответить.

– А она милашка! – не скрывая восторга, заявил Брагинец.

Подошел Петренко, несколько мгновений строго разглядывал сидящую в кресле.

– Это обман! – воскликнул он. – Ты что, не видишь, она живая… Лешка привел в дом знакомую бабу, договорился за хорошие бабки, и вот она сидит теперь, изображая из себя силиконовую куклу. Заплати мне пару штук зеленого бабла, я тоже резиновым прикинусь!

Брагинец потянулся к женщине рукой.

– Не трогай! – попытался удержать его Воскобойников.

Но тот уже взял женщину за плечо, аккуратно шевельнул ее. И так же аккуратно убрал руку.

– Она действительно из резины, – сказал он. – Но хороша и совсем как живая! Ты говоришь, – он повернулся к Воскобойникову, – ее принесли вчера утром, и от кого она, ты не знаешь?

– Не знаю, – коротко подтвердил Воскобойников.

Он уже пожалел, что открыл дверь и пустил приятелей в дом.

– У нее есть имя? – неожиданно спросил Петренко.

– Какое имя? – не понял Воскобойников.

– Обыкновенное. У каждого должно быть имя… Ты вот – Алексей, я – Николай… Надо и ее как-то назвать. Не должна телка, хоть и силиконовая, жить без имени.