Сны про чужую жизнь

© Лонской В.Я., 2021

© Издательство «Бослен», 2021

Нож в животе

Гуляли в ресторане. Собралась хорошая компания. Было весело.

Потом случилась драка. Типичная драка по пьяному делу, когда участники ее на другое утро не помнят, из-за чего она началась. Дрались с такими же пьяными мужиками, сидевшими за соседним столом. Никодимова кто-то ударил в живот. Дальнейшее он не помнил, потому что отключился.

Очнулся Никодимов утром в «обезьяннике» местного ОВД. И почувствовал какое-то неудобство. Осмотрев себя, он обнаружил, что у него из живота торчит костяная ручка ножа. Крови на рубашке не было, и боли он не чувствовал. Каким образом нож оказался у него в животе, Никодимов вспомнить не мог.

Отвезли Никодимова в больницу. Врач, осматривавший его в приемном покое, спросил:

– И давно вы так?

– Со вчерашнего вечера. Гуляли с друзьями в ресторане… Потом драка. Дальнейшее не помню. Проснулся в «обезьяннике».

– Это место болит? – спросил врач, легким пальцем коснувшись торчащей снаружи рукоятки.

– Нет.

– Кровь была?

– Не было… – И Никодимов стыдливо попытался прикрыть концом обрезанной медсестрой рубашки торчащий нож, но безуспешно.

– Странно, – озадаченно покачал головой врач. Это был еще молодой человек, но уже немало повидавший в своем больничном деле. – Надо сделать рентген!

Никодимова положили на каталку – идти ему запретили, теперь уже медики, а не полицейские отвечали за его жизнь – и повезли в рентгеновский кабинет. Долго везли по длинному белому коридору. Им бы, медикам, прикрыть Никодимова простыней или полотенцем, чтобы вид лежащего на каталке человека с ножом в животе не внушал ужас идущим по коридору, но куда там! По обычной российской халатности об этом как-то не подумали.

Больных, ожидавших у рентгеновского кабинета своей очереди, отправили обратно в палаты, чтобы не путались под ногами. И так уже одна бабка в коридоре, увидев нож, торчащий из живота Никодимова, упала в обморок.

Рентген показал, что лезвие ножа каким-то необычным образом застряло в печени, и делать операцию по извлечению его наружу врачи не рискнули. Раз сидит там и не мешает и нет кровотечения, то и не надо трогать. Может быть только хуже. Жили же фронтовики с осколками снарядов в теле, и ничего! Многие из них дожили до глубокой старости.

Так стал Никодимов жить с ножом в животе. Было в таком положении некоторое неудобство, особенно при занятиях сексом, но Никодимов приспособился. И к другим вещам приспособился. Для удобства стал прикреплять к животу поверх рукоятки ножа строительную каску, чтобы при случайном ударе нож не пошел глубже, приобрел одежду пошире, и вот, пожалуйста, со стороны – обычный мужик, такой, как все. Только живот не по возрасту выпирает. Тоже не беда! Пусть думают: любитель пива.

Жена Никодимова, Тамара, сказала, что надо получить инвалидность, раз такое случилось. Не ты же воткнул себе этот нож в живот! Вторую группу дадут, а может, и первую. Деньги нам не помешают: тебе ж лечиться придется. А еще лучше подать на того, кто это сделал, в суд и потребовать компенсацию за причинение вреда здоровью. На это Никодимов только махнул рукой: бесполезно, их там человек пять было, и кто они – неизвестно. Их же забрали в милицию, не согласилась жена, значит, на каждого есть данные. Забрать-то забрали, а вот чей нож – теперь не узнаешь!

Приятель Никодимова, Пришельцев, бывший футболист, случайно не попавший на злополучный ужин в ресторане, посоветовал обратиться к составителям Книги рекордов Гиннесса. Где они найдут второго мужика, живущего с ножом в брюхе?! Может даже, хорошие бабки отстегнут, прикинул Пришельцев, будешь жить тогда припеваючи; опять же весь мир о тебе узнает. Феномен Никодимова! Вот еще, возмутилась Тамара. Зачем же ему позориться на весь мир?! И меня заодно срамить, что живу с таким мужиком. Журналисты проходу не дадут! Их же будет интересовать одно: как он управляется с женой в постели? Но Пришельцев не сдавался: надо, надо в Книгу Гиннесса! Внедорожник себе купите и дачный домик в Крыму. К черту дачный домик в Крыму, не соглашалась Тамара, мне и в родном Подмосковье хорошо!

Одним словом, Тамара одержала вверх: Книгу рекордов Гиннесса – побоку, а все усилия решили бросить на получение инвалидности: лучше своя синица в руках, чем заграничный журавль в небе.

Умные врачи в комиссии, принимающей решение об инвалидности граждан, долго изучали рентгеновские снимки, сделанные в больнице, и заключение больничного врача, разглядывали в течение получаса живот Никодимова и торчащую из него рукоятку ножа. И вновь брались за снимки. Потом долго совещались, отправив Никодимова с Тамарой за дверь. И вынесли вердикт: в признании инвалидности отказать. Слишком уж неясный случай! Отрезало бы Никодимову ногу на железной дороге или раскроили бы ему череп бейсбольной битой, после чего он сделался бы идиотом, – тогда другое дело! А здесь – дело темное: не может человек жить с ножом в брюхе! Как это не может? – возмутилась Тамара. Живет же! Вот он, перед вами!.. Нет, отвечали ученые мужи, здесь какой-то фокус, оптический обман. Какой же это фокус, негодовала Тамара, покрываясь красными пятнами. У человека нож в животе, а они – фокус! Заелись вы тут, бюрократы! Я этого так не оставлю! И, схватив мужа за руку, точно ребенка, потянула его к выходу.

Большой начальник, отвечающий в районной управе за вопросы здравоохранения, когда Тамара пришла к нему жаловаться на врачей, долго не мог понять, чего та от него хочет. Какой нож? Какой живот? Видимо, у женщины не всё в порядке с головой, решил он. Тогда Тамара, выглянув в коридор, позвала в кабинет мужа. Послушный, как овца, Никодимов явился на ее зов и предстал перед начальственными очами. Тамара велела ему обнажить живот. И когда начальник, дернув недовольно плечами, увидел над резинкой никодимовских трусов рукоятку ножа, торчащую из живота, то резко побледнел и бессильно сполз в кресло. Начальник был слаб на всякого рода душераздирающие картины и в молодые годы даже терял сознание, когда у него брали кровь из вены. С годами, укрепив свой дух спортивными занятиями и крепкими напитками, он стал менее чувствительным к виду раздавленных на дороге собак и прочим вещам подобного рода. Но нож в человеческом брюхе – это было из ряда вон выходящее!

– Страховаться надо от подобных случаев, – пробормотал он растерянно, не придумав ничего лучшего в ответ. И бережно провел горячей ладонью по своему животу.

– Кто же знал, что его ножом в живот ударят? – нахмурилась Тамара.

– Конечно, конечно, – согласился с нею начальник. И спросил: – Чего же вы хотите?

– Хотим получить инвалидность, раз мой муж вынужден теперь жить в таком виде.

– А удалить его нельзя?

– Врачи сказали: нельзя.

– А нож и вправду настоящий?

– Потрогайте, – великодушно предложил Никодимов, шагнув к столу начальника.

– Нет-нет! – отшатнулся тот.

И начертал на заявлении Тамары резолюцию, адресованную медицинской комиссии: тщательно разобраться и принять верное решение.

С тем Тамара и Никодимов ушли.

Начальник же до конца рабочего дня не мог отделаться от стоящей перед его взором картины, где из голого живота посетителя, точно сучок на дереве, торчала рукоятка ножа. И всякий раз при воспоминании об этом вздрагивал всем телом, словно через него пропускали электрический разряд, и трясущаяся рука его сама собой тянулась к дверце бара в углу кабинета, за которой находилась бутылка коньяка.

Соседи по подъезду, узнав о том, что произошло с Никодимовым, отнеслись к этому по-разному. В основном сочувствовали ему. Но были и такие, что сочли его «химиком». Дескать, решил устроить себе «пиар» на пустом месте. Славы захотелось! А не будь этого желания, врачи нож непременно б вынули.

Жалостливая бабка из тридцатой квартиры, любительница подкармливать кошек во дворе, принесла страдальцу банку облепихового варенья и банку соленых огурцов – всё собственного изготовления.

– Пусть мажет себе кожу там, откуда нож торчит, – сказала она жене Никодимова. – Это предохранит от загнивания. А со временем и нож выйдет наружу…

– Спасибо, – поблагодарила Тамара. И спросила: – А огурцы-то на кой ляд?

Бабка пожала плечами.

– Когда совсем невмоготу будет, пусть водочки выпьет, закусит огурчиком (они славные), глядишь, полегчает!

– Спасибо, Анна Тимофеевна! – расчувствовалась Тамара.

И даже чмокнула сердобольную старуху в лоб.

Постепенно весть о человеке, живущем с ножом в животе, дошла и до телевизионщиков. А как ей не дойти, ежели весь дом говорит об этом. И однажды в дверь квартиры Никодимовых позвонили. Тамара решила, что пришла соседка, желая взять взаймы что-либо из продуктов, подсолнечное масло, к примеру, или стакан муки, а это оказались телевизионщики, целая группа из пяти пестро одетых молодых людей, и с ними местный участковый – Федулов. Рожа у того полыхала красным цветом – видимо, охочие до сенсаций телевизионщики подпоили мужика, влив в него по меньшей мере пол-литра водки, рассчитывая с его помощью попасть в квартиру Никодимовых. Расчет был верный.

– Чего надо?! – ощетинилась в дверях Тамара, сразу поняв, что следует опасаться непрошеных гостей.

– Не стой на пороге! – запетушился участковый. – У меня к твоему мужу разговор есть… Проверить кое-что надо. Дознание провести. Имею законное право!

– Допустим, – сухо отозвалась Тамара. – А эту саранчу зачем привел?

– Пусть наш разговор зафиксируют в подробностях.

– Чего?! Свои бутылки фиксируй в подробностях! – возмутилась Тамара. – Пошли вон! Воронье!

И хотела захлопнуть дверь, но не успела. На шум в прихожей вышел сам «герой события» – Никодимов.

Телевизионщики запрыгали за спиной участкового. Появилась камера, вспыхнул свет, и бойкая девица с рыжей челкой и микрофоном в руке ловко проскользнула под мышкой у Тамары к Никодимову – та и охнуть не успела!

– Иван Федорович! Вы как? Что чувствуете?

– Молчи, Ваня! – потребовала Тамара, мучительно соображая, как выставить бойкую журналистку и нетрезвого участкового за дверь.

Никодимову же – чего Тамара не ожидала – польстило внимание телевизионщиков: хоть что-то приятное нашлось, связанное с тем положением, в котором он оказался.

– Что чувствую? – Он на миг задумался. И философски заключил: – А что чувствует человек, которому в зад вставили трубу?

Такой ответ не обескуражил девицу. В своей журналистской практике она слышала и не такое от тех, у кого брала интервью.

– И всё же? – продолжала она, тыча микрофон в лицо Никодимову. – Как отныне идет ваша жизнь?

– Жизнь идет, как и прежде – херово и радостно! Смотрю на мир вокруг, удивляюсь происходящему…

– Вы бы лучше помогли человеку инвалидность получить, – вмешалась в разговор Тамара.

– Поможем! – заверил ее бородатый молодой человек лет тридцати, видимо, старший в группе, стоявший за спиной участкового.

– Скажите там в своей передаче, что во ВТЭКе – сидят бездушные люди!

– Скажем! – вновь заверил бородатый.

И, пользуясь тем, что Тамара вступила с ним в диалог, протиснулся вместе с помощниками в прихожую. «Давай, давай, снимай!» – показал он знаками оператору, чтобы тот не прекращал съемку.

– Хотелось бы знать, какие вы испытываете неудобства, будучи в таком положении?

Никодимов пожал плечами.

– Разные… Не могу лежать на животе… На пляже появиться с голым пузом не могу… В часы пик в метро тоже как-то неприятно… Когда иду на улицу, прилаживаю под одежду поверх живота строительную каску – для безопасности…

Девица с челкой, видя расположенность Никодимова, совсем распоясалась:

– А вы не могли бы расстегнуть рубашку и показать живот, ну и нож этот самый…

– Я не артист! И ничего показывать не буду, – сказал Никодимов. И добавил с легкомысленной улыбкой: – Если хочешь, идем в ванную – там тебе и покажу.

– Чего-о! Какая ванная?! – взвилась Тамара. – Ты что, сдурел? – набросилась она на мужа. – У тебя жена есть! – И замахала руками на телевизионщиков. – Всё! Пошли вон! Поснимали – и достаточно!

Но девица с рыжей челкой была не промах и кое-чему научилась, занимаясь своим бесцеремонным телевизионным делом. Как-то неожиданно и ловко дернула пуговицы на рубашке Никодимова, живот того в один миг оголился, и телевизионщики увидели костяную ручку ножа, торчащую из живота над резинкой спортивных штанов. И оператор тоже оказался на высоте – изгибаясь, почти заваливаясь набок от толкавшей его за дверь крепкой руки Тамары, сумел всё же запечатлеть происходящее и сделать самый важный и драгоценный кадр – динамичный и достаточно продолжительный – ставший украшением всего сюжета, показанного в вечерних новостях. У сидящих возле экранов телевизоров пооткрывались рты, когда они увидели ручку ножа, торчащую из брюха нормально чувствующего себя человека. Граждане, видевшие сюжет, только его и обсуждали за вечерним чаем. Оператор, довольный своим умением, гордо поглядывал на коллег. «В Америке за это дали бы Пулитцеровскую премию!» – хвастливо заявил он, посылая жаркие взоры девице с челкой, рассчитывая если не на Пулитцеровскую премию, то хотя бы на ночь любви с девушкой.

Но всё это произойдет вечером, а пока с криком «Бесстыжая!» Тамара вцепилась в рыжую челку, и если бы не участковый Федулов, повисший у нее на руке, плохо бы пришлось журналистке.

В общем, ославили телевизионщики Никодимова на весь свет. Супругам пришлось на время вместе с дочерью перебраться к родителям Тамары, где шустрые охотники до сенсаций не могли их изловить.

– Твари! Твари! – возмущалась Тамара.

– Ну, чего ты переживаешь? Подумаешь! Зато меня теперь каждая собака знает! Без очереди в супермаркете пропускают. Я теперь знаменит не меньше Гагарина!

Но не всех приводил в восторг феномен Никодимова.

Хозяин автосервиса, где чинили всё подряд и где работал Никодимов, когда наш герой появился у него в кабинете, сказал:

– Придется тебя уволить… – И с сожалением почесал в затылке. Никодимов был работник квалифицированный, трудолюбивый, пил умеренно, мог задержаться в гараже допоздна, если это требовалось для дела, и жаль было с ним расставаться.

– Уволить? – удивился Никодимов. – Почему?

– Как же ты работать будешь? Под машину как полезешь, с ножом-то в брюхе? Там ворочаться надо! Загонишь себе нож под завязку, и – шандец! А мне – по шее, за то, что не обеспечил технику безопасности… Я за тебя сидеть не хочу!

– Что ты говоришь, Эдуард Степанович! Какая техника безопасности? Я предохраняюсь! – Никодимов расстегнул рубашку и показал каску, укрепленную на животе. – Опять же, я могу стоя работать…

– Стоя – только на складе запчасти перекладывают. Но на склад я тебя взять не могу. Там Солдатова – а у нее трое детей, сам понимаешь… Бухгалтерия тоже не твой профиль – ты в бумагах ни хрена не понимаешь… А на кассе сидеть – не мужское дело!

– Это верно, – согласился с ним Никодимов по поводу работы на кассе, где клиенты расплачивались за сделанную работу.

Но бездельничать или жить на пособие по инвалидности, которое рассчитывала получить для него Тамара, Никодимов не хотел. Надо искать работу, решил он. И тут вопрос: что он мог делать? Только машины чинить – теперь это, конечно, отпадало… Мог еще в грузчики пойти, но тоже – с ножом-то в брюхе непросто мебель и ящики таскать… Проблема!

Тут вновь появился Пришельцев. Заглянул вечером к Никодимовым, как им было заявлено, на огонек. И когда Тамара отправилась на кухню приготовить закуску, спросил заговорщически, глядя на Никодимова:

– Ну что, не надумал насчет Книги Гиннесса? Я тут навел кое-какие справки… Реально!

– Не знаю… – задумчиво ответил Никодимов.

– Смотри! – сказал с укоризной бывший футболист. – А то кто-нибудь другой повторит твой подвиг, и его, а не тебя, занесут в анналы… И плакал тогда твой домик в Крыму!

– С Тамарой говори… Я что, я не против… Но мне лучше б работу какую-нибудь…

– Будут бабки, будет и работа! – заявил знающий всё или почти всё Пришельцев.

Тут разговор завис. Вернулась с кухни Тамара. Поставила на стол те самые бабкины огурчики, селедку с отварным картофелем. Вынула из буфета початую бутылку водки, две рюмки – себе и гостю. Для Никодимова теперь существовал сухой закон. Пьяный человек за себя не отвечает, заявила Тамара, когда вводила этот самый закон. Упадешь где попало на живот – и погубишь себя окончательно. А мне вдовой оставаться с ребенком – мучительно! Я к тебе привыкла и искать другого дурака не имею желания. Так что отныне Никодимов был записан в трезвенники.

Тамара налила водки себе и гостю.

– За избавление от мук! – провозгласила она и, не дожидаясь Пришельцева, выпила. Ткнула вилкой селедку, съела кусок.

Никодимов печально глядел на закуски. Ему, конечно, хотелось выпить водки и почувствовать ее живительное тепло, но он понимал правоту Тамары: мало ли что!

После второй рюмки Пришельцев рискнул напомнить Тамаре о Книге Гиннесса.

– Зря ты не хочешь Ваньку в Книгу Гиннесса поместить! И от домика в Крыму зря отказываешься! Глядишь, родителей туда б отправила… Море, солнце, домик Чехова… Поди плохо?

– Хватит нам местной славы… – махнула рукой захмелевшая Тамара. И вдруг запела в голос, подперев голову рукой: – «Не сыпь мне соль на раны, не говори навзрыд!..»

На ее песенное стенание выглянули старики-родители из своей комнаты:

– Ты чего, дочка?!

– Спите! Всё нормально…

Действительно, прав был Никодимов, когда утверждал, что его «всякая собака знает». На улице его узнавали. Просили дать автограф или сфотографироваться с ним на память. Никодимов послушно нес бремя славы и никому не отказывал: тщательно рисовал свою ветвистую подпись на разных случайных бумажках и обложках журналов и становился перед объективом фотоаппарата плечом к плечу с теми, кто желал видеть на фото никодимовскую физиономию рядом со своей.

Отказал Никодимов только однажды. Когда одна сорокалетняя пухлая дама с открытыми белыми руками и ярко напомаженным ртом попросила его сфотографироваться с ее собакой, пойнтером, по кличке Рекс. Сам Рекс отнесся без особого интереса к предложению своей хозяйки и, натянув поводок, угрюмо взглянул на Никодимова, судя по всему, особенно псу не понравился выпирающий живот последнего. Да и Никодимов почувствовал себя уязвленным: не для того он мучается с ножом в животе, чтобы сниматься на фото с барскими собаками, точно тургеневский Герасим. И он отказал пухлой даме. И ушел с гордо поднятой головой. И в течение дня, оскорбленный столь мерзким предложением, решительно проходил мимо тех, кто бросался к нему за автографом или просил сфотографироваться на пару.

Время шло. Дело с получением инвалидности затягивалось. С работой тоже не было определенности. Но зато теперь Никодимова, как знаменитость, приглашали на всякие совещания, симпозиумы, форумы, на вручение премий и открытие памятников. Одетый в пиджак и галстук, он в качестве почетного гостя сидел в президиумах в компании с космонавтами, крупными чиновниками, известными артистами и учеными с мировыми именами. Все они жали ему руку, восхищенно заглядывали в глаза, похлопывали по плечу. Денег, правда, за участие в этих мероприятиях не платили, и Никодимову вскоре всё это стало в тягость. Слава, конечно, дело приятное, но из нее одежду не пошьешь… Хотелось нормальной работы, а не бездарной траты времени. Опять же: выпивать нельзя, курить врачи тоже не советовали, дела нужного нет – тут невольно завоешь, подобно зверю на луну.

В трудный для Никодимова момент, когда он уже стал подумывать: а не сделать ли ему харакири (предмет для подобной процедуры, можно сказать, всегда был под рукой, стоило лишь взяться за рукоятку), – вновь объявился неугомонный Пришельцев.

– Не хотите в Книгу Гиннесса, черт с вами! – сказал он, оглядывая Никодимова и подувявшую за последнее время Тамару – ей, чтобы содержать семью, приходилось теперь трудиться на двух работах. – Я не сплю, постоянно думаю о вас… И нашел Ивану дело! – Глаза Пришельцева радостно сверкнули.

Тамара подозрительно взглянула на него.

– Какое?

– У меня свояк в цирке на Цветном – иллюзионист, свой номер имеет. Он может взять Ивана к себе.

– И что я там буду делать? – осторожно поинтересовался Никодимов.

– Будешь полуголый в арабских шароварах ходить по арене и показывать публике свой живот с ножом. Потом исчезнешь в шкафу – тут уж Филипп, свояк, постарается.

– И всё?

– И всё. Дело пустяковое и зарплата неплохая. В артистах будешь числиться. Опять же, свояк обещает, что имя твое на афише будет отдельной строкой! Феномен Никодимова! Аншлаг обеспечен!

– Вы с твоим свояком ничего лучше придумать не могли? – спросила устало Тамара. – Мне и так от людей проходу нет, а тут вообще… Что я буду отвечать на вопрос: чем занимается ваш муж? Ходит в цирке с голым пузом как идиот?! Увольте!

– Уж больно ты привередливая, Тамара! – обиделся Пришельцев.

– Не привередливая, а совестливая!

Как и в прошлый раз, Тамара достала из буфета ту же бутылку водки и две рюмки. Налила себе и Пришельцеву. Вместо закуски придвинула гостю вазочку с печеньем.

– Сам подумай, – сказала она Пришельцеву доверительным тоном, – мужик вместо того, чтобы делом заниматься, живот показывает… Стыдно! Уж лучше воровать… – И выпила свою водку.

Закусывать не стала, лишь слегка поморщилась.

Пришельцев покачал головой, не согласный с нею, тоже выпил и захрустел печеньем…

Прошел месяц. Ажиотаж вокруг Никодимова поубавился, и супруги вернулись в свою квартиру.

Как-то вечером к Тамаре зашла соседка посудачить. Это была романтически настроенная дама, несмотря на свой зрелый возраст. Есть такие особы, которые радуются всему на свете до конца своих дней.

Женщина привела с собой пятилетнего внука, которого ей подбросили на вечер дочь с зятем, отправившиеся в театр, – не оставлять же мальчишку в квартире одного. Мальчик был простужен, часто кашлял, но подвижности в связи с болезнью не утратил. Постепенно, играя сам с собой, перебрался с кухни, где женщины вели разговор, в гостиную. Там он обнаружил Никодимова. Тот сидел на стуле в расстегнутой рубашке и мрачно смотрел в экран телевизора. Мысли о том, чтобы сделать себе харакири, всё чаще возникали в его голове. Внимание мальчика привлек открытый живот Никодимова и торчащая из него рукоятка ножа. Ничего подобного ребенку видеть не приходилось, и мальчик некоторое время стоял напротив Никодимова и, срываясь часто на кашель, смотрел, как загипнотизированный, на его живот. Потом, движимый любопытством, подошел поближе. Темная костяная рукоятка ножа с металлическим концом манила его, как дорогое ювелирное изделие манит грабителя. И он, одолев очередной приступ кашля, спросил у Никодимова: можно ли ему потрогать то, что торчит у того из живота? Можно, согласился бывший механик, изнуренный печалью. И даже не предупредил мальчика, чтобы тот был аккуратнее, когда станет трогать рукоятку. Да пусть хоть повиснет на ней, подумал он. Вот будет потеха, если маленький ребенок умертвит взрослого мужика! Но мальчик, следует признать, был деликатного воспитания и не стал грубо хвататься за рукоятку. А только раз-другой легонько коснулся ее своими розовыми пальчиками. Потом спросил: не больно? Нет, признался Никодимов и порадовался тому, что есть еще на свете такие милые участливые дети. И вслед за этим тоскливо подумал: а подрастет мальчишка и будет снимать на мобильник, как его сверстники жестоко избивают друг друга. И тут же себе ответил: этот не будет! И провел ласково ладонью по волосам мальчика. И вдруг ему страстно захотелось жить, делать что-то полезное для других, и все прежние мысли о харакири улетучились.

Заглянувшие в комнату Тамара и соседка были удивлены, что мальчик перестал кашлять. Это, собственно говоря, и привело их в гостиную. Соседка присела возле внука на корточки, заглянула ему в лицо. Нос ребенка был сух, хотя еще несколько минут назад он был воспален и красен, и кашель, как ни странно, прекратился.

– Вот это да! – воскликнула соседка. – Ребенок здоров! Что случилось? Вы давали ему какие-то таблетки?

Никодимов пожал плечами:

– Нет.

– Тогда ничего не понимаю…

– В чем дело, Иван? Рассказывай, – выступила вперед Тамара.

– Рассказывать нечего. Ребенок попросил потрогать рукоятку ножа, я ему разрешил, вот и всё.

– Так у вас, Иван Федорович, открылся целительский дар! – возбудилась соседка. – Это же здорово!

– Глупости, какой дар! – поморщилась Тамара, но как-то всё же задумалась.

Через день все проживающие в доме знали, что у мужика с ножом в животе, у того самого, что живет во втором подъезде, открылся дар целителя. Говорили, что он излечивает от многих болезней и вроде бы может излечить рак. Стоит только подержаться за нож в его животе, и болезнь отступает. Ну и понятно, что тут началось. Все хворые в доме, а таких оказалось немало (в противовес утверждениям некоторых больших начальников, что нация здоровеет день ото дня!), все они, прихватив с собою заключения врачей и рентгеновские снимки или просто так, отправились во второй подъезд и выстроились у дверей никодимовской квартиры, наподобие воскресной очереди в мавзолей Ленина.