- -
- 100%
- +
— Ты — тоже обычный, — ответила она. — Просто с кольцом на пальце.
— Это другое.
— Нет. Это то же самое.
Я не стал спорить. Кольцо пульсировало одобрительно.
Я открыл портал — не как обычно, чертя руны, а силой Ключа. Пространство перед нами раскрылось, как рана — чёрное, пульсирующее, пахнущее озоном и страхом.
— Идём.
Первым шагнул я. За мной — остальные.
Глава II. О том, как мы очутились в сердце магии и что увидели там
Чёрное Озеро встретило нас тишиной. Мы стояли на его берегу — таком же, как в прошлый раз, но изменившемся. Вода не была чёрной — она была прозрачной, как стекло, и на дне, глубоко внизу, горел огонь. Белый, пульсирующий, похожий на сердце.
— Седьмая рана, — прошептала Ведогоня. — Она открылась.
— Калиостро? — спросил Яромир, оглядываясь.
Из темноты вышли они. Монахи Чёрного Круга — десятки, в чёрных плащах, с масками на лицах. Их глаза горели — красным, зелёным, жёлтым. Во главе — Морана. Вдова Калиостро, бледная, с седыми волосами, развевающимися на ветру, которого не было.
— Ты пришёл, Тарас, — сказала она. — Я знала, что ты придёшь. Ты не можешь иначе.
— Где Калиостро? — спросил я.
— Он там, — она указала на озеро. — В сердце. Он стал частью раны. Скоро он станет богом.
— Он станет ничем, — сказал я. — Хаос не даёт власти. Хаос растворяет.
— Ты ничего не понимаешь, мальчик.
— Объясни.
Морана рассмеялась — сухо, безрадостно.
— Калиостро нашёл способ не просто войти в Хаос, а подчинить его. Он использует седьмую рану как линзу, фокусирующую энергию. Скоро он выйдет оттуда — и тогда мир изменится. Не будет ни магии, ни колдунов, ни хранителей. Будет только он.
— Ты сошла с ума, — сказала Ведогоня. — Хаос нельзя подчинить.
— Уже подчинил, — ответила Морана. — Смотри.
Она махнула рукой, и озеро забурлило. Из воды, поднимаясь, как солнце на рассвете, выходил он. Калиостро. Но не тот старик, которого я знал. Он был молод — лет тридцати, с чёрными волосами и глазами, в которых горели звёзды. На нём не было одежды — только руны, покрывавшие всё тело, светящиеся пульсирующим светом.
— Тарас, — сказал он, и его голос звучал как миллион голосов сразу. — Я ждал тебя.
— Ты изменился, — сказал я.
— Я стал собой. Настоящим. Тем, кем должен был быть всегда.
— Ты стал монстром.
— Монстр — это тот, кто убивает ради власти. Я убиваю ради порядка. Я очищу мир от магии. От колдунов. От тех, кто использует силу во зло.
— Ты — первый из них! — крикнул Яромир. — Ты использовал магию больше всех!
— Чтобы уничтожить её, — спокойно ответил Калиостро. — Лекарство часто бывает горьким.
Он поднял руку, и из его пальцев вырвался луч — белый, ослепительный, уничтожающий. Он ударил в землю рядом с нами, оставляя воронку, из которой шёл пар.
— Последний шанс, — сказал Калиостро. — Отдайте Ключ. И я отпущу вас.
— Не отдадим, — ответил я.
— Тогда умрёте.
Он взмахнул рукой — и монахи Чёрного Круга бросились в атаку.
Глава III. О том, как мы сражались у Чёрного Озера и что стоило победы
Битва была жестокой. Яромир рубился с тремя монахами одновременно, его золотые глаза светились яростью. Ведогоня чертила круги, отбрасывая врагов волнами магии. Злата, хоть и неопытная, держалась стойко — её Беркана расцветала шипастыми розами, которые кололи и жгли. Лиза стояла за моей спиной, читая заклинания из книги — слабые, но достаточные, чтобы отвлечь нападающих.
А я сражался с Моран.
Она была сильна — старше, опытнее, злее. Её кинжал танцевал в воздухе, оставляя чёрные следы, которые жгли, как кислота. Я парировал мечом, уклонялся, чертил руны на ходу.
— Ты не победишь, — шипела она. — Я старше твоего рода. Я знаю заклинания, которые тебе и не снились.
— Знания без сердца — мёртвы, — ответил я, отбивая очередной удар.
— А сердце без знаний — слепо.
Она ударила кинжалом в мою незащищённую сторону. Я не успел уклониться — лезвие вошло в плечо. Боль обожгла, и я вскрикнул, выронив меч.
Морана нависла надо мной, занося кинжал для последнего удара.
— Прощай, Хранитель.
— Нет! — крикнула Лиза.
Она бросилась между мной и Моран, закрывая меня своим телом. Кинжал вошёл ей в грудь.
Мир замер.
Я смотрел, как Лиза падает, как кровь заливает её светлую рубашку, как глаза её закрываются.
— Лиза! — закричал я, хватая её за руку.
Кольцо полыхнуло золотом. Книга раскрылась сама. Посох в моей руке запел.
Я не знал такого заклинания — его не было в книгах, не учили наставники, не шептали руны. Оно родилось во мне, в тот миг, когда я понял, что теряю единственного человека, который полюбил меня не за силу, не за долг, а просто так.
— Встань, — прошептал я. — Вернись.
Из моих рук хлынул свет — не золотой, не белый, а живой, пульсирующий, похожий на утреннюю зарю. Он обвил Лизу, проник в её рану, затянул, залечил.
Она открыла глаза.
— Тарас?
— Жива, — выдохнул я. — Жива.
Морана смотрела на это с ужасом.
— Это невозможно, — прошептала она. — Воскрешение? Только Творцы могли...
— Творцы мертвы, — сказал я, поднимаясь. — А я — жив.
Я поднял меч, и он вспыхнул огнём. Не чёрным, не красным — золотым, чистым, как солнце в полдень.
— Уходи, — сказал я Моране. — Или я убью тебя.
— Убей, — ответила она, и в её голосе была усталость, похожая на смерть. — Калиостро всё равно победит.
Я замахнулся — но не ударил. Вместо этого я коснулся её лба посохом. И увидел её жизнь. Её любовь к Калиостро, её предательство, её боль. И понял: она не враг. Она — жертва.
— Прости, — сказал я. — Я не убиваю тех, кого можно спасти.
Морана рухнула на колени, закрыв лицо руками.
— Что ты со мной сделал?
— Освободил, — ответил я. — Теперь выбирай. Иди с нами — или умирай одна.
Она подняла голову. В её глазах больше не было ненависти — только пустота.
— Я останусь здесь, — сказала она. — С Калиостро. До конца.
— Тогда прощай.
Я развернулся и пошёл к озеру, где Калиостро всё ещё стоял на воде, окружённый светом. Мои спутники — усталые, раненые, но живые — собрались за моей спиной.
— Ты воскресил её, — сказал Калиостро. — Это невозможно. Даже я не могу.
— Ты многого не можешь, — ответил я. — Потому что ты забыл, зачем нужна магия.
— Зачем же?
— Чтобы делать боль меньше. Не чтобы властвовать — чтобы исцелять.
Калиостро замер. В его глазах — глазах, полных звёзд — мелькнуло что-то похожее на сомнение.
— Ты думаешь, я не знаю боли? — спросил он. — Я потерял жену, учеников, самого себя. Я шёл к этой минуте тысячу лет.
— Ты шёл к этой минуте, чтобы уничтожить мир. А я шёл, чтобы спасти его. В этом разница.
— И ты думаешь, что сможешь меня остановить?
— Я знаю, что смогу.
Я шагнул на воду.
Глава IV. О том, как я вошёл в сердце раны и что там увидел
Вода озера была холодной, но не обжигала — она принимала меня, как своего. Я шёл к Калиостро, и с каждым шагом руны на моём теле светились всё ярче. Кольцо пульсировало в такт сердцу, посох вибрировал, книга за пазухой раскрывалась сама, впуская в меня новые знания.
— Остановись, — сказал Калиостро. — Дальше — бездна.
— Моя бездна, — ответил я.
Я шагнул в него.
Не в тело — в суть. Я вошёл в Калиостро, как входят в портал, и оказался внутри его сознания. Там, в глубине, горел Хаос — тот самый, которого я боялся всю жизнь. Но теперь я не боялся. Я знал, что Хаос — это не враг. Это просто энергия. Не злая, не добрая — бесстрастная. И только человек придаёт ей форму.
— Ты не сможешь меня поглотить, — сказал Калиостро. — Я больше тебя. Я старше.
— Старше — да. Больше — нет.
Я протянул руку и коснулся сердца Хаоса. Оно было горячим, как расплавленный металл, и живым, как сердце зверя.
— Исцеляю тебя, — сказал я. — От ненависти. От страха. От одиночества.
Хаос закричал. Но не от боли — от освобождения. Он вырывался из Калиостро, как вода из прорванной плотины. И я направлял его — не в мир, а в себя.
Калиостро падал на колени, его тело старело на глазах. Руны на нём гасли. Звёзды в глазах меркли.
— Что ты делаешь? — прошептал он.
— Беру твою ношу, — ответил я. — Отдыхай.
Он упал в воду — и исчез. Хаос перешёл в меня.
Я стоял на озере, чувствуя, как новая сила — бесконечная, страшная, прекрасная — наполняет каждую клетку. Кольцо на пальце треснуло — и перестало быть просто кольцом, став частью моей плоти. Книга закрылась — навсегда, ибо её знания стали моими. Посох рассыпался в прах — он выполнил своё предназначение.
— Тарас! — крикнула Ведогоня с берега. — Ты... ты стал?
— Стал, — ответил я.
Я поднял руку, и озеро взорвалось. Рана — седьмая, последняя — схлопнулась с громким хлопком, унося с собой остатки тьмы. Небо очистилось, звёзды засияли ярче.
Я шагнул на берег. Мои спутники смотрели на меня с ужасом и восхищением.
— Что теперь? — спросил Яромир.
— Теперь — домой, — ответил я. — Всё кончено.
Эпилог. О том, как закончилась одна история и началась другая
Прошёл год. Я больше не живу в Москве. Лавку закрыл — передал знакомой травнице, которая не задавала лишних вопросов. Живу в Чёрном Пределе, вместе с Ведогоней, Архивариусом, Златой, Яромиром и Лизой.
Да, Лиза осталась. Она не стала колдуньей, но научилась видеть магию, чертить простые руны, чувствовать опасность. Мы с ней... мы вместе. Хаос внутри меня не мешает — я научился управлять им, направлять его в мирное русло. Иногда, по ночам, он просыпается и шепчет: «Ты — мой хозяин. Ты — моя тюрьма. Ты — моё спасение». И я отвечаю: «Тише. Всё хорошо».
Ведогоня больше не командует Кругом — она передала полномочия молодым, а сама занялась тем, что любит: изучает древние рукописи, тренирует учеников, пьёт чай с мятой на крыльце.
Яромир ушёл на север — говорят, там снова начало просыпаться что-то древнее. Но теперь у него есть свой отряд, своё оружие, своя цель.
Злата стала сильной колдуньей. Её Беркана расцветает такими цветами, что даже Архивариус ахает. Говорят, в неё влюблён один молодой маг, но она не спешит — она помнит, что такое быть жертвой, и не хочет быть слабой.
Морана... мы не знаем, что с ней стало. После битвы она исчезла. Может быть, ушла в бездну за Калиостро. Может быть, начала новую жизнь. Я надеюсь на второе.
А я — я стал тем, кем должен был стать. Хранителем. Не просто хранителем Ключа, а хранителем равновесия. Хаос во мне — это не проклятие, это напоминание. О том, что добро и зло — не две стороны монеты, а одна. И задача каждого человека — найти эту середину.
Иногда я выхожу на крыльцо, смотрю на звёзды и вспоминаю. Бабушку. Калиостро. Тех, кто пал, и тех, кто выжил. И благодарю судьбу за то, что она выбрала меня.
— О чём задумался? — спрашивает Лиза, подходя сзади и обнимая.
— О том, как быстро летит время, — отвечаю я.
— Время не летит — оно стоит на месте. Это мы движемся.
— Философ.
— Твой философ.
Целую её в висок. Хаос внутри пульсирует спокойно, ровно — как сердце матери, прижимающей ребёнка.
— Что теперь? — спрашивает она.
— Теперь — жить, — отвечаю я. — Лечить. Учить. Любить.
— И сражаться?
— Если понадобится.
Она улыбается. Мы идём в дом, где за столом уже собрались наши — семья, которую я обрёл не по крови, а по духу.
Архивариус читает лекцию Злате и молодым ученикам. Яромир (который тайно вернулся с севера на день) дразнит Ведогоню, а она смеётся — впервые за долгие годы. Уютно, тепло, светло.
Я сажусь в своё кресло. Книга — та самая, чёрная, с пустыми страницами — лежит на столе. Она больше никогда не откроется. Но мне и не нужно. Всё, что в ней было, теперь во мне.
Кольцо — уже не кольцо, а шрам на пальце — пульсирует в такт моему сердцу. И я знаю, что когда-нибудь, через сотни лет, придёт новый наследник. Возьмёт Ключ, прочитает руны, закроет раны. А может быть, и не закроет — а откроет новые. Это не важно. Важно, что круг жизни не прерывается. Что магия живёт. Что мы — живы.
Вот так закончилась история Волшебного Лекаря, Хранителя Ключа, наследника старой крови. А может быть, и не закончилась — просто перешла в другую фазу.
Как руна Дагаз — рассвет, прорыв, начало нового цикла.
И я смотрю в окно, где встаёт солнце, и думаю: это только начало.
Конец пятой и последней книги.
Конец всего цикла «Чёрный Круг».
Книга Теней
Роман о колдуне, чья магия родилась из отчаяния
Пролог. Смерть, которая не ждёт
В тот час, когда Париж просыпается ещё не окончательно, а предместья Сен-Жермен уже наполняются тяжёлым дыханием надвигающегося дня, я впервые понял, что рождён для того, чтобы касаться незримого. Мне было двадцать два года, и я сидел у постели умирающего старика, которого весь квартал величал не иначе как «безумный герцог» — хотя никакого герцогства у него не было, а безумие его выражалось лишь в привычке шептать по ночам слова на языке, которого не понимали даже самые учёные аббаты.
Смерть не спрашивает разрешения. Она входит в комнату, как заимодавец, которому надоело ждать, — без стука, без приветствия, и садится у изголовья, складывая костлявые руки на коленях. Я видел её в тот вечер. Не как аллегорию — как присутствие, как сгусток тьмы, который сжимался вокруг груди старика с каждым его хрипом. Я видел это не глазами — нет, глаза мои были закрыты, ибо я молился — но тем внутренним зрением, которое открывается лишь в минуты великого отчаяния.
Старик был моим наставником. Не в магии — тогда я ещё не знал этого слова в его истинном значении, — а в жизни. Он научил меня читать, считать, различать благородное происхождение от плебейского по одному лишь изгибу пальцев. Он дал мне кров, когда мать умерла, а отец исчез в долговой яме, из которой не возвращаются. И теперь, когда смерть сжимала его горло своими ледяными пальцами, я чувствовал, что должен сделать хоть что-то — не как сын, не как наследник, а как человек, который не умеет проигрывать.
— Шарль, — прошептал старик, и в его голосе не было страха — была лишь усталость, похожая на мудрость. — В моём сундуке… возьми… там ключ…
Он не договорил. Смерть сомкнула хватку, и я увидел, как её тень проникает в его рот, в ноздри, в глаза — заливает его изнутри, как чернила заливают чистый лист. И в этот миг что-то во мне перевернулось. Не сердце — душа. Или то, что предки называли «колдовским семенем», дремлющим в крови многих поколений, ожидающим лишь часа, когда его польют слезами отчаяния.
Я закричал. Не от боли — от гнева. Я схватил смерть за её невидимую руку и сжал. Сжал так, что кости мои затрещали, а из глаз брызнули искры — настоящие, золотистые, какие бывают только в кузницах, когда железо превращается в сталь. Смерть отшатнулась. На миг — всего лишь на миг — её хватка ослабла, и старик вздохнул. Глубоко, свободно, как вздыхают только что родившиеся дети или те, кого вернули с того света.
— Ты… — прошептал он, глядя на меня глазами, в которых угасал страх. — Ты колдун, Шарль. Настоящий. Как твоя прабабка.
Я не знал тогда, что эта ночь станет началом пути, который приведёт меня в самые глубины магического мира — туда, где руны говорят на языке огня, где ножи режут не плоть, а судьбу, где кольца хранят души умерших, а книги пишутся кровью тех, кто осмелился узнать слишком много. Я не знал, что молодость моя закончилась именно в этот миг — и началась другая жизнь, полная сражений, интриг, женщин и той дикой, пьянящей магии, которая меняет человека больше, чем любые деньги, власть или любовь.
Но старик мой умер всё же. Через три дня, спокойно, во сне, с улыбкой на устах. Смерть вернулась за своим должником, и на этот раз я не стал с ней спорить. Не потому, что не мог — потому, что понял: есть вещи, которые нельзя лечить. Их можно только принять.
Однако перед смертью он успел рассказать мне о сундуке. О ключе. О том, что я должен найти это всё не в его каморке, а в другом месте — в доме на окраине, где он родился и где, по слухам, до сих пор обитает нечто, не принадлежащее миру живых.
Так я отправился на улицу Мёртвых Теней, название которой тогда показалось мне случайностью. Как же я ошибался.
Глава I. Сундук, который помнил всё
Улица Мёртвых Теней находилась в той части Парижа, куда даже сборщики налогов заходили с перекрестием и святой водой. Дома здесь жались друг к другу, как заговорщики на тайной сходке, и их покосившиеся фасады напоминали лица старух, переживших всех своих детей. Дом номер тринадцать — ирония судьбы, не иначе — стоял в самом конце, где фонари уже не горели, потому что даже фонарщики боялись сюда заглядывать после заката.
Ключ, который дал мне умирающий старик, был странным: не из железа, а из какого-то тёмного металла, похожего на обсидиан, но теплого на ощупь, как живая плоть. Он не подходил к дверному замку — в этом я убедился, просидев с полчаса в попытках всунуть его в скважину, которая то появлялась, то исчезала, словно дверь дышала. Но он подошёл к двери, которую я сначала не заметил — маленькой, окованной серебром, находящейся не на первом этаже, как полагается дверям, а на втором, куда вела лестница, которой тоже, казалось, не было минуту назад.
Париж — город масонов, алхимиков, тайных обществ и тех, кто ищет истину на дне перегонного куба. Я знал это и раньше, но лишь теперь почувствовал всей кожей: магия здесь не просто живёт — она дышит стенами, течёт по мостовым, шепчет в уличных фонарях. Дверь открылась без скрипа, без вздоха, без какого-либо намёка на то, что её не открывали, возможно, столетиями. За ней был не коридор — была тишина. Такая густая, что я чуть не задохнулся.
Комната, в которую я попал, оказалась библиотекой. Не той, где книги стоят ровными рядами, дожидаясь читателя, а той, где книги живут своей жизнью: одни парят под потолком, другие свернулись в коконы, третьи — раскрыты на страницах, которые перелистываются сами собой, словно их читает невидимка. В центре этой библиотеки, на возвышении из почерневшего дуба, стоял сундук.
Я узнал его по описанию старика: окованный медью, с крышкой, на которой были вырезаны знаки — не буквы, не руны, а что-то среднее, похожее на трещины в стекле, сквозь которые просачивается свет. Сундук не был заперт — он ждал. Я поднял крышку, и изнутри пахнуло не пылью и тленом, как можно было ожидать, а свежестью — такой, будто этот сундук только что принесли из леса, где утром прошёл дождь.
Внутри лежали три вещи.
Первая — книга. Небольшая, в переплёте из чёрной кожи, с бронзовыми углами и застёжкой, напоминающей коготь хищной птицы. На обложке — ни названия, ни имени автора, только тот же знак, что и на крышке сундука: трещина, сквозь которую струится свет. Когда я взял её в руки, книга дрогнула — словно сердце, которое нащупали пальцы хирурга в первый раз. Я открыл её, и страницы оказались чистыми. Абсолютно. Ни буквы, ни цифры, ни намёка на чернила.
Но я знал — чутьём, тем самым, которое проснулось у постели умирающего, — что книга не пуста. Она просто не хочет показывать себя тому, кто не готов. Она ждёт, когда я докажу, что достоин её тайн.
Вторая вещь — нож. Не кухонный, не охотничий — ритуальный. Лезвие из чёрного металла, на котором при определённом освещении проступали узоры, похожие на вены. Рукоять из моржовой кости — или из чего-то, что очень хотело быть моржовой костью, но на самом деле было костью существа, не встречавшегося в зоологических справочниках. Нож был острым настолько, что, когда я провёл пальцем по лезвию — случайно, конечно, — порез затянулся не за минуту, как положено обычной ране, а за секунду. И на коже остался не шрам, а бледный знак, похожий на тот, что на книге.
Третья вещь — кольцо. Простое, серебряное, без камней. Но когда я надел его на безымянный палец левой руки, оно сжалось — не больно, а властно, как рука отца, который решил, что сын должен остаться на месте и выслушать правду. И в тот же миг я услышал голоса. Не в ушах — в голове. Много голосов. Они говорили на разных языках, но я понимал каждый: французский, латынь, древнегреческий, иврит, ещё какие-то, которых я не мог назвать, но которые звучали внутри меня, как родные.
Кольцо было ключом. Не к двери — к памяти предков. К той самой крови, что текла в моих жилах, смешиваясь с колдовским семенем. Кольцо говорило мне: «Ты не первый. Ты не последний. Но ты можешь стать тем, кем не стал никто из нас».
Я сидел на полу библиотеки, сжимая в руках книгу, нож и кольцо, и чувствовал, как мир вокруг меня меняется. Не стены — они остались прежними, пыльными и тёмными, — а моё восприятие. Я видел теперь не только комнату, но и её тени: те, что лежали на полу неподвижно, и те, что двигались — живые, любопытные, опасные.
— Выходите, — сказал я. Негромко, но твёрдо.
Тени замерли. Потом одна из них отделилась от стены и начала расти, подниматься, складываться в фигуру — не человека, но подобие человека. Существо было соткано из темноты, но в груди его горел огонь: маленький, красный, похожий на уголёк в потухающем камине.
— Ты чувствуешь нас, — сказало существо, и голос его был как шёпот листвы в час, когда ветер меняет направление. — Давно никто не чувствовал. Последний был твой дед.
— У меня не было деда, — ответил я, хотя уже знал, что это неправда.
— Был, — возразила тень. — Он умер, когда твоему отцу было семь. Умер не от старости и не от болезни. Его убили. Как и твою прабабку. Как и многих до них. Ваш род проклят, Шарль дю Лак. Проклят теми, кто боится вашей силы.
Я не удивился, услышав свою фамилию — дю Лак, которую я никогда не использовал, потому что она не приносила мне ничего, кроме насмешек в сиротском приюте. Кольцо, книга, нож — они знали меня лучше, чем я сам.
— Кто вы? — спросил я.
— Мы — стражи. Те, кто были созданы первым колдуном вашего рода, чтобы охранять эти артефакты до прихода достойного. Ты достоин, Шарль. Но достоинство — это не привилегия. Это бремя.
Тень протянула ко мне руку — или то, что заменяло ей руку, — и коснулась моего лба. В тот же миг книга в моих руках раскрылась, и на её чистых страницах начали появляться слова. Не чернила, нет — буквы складывались из света, из того самого золотистого сияния, что вырвалось из меня у постели умирающего старика. Я читал, и каждое слово врезалось в память, как нож в масло, — навсегда, без права забыть.
«Тот, кто владеет Книгой Теней, Ножом Судеб и Кольцом Рода, обретает силу видеть то, что скрыто, и менять то, что неизбежно. Но помни, колдун: каждое твоё действие отзывается в будущем. Каждая жизнь, которую ты спасаешь, требует жертвы. Каждая смерть, которую ты предотвращаешь, порождает три новые. Магия — это не дар. Это торговля. И торговать ты будешь самой дорогой монетой — собой».
Я закрыл книгу. Тень исчезла, растворившись в воздухе, как дым над утренней Сеной. Я остался один в библиотеке, которая теперь казалась не такой уж тёмной и страшной. Скорее — родной. Как будто я вернулся домой после долгого, очень долгого путешествия.
Внизу, на улице, залаяла собака. Кто-то закричал — не от боли, от страха. И я понял: мир не ждёт. Никогда не ждёт. Магия — это не то, что можно откладывать на потом.
Я встал, спрятал книгу во внутренний карман сюртука, нож — за голенище сапога, а кольцо оставил на пальце. Оно было тёплым, почти горячим, и этот жар разливался по всему телу, наполняя его силой, о которой я раньше не смел и мечтать.
— Начинается, — сказал я, обращаясь то ли к теням, то ли к самому себе, то ли к тем, кто будет читать эти строки спустя годы.
И шагнул в ночь.
Глава II. Невеста, которая пахла полынью
Вернувшись в свою каморку на левом берегу Сены, я застал там нежданную гостью. Она сидела на единственном стуле, положив ногу на ногу, и курила папиросу, хотя в моей комнате никогда не пахло табаком — я сам не курил и гостям не позволял. Но этой я позволил. Потому что в её присутствии даже стены начинали дышать иначе, а воздух становился густым, как сироп.
— Вы, должно быть, господин дю Лак, — сказала она, выпуская колечко дыма, которое не рассеялось, а повисло в воздухе, превратившись в подобие короны. — Меня зовут Кларисса де Монфор. И у нас с вами общий враг.
Она была красива той красотой, которая не бросается в глаза сразу, но потом не выходит из головы: тёмные волосы, собранные в высокую причёску, бледная кожа, тонкие, как у гравюры, черты лица, и глаза — зелёные, с золотистыми искрами, которые двигались, словно живые. На шее у неё висел кулон — серебряный глаз, который, как мне показалось, смотрел прямо в душу.