- -
- 100%
- +
Чёрный Круг
Книга первая. Наследник старой крови
Глава I. О том, как бабушкино наследство едва не стоило мне жизни, и что из этого вышло
Если вы полагаете, что стать колдуном — это значит разъезжать в золочёной карете, пить венгерское вино из хрустальных кубков и кружить головы прекрасным дамам одним лишь щелчком пальцев, то спешу вас разочаровать. Настоящее колдовство начинается с грязи. С мокрой, холодной земли, в которую вы утыкаетесь лицом в три часа ночи, когда собственный защитный круг внезапно взрывается, как петарда, а за вашей спиной кто-то тяжело дышит — причём дышит не человек, ибо у человека лишь одна пара лёгких, а здесь их было, пожалуй, три.
Меня зовут Тарас Серебряков. Мне двадцать два года, и до недавнего времени я считал себя самым обычным парнем: жил в Москве, снимал крошечную студию на окраине, работал копирайтером в рекламном агентстве и мечтал лишь о том, чтобы шеф перестал заставлять меня переписывать слоганы для чистящих средств. Я не верил в магию, не посещал эзотерических семинаров и даже гороскопы читал исключительно ради смеха. Мой дед, говорят, был человеком сведущим в тайных науках, но он исчез задолго до моего рождения — бабушка лишь вздыхала, когда я спрашивал о нём, и отводила глаза. Бабушка вообще была женщиной молчаливой. Она лечила травами всю деревню, заговаривала зубы так, что боль проходила мгновенно, и могла по утренней росе предсказать погоду на месяц вперёд. Я считал это деревенскими причудами. Глупо, не правда ли?
Бабушка умерла, когда мне было шестнадцать. Последними её словами были: «Тарас, не лезь в старые вещи. Сожги их. Слышишь? Сожги всё». Я не послушался. Каюсь, не послушался. Ибо какой шестнадцатилетний парень станет жечь бабушкино наследство, когда там, среди затхлых платков и медных пуговиц, обнаруживается самый настоящий клад?
Я нашёл их на чердаке её дома в глухой деревне Ржавки, куда приехал разбирать вещи. Заросший чердак пах мышами, сушёной мятой и чем-то ещё — неуловимым, щекочущим ноздри, точно запах грозы, которая только собирается разразиться. Сундук, окованный почерневшим железом, стоял в самом дальнем углу, придавленный тюками старой одежды. Я сбил замок (он поддался на удивление легко), поднял крышку — и замер.
На выцветшем бархате лежали три вещи.
Первая — книга. Не просто книга — фолиант в переплёте из чёрной кожи, с бронзовыми углами, истёртыми от времени. На обложке была вытеснена руна, похожая на молнию, пронзающую солнце. Я открыл её — страницы оказались пусты. Совершенно пусты, ни буквы, ни знака, даже запаха старости не было. Зато когда я провёл пальцем по пергаменту, по коже пробежала тёплая волна — точно книгу коснулась невидимая искра.
Вторая — нож. Длинный, с рукоятью из тёмного дерева и лезвием из металла, который не походил ни на сталь, ни на серебро. Он отливал синевой, как воронёное крыло, и на нём, едва заметные, вились письмена, похожие на те, что украшали обложку книги. Нож был лёгким, но казался тяжёлым — так бывает с вещами, которые помнят больше, чем должны.
Третья — кольцо. Серебряное, массивное, с печаткой, на которой был выгравирован круг, рассечённый пополам. Внутри круга, едва заметное глазу, пульсировало пятнышко — будто камень, но живой, дышащий. Когда я надел кольцо на безымянный палец правой руки, оно сжалось, точно змея, и прикипело к коже. Я пытался стянуть его — бесполезно. Кольцо стало частью меня.
Я не придал этому значения. Спрятал книгу и нож в рюкзак, уехал в Москву, зажил старой жизнью. Но кольцо... кольцо не отпускало. Оно нагревалось по ночам, и в этих волнах жара мне начинали сниться сны: чёрная вода, отражающая звёзды, фигуры в капюшонах, сходящиеся в круге, и голос — древний, скрежещущий, как камни под ледником, — который называл меня по имени, которого я не помнил.
Прошёл год. Я привык к кольцу. Перестал замечать его тяжесть. Засунул книгу на антресоли, нож — в ящик стола. Работа, вечера, редкие встречи с девушками, которые почему-то заканчивались одинаково: они смотрели на мою правую руку, бледнели и находили повод уйти. «У тебя странные глаза, Тарас», — говорила одна. «Ты меня боишься?» — «Нет. Я боюсь себя рядом с тобой».
И вот тогда я начал искать.
Интернет — удивительная штука. Он хранит всё — от рецептов борща до заклинаний вызова духов, которые, впрочем, не работают. Но я искал не заклинания. Я искал людей, которые понимают, что происходит. Форумов было множество: одни обещали открыть чакры за три дня, другие — научить управлять реальностью силой мысли. Я не верил ни тем, ни другим. Но на одном закрытом ресурсе, куда меня пустили лишь после трёх месяцев переписки, я нашёл старую ветку — двенадцатилетней давности, с мёртвыми ссылками и стёртыми никами. В ней кто-то, называвший себя Ключником, писал о «трёх дарах»: Книге Пустоты, Ноже-Рассекателе и Кольце-Времени. «Тот, кто владеет всеми тремя, — говорилось в последнем сообщении, — станет Хранителем Круга. Или его могилой».
Сообщение обрывалось. Больше Ключник не выходил на связь.
Я забил тревогу. Мне было двадцать два, я был молод, здоров и, как оказалось, совершенно невежественен в том, что касалось законов этого мира. Я думал, что магия — это сказки, а колдуны — шарлатаны. Я ошибался.
Всё началось в канун Ивана Купалы.
Я сидел дома, пил пиво и смотрел дурацкий сериал, когда кольцо на моём пальце раскалилось добела. Я вскрикнул, уронил банку, и в тот же миг в комнате погас свет — не потому, что вырубило электричество, а потому, что свет поглотила тьма, живая, пульсирующая, пахнущая прелой листвой и кровью.
Из темноты вышли трое. Они были в длинных плащах с капюшонами, их лица скрывали маски — белые, гладкие, без черт, только прорези для глаз. И эти глаза... они светились. Зелёным, жёлтым, красным — у каждого свой цвет. И все три пары смотрели на меня, а точнее — на мою правую руку, на кольцо, которое пульсировало в такт моему испуганному сердцу.
— Он жив, — сказал первый, тот, с зелёными глазами.
— И глуп, — добавил второй, жёлтый. — Не чувствует печати. Не видит узлов.
— Зато кольцо выбрало его, — возразил третий, красный. — А кольцо не ошибается. Забираем.
Они двинулись ко мне. Я вскочил, схватил со стола кухонный нож — жалкое оружие против колдунов в плащах, но что ещё оставалось? Красноглазый щёлкнул пальцами, и нож вырвался из моей руки, расплавился в воздухе и каплями металла упал на пол.
— Не сопротивляйся, мальчик, — сказал он. — Мы не враги. Мы вестники.
— Вестники чего? — выдавил я, пятясь к стене.
— Вестники Восьмого Круга. Твоё время пришло. Твоя кровь проснулась.
Они приближались. Я упёрся спиной в стену, шарить руками по полкам — и нащупал книгу. Ту самую, чёрную, с пустыми страницами. Я схватил её, выставил перед собой — и мир взорвался.
Книга раскрылась сама. Страницы больше не были пустыми — они пылали золотыми рунами, которые вылетали из пергамента, кружились вокруг меня, образуя кокон. Трое в масках остановились. Зелёноглазый вскрикнул — коротко, испуганно.
— Он не просто кольцо носит! Он её открыл! Книга выбрала его!
— Не может быть, — прошипел красный. — Книга Пустоты не выбирала никого тысячу лет.
— А вот и выбрала.
Я не понимал, что происходит. Я чувствовал только, как по венам течёт огонь, как сознание расширяется, вмещая образы, которых я никогда не видел: древние города, рунные круги, битвы, где сражались не люди — сущности, сотканные из света и тьмы. И среди них — я. Другой я. В доспехах, с этим же кольцом на пальце, с этим же ножом у пояса. Я убивал. Я исцелял. Я открывал врата между мирами.
— Хватит! — рявкнул красноглазый. — Плетение!
Трое вскинули руки, и из их ладоней вырвались цепи — не металлические, а сотканные из чистого мрака. Цепи обвили золотой кокон, сжали его, задушили. Книга захлопнулась. Руны погасли. Я упал на колени, оглушённый, обессиленный.
— Живого — в Чёрный Предел, — приказал красный. — Там с ним поговорят.
— А если он не согласится?
— Тогда он умрёт. Как и все, кого кольцо выбирало раньше.
Меня подхватили под руки. Я попытался вырваться — бесполезно. Силы покинули меня, глаза слипались, в ушах шумело, как в раковине. Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в темноту, — своё отражение в зеркале: растрёпанный, бледный парень с горящим кольцом на пальце. И книги в руках, страницы которой снова стали пустыми.
Но я знал: они не пусты. Они ждут. Ждут моих слов.
Меня привезли в Чёрный Предел — так называлась древняя усадьба под Тулой, скрытая от глаз обычных людей мощнейшим магическим пологом. Она стояла в густом лесу, заросшая плющом, мрачная и величавая, точно замок из готического романа. Внутри оказалось не разрушенное запустение, а строгая, холодная роскошь: паркетные полы, хрустальные люстры, коридоры с картинами, на которых были изображены не люди — символы. Руны, круги, спирали. И портреты. Портреты странных существ: с глазами-звёздами, с руками-крыльями, с лицами, которые менялись, стоило отвести взгляд.
Меня привели в большую залу с камином. В камине горел огонь — но он не давал тепла. Он отбрасывал тени, которые двигались сами по себе, шептали, переглядывались.
— Оставьте нас, — сказал голос из кресла у камина.
Мои конвоиры поклонились и вышли. Я остался один с незнакомцем.
Это был старик. Нет, не просто старик — древность, воплощённая в плоть. Его лицо напоминало потрескавшуюся землю, руки — корни столетнего дуба. Но глаза... глаза были молодыми, цепкими, пронзительными, цвета утреннего неба перед грозой.
— Садись, Тарас, — сказал он, указав на стул напротив.
— Откуда вы знаете моё имя?
— Я знаю всех, кого кольцо выбрало за последние триста лет. Ты — двенадцатый. Одиннадцать предыдущих мертвы.
Я сел. Ноги дрожали, но я старался не показывать страха. Старик смотрел на меня, и в его взгляде не было ни злобы, ни сочувствия — только холодное любопытство хирурга, вскрывающего редкий экземпляр.
— Что происходит? — спросил я, стараясь говорить твёрдо. — Кто вы? Кто эти люди в масках? Почему я?
— По порядку, — старик подбросил в камин полено, и пламя взметнулось выше, высветив новые тени. — Меня зовут Калиостро. Настоящее имя тебе ни о чём не скажет, да оно и не важно. Я — глава Круга Чёрного Предела. Мы — не колдуны в том смысле, какой ты вкладываешь в это слово. Мы — Хранители. Мы следим за тем, чтобы магия не вышла из-под контроля. Чтобы древние сущности не пробудились. Чтобы мир — ваш мир, обычных людей — оставался в неведении.
— И при чём здесь я?
— При том, что ты — наследник. Твоя бабка, Арина Серебрякова, была великой колдуньей. Она закрыла разлом между мирами ценой собственной жизни. Но перед смертью она спрятала ключи — три артефакта, которые ты нашёл на чердаке. Книгу, нож и кольцо. Она надеялась, что никто не найдёт их, что её род прервётся и магия уйдёт из вашей крови. Не вышло. Ты нашёл их. И теперь ты — Хранитель.
— Я не хочу быть Хранителем.
— А никто не спрашивает, — жёстко ответил Калиостро. — Кольцо выбрало тебя. Книга открылась тебе. Нож... — он кивнул на мою поясницу, и я только сейчас понял, что нож, который я оставил в ящике стола в Москве, каким-то образом оказался у меня на поясе. — Нож ждёт твоей крови. Ты в игре, Тарас. Проигрыш — смерть. Но и выигрыш не гарантирует жизни.
Он встал, подошёл к окну, за которым клубилась тьма, полная не то листвы, не то крыльев.
— Ты получишь комнату. Завтра начнётся обучение. Ты научишься читать руны, чертить круги, призывать сущностей и изгонять их. Ты узнаешь, как убить заклинанием и как воскресить — почти. Если выживешь, через год ты сдашь экзамен. Если нет... — он пожал плечами. — Земле всегда нужны удобрения.
Я открыл было рот, чтобы возразить, но старик щёлкнул пальцами, и меня словно ветром выдуло из кресла. Я оказался в коридоре, а дверь в залу с камином исчезла — на её месте была глухая стена с гобеленом, изображающим крылатого змея, пожирающего солнце.
— Ваша комната — третья дверь налево, — раздался из пустоты голос Калиостро. — Не пытайтесь сбежать. Лес вас сожрёт. Не пытайтесь вызвать подмогу — связь с внешним миром блокирована. Спите. Завтра в шесть утра — первый урок.
Я нашёл комнату. Она оказалась маленькой, но уютной: кровать с резными ножками, письменный стол, шкаф, на стенах — всё те же символы. Я сел на кровать, сжал голову руками. Кольцо на пальце пульсировало ровно, успокаивающе, точно сердце матери, прижимающее ребёнка к груди.
— Что ж, — сказал я сам себе. — Ты хотел приключений? Получи.
Я открыл Книгу. Страницы по-прежнему были пусты. Но теперь я знал: они не пусты. Они просто ждут слова.
И я произнёс первое слово:
— Феху.
На странице вспыхнула руна. И всё началось.
Глава II. О том, как руны обжигают пальцы, а прекрасные дамы обжигают сердца
Обучение оказалось сущим адом. И если вы думаете, что я преувеличиваю, то попробуйте сами выучить двадцать четыре руны за неделю, да так, чтобы каждая не просто отпечаталась в памяти, а запела в крови, засветилась под кожей, стоило лишь вспомнить её очертания. Меня учили двое: сутулый старик в очках с треснувшей линзой, которого все звали Архивариусом, и молодая женщина с лицом, похожим на фарфоровую маску, и глазами, которые меняли цвет в зависимости от настроения. Её звали Ведогоня.
— Руны — это не буквы, — говорила она, водя моим пальцем по воздуху, где за нами оставался светящийся след. — Руны — это узлы реальности. Когда ты чертишь Ансуз, ты не просто рисуешь значок. Ты открываешь канал к знаниям предков. Когда ты чертишь Турисаз — ты призываешь силу великана, которая сокрушит любую преграду. Но если ты ошибёшься в наклоне хотя бы на градус, преграда сокрушит тебя.
Я чертил до боли в пальцах, до головокружения, до слёз. Рваные перчатки, которые дал Архивариус, не помогали — руны жгли кожу, оставляя шрамы, складывающиеся в узоры. Ведогоня говорила, что это нормально: «Инициация. Твоя плоть привыкает к магии. Скоро шрамы исчезнут, оставив лишь память».
Я не верил, что они исчезнут. Но память они оставляли действительно.
Через месяц я мог чертить базовые руны с закрытыми глазами, вкладывая в них столько силы, что от нарисованного на стене Совило в комнате становилось светло, как в ясный полдень. Архивариус был доволен. Ведогоня — нет.
— Ты слишком торопишься, — сказала она, когда я в очередной раз пытался объединить три руны в одно плетение. — Скорость — враг точности. Ты хочешь стать сильным быстро, но быстро — значит бездумно. А бездумные колдуны долго не живут.
— Я хочу вернуться домой, — ответил я, вытирая пот со лба. — К обычной жизни. К работе, пиву, сериалам.
— Этой жизни больше нет, — спокойно сказала Ведогоня. — Ты принял дар. Обратной дороги нет. Но ты можешь обрести новую жизнь. Не хуже старой. Просто другую.
— С врагами, которые хотят меня убить? С заклинаниями, которые могут испепелить меня за ошибку? С вами, которые смотрят на меня как на подопытного кролика?
Ведогоня улыбнулась. Это была первая её улыбка за месяц, и она изменила её лицо до неузнаваемости: фарфоровая маска треснула, и из-под неё выглянуло живое, тёплое, почти человеческое.
— Не как на кролика, Тарас. Как на ученика. Ты талантлив. Очень. Но талант без дисциплины — это огонь без дров. Сначала горит ярко, а потом гаснет, оставляя лишь пепел.
Она положила свою ладонь на мою, и я почувствовал, как её сила — прохладная, текучая, как вода в лесном ручье — смешивается с моей, горячей, неровной. Наши руны засветились в унисон. И в этот миг я впервые увидел её не как наставницу, а как женщину: хрупкую, усталую, с тайной за плечами, которую она несла одна.
— Кто вы на самом деле, Ведогоня? — спросил я.
— Я — та, кто потеряла всё, — ответила она, убирая руку. — И обрела новое. Как и ты.
Она ушла, оставив меня одного в комнате с мерцающими рунами на стенах.
В ту ночь я не спал. Я сидел у окна, смотрел на лес, который, как выяснилось, действительно был живым — его деревья перешёптывались, передвигали корни, иногда тянули ветви к окнам, словно пытались заглянуть внутрь. Кольцо на пальце пульсировало ровно, и в этой пульсации я начал различать ритм — древний, как сама земля, — который успокаивал, навевал мысли о чём-то далёком, почти забытом.
Я думал о бабушке. О её сухих тёплых руках, о том, как она шептала что-то над моей подушкой, когда я болел, — и болезнь отступала. О том, как она смотрела на закат и говорила: «Солнце уходит, но оно возвращается. Так и сила. Уходит из одного рода — приходит в другой».
Я думал о своём прошлом — о том, как я презирал всё таинственное, считая его обманом и шарлатанством. И смеялся над теми, кто верил в магию. Смеялся над бабушкой. А теперь сидел в поместье колдунов, чертил руны и разговаривал с сущностями, которых никто из обычных людей не увидит.
Смешно, не правда ли?
На следующее утро меня разбудил грохот. Я выскочил из кровати, схватился за нож, который теперь всегда лежал под подушкой (кстати, странная привычка — я ни разу не использовал его в бою, но без него чувствовал себя голым), и выглянул в окно.
Во дворе кипело сражение.
Двое в чёрных плащах (такие же, как мои конвоиры) кружили вокруг третьего — молодого парня в синей мантии, с посохом, на конце которого горел огонь. Парень отбивался умело, но силы были неравны. Я узнал его — Денис, ещё один ученик, появившийся в Чёрном Пределе на две недели позже меня. Он был тихим, незаметным, говорил шёпотом и вечно носил с собой потрёпанный блокнот, куда записывал всё, что говорили наставники.
— Помоги ему! — крикнула Ведогоня, возникшая на пороге моей комнаты. Она была в боевом облачении — кожаный корсет, короткий меч на поясе, руны на щеках, светящиеся яростным алым. — Они хотят забрать его посох!
— Кто они?
— Предатели. Те, кто служит Чёрному Кругу. Внутренняя война, мальчик. Добро пожаловать в реальность.
Я не думал. Я выскочил во двор, чертя на лету руну Турисаз. Воздух передо мной сгустился, превратился в невидимую стену, о которую споткнулся первый нападавший. Второй обернулся ко мне, и из его рук вырвались чёрные цепи — точно такие же, что опутывали меня в моей московской квартире.
Но теперь я был не тот.
Я выставил левую ладонь, нарисовал в воздухе Альгиз — защиту — и цепи рассыпались, не достигнув цели. Потом Кеназ — факел — и из моих пальцев ударил луч золотого света, ударивший нападавшего в грудь. Он вскрикнул, рухнул на землю, и его плащ задымился.
— Не убивай! — крикнула Ведогоня, но я и не собирался. Я просто хотел, чтобы он отступил.
Они отступили. Двое, что нападали на Дениса, подхватили раненого и исчезли в лесу — деревья расступились перед ними, как вода.
Денис опустил посох. Огонь на его конце погас.
— Спасибо, — выдохнул он. — Я думал, мне конец.
— За что они охотились на тебя? — спросил я.
— За посох. Это наследство моей матери. Он связан с артефактами — с твоей книгой, с ножом, с кольцом. Вместе они образуют Ключ.
— Какой ещё Ключ?
Ведогоня подошла к нам, её руны потускнели.
— Ключ от Врат, — сказала она. — Врат, ведущих в Навь — мир мёртвых. Тот, кто откроет их, получит власть над жизнью и смертью. Твоя бабка закрыла их, Тарас. Но теперь, когда ты нашёл артефакты, врата начали открываться вновь. Есть те, кто хочет этого. Есть те, кто хочет помешать. Внутренняя война, о которой я говорила, — это битва за Ключ.
— И я — этот Ключ? — догадался я.
— Ты — часть его. Самая важная часть. Книга без тебя — пустой пергамент. Нож без тебя — кусок металла. Кольцо без тебя — просто украшение. Но когда ты един с ними, ты — Ключ. Или оружие.
Она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде я прочитал то, что она не решалась произнести вслух: оружие всегда стреляет. И тот, кто держит его, редко остаётся невредимым.
В тот день я узнал ещё кое-что. О том, что Калиостро, глава Круга Чёрного Предела, был не просто хранителем, а одним из тех, кто жаждал открыть Врата. Что Архивариус когда-то был его лучшим другом, а теперь стал его тюремщиком. Что Ведогоня — дочь колдуньи, погибшей при закрытии разлома, и что её долг перед бабушкой — защищать меня, даже если это будет стоить ей жизни.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил я, когда она закончила.
— Потому что ты должен знать правду, прежде чем делать выбор. А выбор тебе предстоит сделать. Скоро.
Она ушла. Денис ушёл тоже, сославшись на усталость. Я остался один посреди двора, где ещё дымилась земля от магических ударов, и смотрел на лес, который шевелился, дышал, ждал.
Кольцо на пальце пульсировало тревожно, быстро, как сердце загнанного зверя.
— Что ж, — сказал я, обращаясь к нему. — Показывай, куда идти.
Кольцо дёрнулось, потянуло меня вперёд. Я пошёл.
Глава III. О том, как я встретил Хозяйку Чёрного Озера и что из этого вышло
Лес забирал меня всё глубже. Кольцо вело, как цепной пёс, которому доверили слепого хозяина. Я шёл по тропам, которых не было на картах (а карт у меня, впрочем, и не было), переступал через корни, что извивались, как змеи, раздвигал ветви, которые тянулись к моему лицу, словно хотели поцеловать, обнять, задушить. Деревья шептали. Я различал слова: «Иди», «Спеши», «Она ждёт», «Она помнит».
— Кто ждёт? — спросил я, но лес молчал.
Я шёл, пока солнце (здешнее, бледное, как призрак) не начало клониться к западу, а потом и вовсе исчезло, оставив меня в сумерках, где тени стали длиннее и агрессивнее. Я уже хотел повернуть назад, когда кольцо дёрнуло особенно сильно и замерло.
Я вышел на берег озера.
Оно было чёрным. Не просто тёмным от отражённого неба — чёрным, как сажа, как деготь, как сама бездна. Вода не шелохилась, не рябила, не отражала луну (луны, кстати, тоже не было). Она стояла плотной, маслянистой массой, и от неё пахло... тишиной. Удивительно, но у тишины тоже есть запах — запах отсутствия звуков, ожидания, пустоты.
На берегу, на камне, поросшем мхом, сидела женщина.
Она была прекрасна той красотой, от которой перехватывает дыхание не потому, что хочется обладать, а потому, что понимаешь: обладать этим нельзя. Это — как рассвет, как звёзды, как смерть. Её волосы были цвета воронова крыла, глаза — серебряными, без зрачков, и в них отражалось небо, которого не было. Она была одета в длинное платье из чёрного шёлка, расшитое рунами — теми самыми, что я учил.
— Ты пришёл, Тарас, — сказала она, и её голос звучал как вода, падающая с высоты на камни. — Я ждала тебя.
— Кто ты? — спросил я, не приближаясь.
— Я — Хозяйка этого озера. Здесь, на дне, лежит то, что ты ищешь. Твой истинный меч. Не нож, который ты носишь на поясе — это лишь отмычка. Настоящий меч — здесь.
Она указала на чёрную воду.
— Зачем он мне?
— Чтобы сражаться. Война близко, Тарас. Внутренняя война в Круге перерастёт в нечто большее. Те, кто хотят открыть Врата, не остановятся ни перед чем. Ты должен быть готов.
— А ты — на чьей стороне?
— Я — на стороне жизни, — ответила она. — Я — Хранительница. Как и твоя бабка. Как и Ведогоня. Но мы, хранители, не можем вмешиваться напрямую. Мы только указываем путь. Идти по нему ты должен сам.
Она встала, подошла к воде. Её босые ступни не касались земли — она парила над ней, точно призрак.
— Чтобы достать меч, ты должен погрузиться в озеро. На дне ты встретишь тех, кого потерял. Они будут звать тебя, обманывать, пытаться удержать. Не поддавайся. Иди вперёд. Меч ждёт.
— А если я не справлюсь?
— Тогда ты останешься на дне. Как многие до тебя.
Она улыбнулась — и растаяла, словно её и не было.
Я стоял на берегу, смотрел на чёрную воду и думал. У меня не было плана, не было подготовки, не было даже нормального ужина (последний раз я ел в семь утра). Было только кольцо, которое пульсировало спокойно и уверенно, и голос внутри, который шептал: «Прыгай. Или ты не мужчина?».
Мужчина я или не мужчина — вопрос спорный. Но трусом я никогда не был.
Я разделся, оставив одежду на камне. Нож положил рядом — он не понадобится под водой. Книгу сунул за пазуху — она, как выяснилось, не боялась влаги. Кольцо осталось на пальце. И я прыгнул.
Вода была холодной. Не просто холодной — ледяной, обжигающей, такой, что перехватывает дыхание, и кажется, что тысяча игл впивается в кожу. Но я плыл. Вниз, в темноту, где не было видно ни дна, ни берега, ни света.
И тогда они пришли.
Тени. Они поднимались из глубины, бесформенные, пульсирующие, с голосами, которые я узнавал. Мать. Она умерла, когда мне было десять, и я скучал по ней так, что сердце болело. Она звала меня: «Тарас, сынок, иди ко мне. Я соскучилась. Мы будем вместе, как раньше».