Право на жизнь. До последнего вздоха
- -
- 100%
- +
Из пассажирской двери вышел второй – помоложе, в спортивной шапке, жующий спичку. У него в руках была двустволка-обрез.
– Смотри, Семёныч, – лениво протянул второй. – Воин. Рэмбо комнатный.
– Опусти ствол, пацан, – спокойно сказал бородатый. – Если бы мы хотели вас грохнуть, мы бы даже не останавливались. Просто переехали бы.
Валера колебался. Его «героический» сценарий трещал по швам. Перед ним стояли не перепуганные обыватели и не тупые зомби. Перед ним стояли хищники. Реальные мужики, которые, похоже, к этому дерьму готовились всю жизнь.
– Куда путь держите? – спросил Семёныч, опуская автомат стволом вниз, показывая, что не видит в Валере угрозы. Это задело Валеру сильнее, чем если бы в него выстрелили. Его просто не воспринимали всерьез.
– В Орловку, – хрипло ответил Валера, не опуская оружия.
– В Орловку? – мужик присвистнул. – В самое пекло? Смело. Или тупо.
– Там моя семья.
– Похвально. А девка с тобой?
Валера кивнул. Вика медленно поднялась из травы, держа руку в кармане, сжимая нож.
– Мы тоже в ту сторону, – сказал второй, выплевывая спичку. – К блокпосту. Бензин есть, места есть. Но за так не повезём.
– У нас ничего нет, – отрезал Валера.
– Руки есть, – сказал Семёныч. – И глаза. Мы двое суток за рулём, сменщика нет. Нам нужен кто-то, кто будет пялиться в окна и орать, если увидит тварей, пока мы кимарнем по очереди. И кто поможет тачку толкать, если сядем. Идёт?
Валера посмотрел на Вику. 80 километров пешком – это три дня риска, холода и ночевок в лесу. Машина – это два часа.
Но сесть в машину к этим двоим – значит отдать контроль. Перестать быть главным. Стать просто «пассажиром».
– Валер… – тихо сказала Вика. – Давай поедем. Я больше не могу идти.
Её голос решил всё.
Валера медленно опустил ружье.
– Без фокусов, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Если что – я выстрелю в затылок водителю.
Семёныч громко, раскатисто расхохотался.
– Замётано, киллер. Садись назад. И девочку не забудь.
Внутри УАЗа пахло соляркой, дешёвым табаком и потом. Валера и Вика втиснулись на заднее сиденье, заваленное какими-то мешками и ящиками.
Машина рванула с места, вжимая их в спинки.
Валера сидел, сжимая ружье между коленями, и сверлил взглядом широкую спину водителя. Он ехал к цели, да. Но чувство победы почему-то исчезло.
Рядом с этими «волками» он снова почувствовал себя щенком.
Дорога пролетела в напряженном, липком тумане.
Внутри УАЗа пахло несвежими носками, дешевым табаком «Ява» и старым железом. Валера сидел сзади, зажатый между ящиками с инструментами и Викой. Семёныч – бородатый водитель – вел машину уверенно, нагло, объезжая брошенные легковушки прямо по обочине, подминая кусты кенгурятником.
Второй, которого звали Колян – тощий, с бегающими глазами, – сидел вполоборота и всю дорогу пялился на Вику.
– А ничё у тебя подруга, – скалился он, почесывая щетину. – Молчаливая. Люблю таких. Не то что моя бывшая – та, сука, рот не закрывала.
Валера сжимал ружьё так, что пальцы немели. Ему хотелось ударить Коляна прикладом в зубы, но он молчал. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, которого взрослые дяди пустили покататься. Вся его «крутизна», накопленная в доме с фотографиями, испарилась. Здесь, в этой железной коробке, главными были они – волки с автоматами. А он – просто пассажир с игрушечным пистолетом в кармане.
– Долго ещё? – хрипло спросил Валера, стараясь не смотреть на ухмылку Коляна.
– Почти приехали, – буркнул Семёныч, сворачивая с трассы на просёлок. – Там пост впереди, объедем огородами. Высадим вас у промзоны, дальше сами ножками.
Машина подпрыгнула на кочке и остановилась у глухого бетонного забора. Вокруг – ни души. Только ржавые гаражи и ветер, гоняющий мусор.
– Приехали, – Семёныч заглушил мотор. – Конечная.
Они вышли из машины. Ноги гудели от тряски. Валера потянулся за рюкзаком, который кинул в багажник, но Колян оказался быстрее.
Он захлопнул заднюю дверь прямо перед носом Валеры.
– Э, ты чего? – Валера опешил.
В этот момент Семёныч, обойдя машину, вдруг резко, профессионально схвил Вику за локоть и рванул на себя.
– Ай! – вскрикнула она.
– Тихо, кукла, – пробасил бородач, прижимая её спиной к своему широкому животу. Одной рукой он держал её, а второй небрежно положил ладонь на рукоять ножа на поясе.
Валера вскинул ружье, но Колян уже направил на него свой обрез. Два чёрных дула смотрели Валере прямо в грудь.
– Спокойно, Рэмбо, – лениво сказал Колян. – Не дёргайся, а то дырку сделаю.
Валера замер. Мир сузился до этих двух стволов.
– Что вам надо? – голос сорвался на визг. – Мы же договорились!
– Договорились мы вас довезти, – усмехнулся Семёныч. – Довезли? Довезли. А плата за проезд – снаряга. И девка.
– Что?..
– Ты оглох, пацан? – рявкнул Колян. – Ствол на землю. Рюкзак в машину. И вали отсюда, пока мы добрые. А подруга твоя с нами покатается. Нам скучно, а она молодая, тёплая…
Вика забилась в руках гиганта, пытаясь ударить его пяткой.
– Пусти! Валера!
– Не рыпайся! – Семёныч встряхнул её как куклу. – Пацан, я считаю до трёх. Или валишь, или я ломаю ей руку. Раз!
Валера посмотрел на Вику. В её глазах плескался животный ужас.
– Два! – крикнул Семёныч.
– Хорошо! – заорал Валера, поднимая руки. – Хорошо! Я ухожу! Только не трогайте её!
– Валера, нет! – закричала Вика.
– Заткнись! – Валера медленно, демонстративно положил ружье на землю. Снял с плеч рюкзак.
Колян ухмыльнулся, не опуская обреза.
– Во, правильный базар. Сразу видно – умный пацан. Жить хочет.
Валера медленно подошёл к открытой двери водителя и закинул рюкзак на сиденье.
– Всё, – он показал пустые руки. – Я ухожу.
Колян кивнул Семёнычу, и тот потащил упирающуюся Вику к задней двери.
– Давай, сопля, – бросил Колян, залезая на водительское место. – Удачи в личной жизни. Вали к мамочке.
Валера стоял у открытой двери. Семёныч уже почти затолкал Вику в салон.
И тут их взгляды встретились.
Взгляд Вики. Полный отчаяния, боли и немого вопроса: «Ты правда меня бросишь?»
И в этом взгляде было что-то ещё. Она чуть заметно кивнула на свой карман.
Валера увидел это движение. Время словно замедлилось. Он видел, как Колян поворачивает ключ в замке зажигания. Видел, как рука Вики скользнула в карман оранжевой куртки.
«Сейчас или никогда».
Валера сунул руку под куртку.
Пальцы нащупали холодную рукоять «Макарова».
Колян, заметив движение периферийным зрением, начал поворачивать голову:
– Э, ты чё удум…
Договорить он не успел.
Валера выдернул пистолет. Руки ходили ходуном, прицелиться было невозможно. Он просто направил ствол в салон, в сторону водителя, и нажал на спуск.
Бах! Бах! Бах! Бах!
Грохот в замкнутом пространстве кабины был чудовищным.
Стекло брызнуло осколками. Коляна отшвырнуло на пассажирское сиденье, его грудь превратилась в кровавое месиво. Он даже не успел поднять обрез.
Семёныч, услышав выстрелы, на секунду ослабил хватку, оборачиваясь. Этой секунды Вике хватило.
Её рука с ножом взлетела и с силой, со всей ненавистью, опустилась вниз.
Лезвие вошло бородачу в бедро, по самую рукоять.
– А-а-а-а! Сука! – взревел он, выпуская Вику и хватаясь за ногу.
Вика отпрыгнула в сторону, падая в грязь. Семёныч, рыча, потянулся к автомату, висевшему на плече.
Валера уже не соображал. В голове звенел набат. Он перевёл ствол на огромную фигуру Семёныча.
– Н-н-нет! – заорал Валера.
Он жал на курок снова и снова.
Бах! Бах! Бах! Щелк. Щелк. Щелк.
Семёныч дернулся раз, другой, и грузно, как подкошенный дуб, рухнул на спину, раскинув руки. Автомат звякнул об асфальт.
Наступила тишина.
Только звон в ушах. Тонкий, противный писк.
Валера стоял, продолжая нажимать на спуск пустого пистолета. Щелк. Щелк.
Он смотрел на тела. Секунду назад это были «волки», хозяева жизни. Теперь это были просто куски мяса в грязи.
Их кровь была такой же красной. Они умерли так же быстро.
Его унизили. Его почти сломали. Но он… он убил их.
Пистолет выпал из ослабевших пальцев.
Колени подогнулись. Земля качнулась.
– Валера!
Вика подлетела к нему, сбивая с ног. Она выхватила пистолет, отшвырнула его подальше, будто он был ядовитой змеёй, и вцепилась в Валеру.
– Валера! Валера, ты живой?!
Он не отвечал. Он смотрел сквозь неё. Перед глазами стояло лицо Коляна, разлетающееся от пуль.
– Эй! – Вика, плача, схватила его лицо ладонями, пачкая его щеки грязью и чужой кровью. Она трясла его, как тряпичную куклу. – Посмотри на меня! Валера! Мы живы! Ты слышишь?! Мы живы!
Он моргнул. Взгляд сфокусировался.
Зелёные глаза. Слёзы, прокладывающие дорожки по чумазому лицу. Живая.
Оцепенение треснуло.
Он вдруг судорожно вздохнул, будто вынырнул с глубины. Руки сами потянулись к ней, хватая за плечи, за шею, притягивая к себе.
В этом не было романтики. Это был голод выживших.
Их губы встретились резко, больно, со вкусом соли, железа и пыли.
Он целовал её так, словно хотел вдохнуть в неё жизнь или забрать её страх себе. А она отвечала так же яростно, вжимаясь в него всем телом, пытаясь раствориться, забыть этот ад, стать с ним одним целым.
Они целовались, сидя в грязи рядом с двумя трупами, и не могли оторваться. Слёзы Вики текли по их лицам, смешиваясь, и Валера уже не понимал, кто из них плачет.
Мир вокруг перестал существовать. Не было ни зомби, ни бандитов, ни холода. Только тепло её губ и бешеное биение её сердца, которое отдавалось у него в грудной клетке.
Спустя вечность они оторвались друг от друга. Дыхание было сорванным, губы горели.
Валера откинулся назад, опираясь на локти, и посмотрел на неё. Вика сидела на нём верхом, растрёпанная, в грязной куртке, с размазанной тушью, но в этот момент она показалась ему самым красивым существом во вселенной.
И тут нервный смешок вырвался у него из груди.
– Мы… мы их сделали, – прохрипел он.
Вика шмыгнула носом и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла кривой, дрожащей, но настоящей.
– Ты их сделал.
Она сползла с него на землю и протянула руку.
– Вставай. Земля холодная.
Они поднялись, держась друг за друга, как пьяные. Ноги всё ещё дрожали, но страх ушёл, оставив место злой, весёлой решимости.
Валера окинул взглядом побоище.
– Тачка наша, – констатировал он, поднимая свой пистолет и вытирая его об штаны. – Снаряга их – тоже наша. Автомат заберём.
– И куртки, – добавила Вика, глядя на Семёныча. – У него ботинки хорошие. Твоего размера.
Валера посмотрел на неё с уважением.
– Ты становишься мародёром, Вика.
– Я становлюсь выжившей, Валера.
Глава 4 Пустая комната.
Они переглянулись и, не сговариваясь, крепко обнялись ещё раз. Теперь спокойно. Уверенно.
Впереди виднелись очертания города. Дым поднимался над крышами.
Они были готовы.
Ветер бил в лицо через разбитое лобовое стекло, холодный и злой.
Валера выбил остатки триплекса прикладом, но это мало помогало. На скорости даже в шестьдесят километров в час салон УАЗа превращался в аэродинамическую трубу.
– Пересядь назад, – крикнул он, перекрикивая шум ветра и рев мотора. – За моим сиденьем не так дует.
Вика сидела на пассажирском, укрывшись куском найденной в багажнике строительной плёнки. Плёнка хлопала на ветру, как порванный парус.
– Да ладно, и так нормально! – отозвалась она, стуча зубами.
– Мы скоро приедем. Потерпи.
Город встретил их не приветственным гулом, а тишиной могильника.
Доехав до главного перекрестка, за два квартала до дома, Валера вынужден был остановиться. Дальше дороги не было. Асфальт исчез под нагромождением металла: брошенные автобусы, сгоревшие легковушки, мусорные баки – всё это образовало уродливую баррикаду.
– Дальше пешком, – Валера заглушил мотор.
Он выскочил из машины, на ходу поправляя рюкзак. Его движения были дёргаными, лихорадочными. Он был уже не здесь, на улице, полной опасностей. Он был там, в квартире на пятом этаже.
– Валера, не спеши, – попросила Вика, с трудом поспевая за ним.
Она сжала в кармане рукоятку пистолета. Того самого, который она незаметно стащила у убитого Семёныча. Валера бы не разрешил – он считал, что оружие детям не игрушка, но Вика знала: теперь игрушек нет.
Они обошли детскую площадку. Качели скрипели на ветру. Пустота.
Валера шёл, улыбаясь. Это была страшная улыбка – улыбка человека, который придумал себе реальность и отказывается видеть правду.
– Сейчас, – бормотал он. – Мама наверняка суп сварила. Борщ. С чесноком. Мелкий в приставку играет…
Вика молчала. Она смотрела на выбитые окна первых этажей, на следы копоти на стенах. Она понимала: чудес не будет. С чего бы им быть? Они прошли через ад, встретили всего двух живых людей – и те оказались ублюдками. Каков шанс, что в центре мёртвого города одна-единственная семья сидит и пьёт чай?
Но она молчала. Разрушать его надежду сейчас было бы жестоко. Реальность сделает это сама.
Подъезд. Домофон не работал, дверь была подпёрта кирпичом.
Валера бросил её руку и рванул вверх по лестнице.
– Валера! Подожди! – крикнула она, но эхо её голоса утонуло в топоте его ботинок.
Он летел через две ступеньки. Второй этаж. Третий. Четвёртый. Пятый.
Сердце колотилось в горле, но не от бега, а от предвкушения.
Дверь была закрыта.
Валера замер перед знакомой обивкой из дерматина. Он потянул ручку. Заперто.
– Я же говорил! – он обернулся к подоспевшей, задыхающейся Вике. Глаза его блестели лихорадочным блеском. – Заперлись! Значит, внутри! Мам! Пап! Это я, Валера!
Он постучал.
Тишина.
– Спят, наверное. Или боятся, – он постучал громче, потом начал колотить кулаком. – Мама! Открывай! Свои!
Ни звука. Ни шороха.
Валера отступил на шаг назад. Лицо его исказилось.
– Замок заело… Точно, заело.
Он разбежался и с силой ударил плечом в дверь. Старый советский замок хрустнул, косяк треснул, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Валера по инерции влетел внутрь, едва удержавшись на ногах.
Квартира встретила их запахом. Не борща и не уюта. Пахло затхлостью, грязью и чем-то сладковатым, тяжёлым.
Это был не тот дом, который он помнил.
В прихожей валялась обувь, но не аккуратно расставленная, а разбросанная. На полу – комья засохшей грязи, следы чужих ботинок. Вешалка сорвана. Зеркало разбито, осколки хрустели под ногами.
– Мам? – голос Валеры дрогнул, став тонким, детским.
Он пошёл по комнатам, не доставая оружия. Он был слеп. Он не хотел видеть разгром, он искал лица.
Вика шла следом, держа руку в кармане на предохранителе пистолета. Ей было страшно. Эта квартира выглядела не как убежище, а как место преступления.
Кухня – пуста. Гостиная – перевёрнута, диван разрезан, из него торчал поролон. Родительская спальня – пуста, матрас сброшен на пол.
Осталась одна комната. Его.
Дверь была приоткрыта. Валера всегда запирал её, когда уезжал, чтобы младший брат не брал его вещи.
Вика оказалась ближе. Пока Валера растерянно оглядывал разгромленную спальню родителей, она подошла к его комнате и толкнула дверь.
Взгляд выхватил картину мгновенно.
Вика вздрогнула, будто её ударили током, и резко захлопнула дверь, прижавшись к ней спиной. Её лицо побелело.
– Вика? – Валера подошёл к ней. В его глазах ещё теплился уголёк безумной надежды. – Они там? Спрятались, да?
– Валера, не надо… – прошептала она, мотая головой. Губы её тряслись. – Там никого нет.
– Как нет? – он нахмурился, пытаясь отодвинуть её. – Пусти.
– Валера, пойдём отсюда! – вдруг закричала она, упираясь руками в косяки. – Пожалуйста! Они ушли! Они в городе! Не ходи туда!
– Пусти! – он отшвырнул её в сторону одним резким, грубым движением.
Вика отлетела к стене.
Валера распахнул дверь.
Шаг.
Второй.
Он замер.
На полу, на его любимом ковре с красным узором, лежали три тела.
Отец. Мама. И младший брат, Артёмка.
Они не были зомби. Они не превратились. Их лица не были серыми от вируса.
Они были расстреляны.
Отец лежал ближе к двери, словно пытался закрыть собой остальных. Мать обнимала Артёма в углу, у кровати.
Стены, увешанные плакатами игр и полками с его кубками, были испещрены пулевыми отверстиями. Кто-то пришёл сюда не грабить. Кто-то пришёл убивать.
Валера смотрел на это. Он видел знакомую футболку брата, теперь пропитанную бурым. Видел очки отца, лежащие отдельно, с треснувшим стеклом.
1… 2… 3…
Три секунды тишины, в которой рухнул его мир.
Он не закричал.
Он просто медленно, очень тихо закрыл дверь. Щёлкнул язычок замка.
Валера развернулся и пошёл к выходу. Его лицо превратилось в маску – застывшую, восковую. Он прошёл мимо Вики, даже не взглянув на неё, вышел на лестничную клетку и сел на бетонную ступеньку.
Достал пачку сигарет. Руки не дрожали – они были деревянными. Чиркнул зажигалкой.
Дым. Едкий, сизый дым поплыл по подъезду.
Вика вышла следом. Она села рядом, на ступеньку ниже. Ей хотелось что-то сказать, но слова застревали в горле.
Она ненавидела дым.
Воспоминание вспыхнуло ярко: отец на балконе, открытая дверь, сизая пелена, ползущая в зал, кашель, запах, въедающийся в шторы. Она всегда убегала от этого запаха.
Но сейчас она сидела и дышала им.
Валера курил, глядя в стену перед собой. По его щекам текли слёзы.
Это были страшные слёзы. Тихие. Беззвучные. Слёзы человека, который умер внутри, но тело его забыло предупредить об этом. Он не всхлипывал, не морщился. Просто вода текла из глаз, капая на грязные колени, на автомат, лежащий рядом.
Вика осторожно обняла его, положив голову ему на плечо.
Он не отреагировал. Он был каменным изваянием.
Докурив до фильтра, он отшвырнул бычок и тут же, трясущимися пальцами, вытащил вторую сигарету.
Запах стал невыносимым. Горло Вики сжало спазмом.
– Не кури, пожалуйста… – тихо попросила она, закашлявшись. – Я не могу… этот запах…
Валера даже не повернул головы. Щёлкнула зажигалка. Он сделал глубокую затяжку, выпуская густое облако дыма прямо перед собой.
Ему было всё равно. Ему было плевать на её нелюбовь к дыму, на её присутствие, на весь этот мир.
Вика поняла, что сейчас она ему не поможет. Ему нужно было побыть одному со своим горем и этим ядовитым дымом.
Она встала, отряхнула штаны и тихо пошла назад.
В квартиру.
В склеп, где лежала его прошлая жизнь.
Ей нужно было понять, что здесь произошло. Кто это сделал. И, может быть, найти что-то, что заставит Валеру жить дальше.
Вика вернулась в квартиру не потому, что хотела что-то найти. Ей нужно было сбежать от дыма и от молчаливой спины Валеры, которая пугала её больше, чем трупы в комнате.
В квартире стояла тишина – густая, звенящая, пахнущая железом и остывающим мясом.
Вика заставила себя зайти в ту самую комнату.
Она старалась не смотреть на пол. Не смотреть на красные узоры ковра, ставшие черными. Не смотреть на неестественно вывернутую руку женщины, которая до последнего прижимала к себе ребенка.
Вика подошла к шкафу.
Ее движения были механическими, кукольными.
«Валере нужна куртка. На улице холодно. Его куртка грязная и тонкая. Нужна куртка».
Она открыла створку. Вещи висели аккуратно, пахли лавандовым саше – запах из прошлой жизни, который теперь казался кощунством. Она сняла с вешалки отцовский пуховик. Темно-синий, добротный, большой.
Потом взгляд упал на полку.
Среди кубков и статуэток стояла рамка. Стекло треснуло, но фотография уцелела. Валера – совсем юный, улыбающийся, с какой-то дурацкой грамотой в руках. А рядом – отец и мать. Гордые. Живые.
Вика вытащила фото из рамки, сунула в карман.
Больше здесь брать было нечего. Жизнь ушла отсюда.
Она вышла в подъезд, прижимая к груди чужой пуховик.
Дым стоял в воздухе плотной сизой пеленой.
Валера сидел там же. Он не шевелился.
Вика сделала шаг и замерла. Пуховик выпал из её рук на грязный бетон.
Валера больше не курил.
Сигарета дотлела до фильтра и жгла ему пальцы, но он этого не чувствовал.
В его правой руке был пистолет.
Он не целился в кого-то невидимого. Он не держал его на коленях.
Он медленно, с пугающим спокойствием поднимал ствол к своему виску.
Его лицо было абсолютно расслабленным. В нем не было ни страха, ни решимости, ни боли. Это было лицо человека, который уже всё решил. Человека, который досмотрел фильм до конца и теперь просто тянется к кнопке «Выкл», потому что дальше – только титры и темнота.
Его губы беззвучно шевелились. Он прощался. Не с ней. С ними.
– Нет… – выдохнула Вика. Воздух застрял в горле.
Ствол коснулся кожи. Валера прикрыл глаза. Его палец побелел на спусковом крючке.
Мир сузился до этого миллиметра металла, отделяющего боёк от капсюля.
Вика не закричала. Крик отнял бы время.
Она прыгнула.
Бросилась на него всем телом, вцепляясь в руку с оружием.
– НЕТ!
Выстрела не последовало. Валера был настолько слаб, настолько пуст, что даже не сопротивлялся. Его рука безвольно дернулась, пистолет с грохотом ударился о ступеньки и отлетел к перилам.
Валера открыл глаза.
В них была такая бездонная, черная пустота, что Вике стало страшно физически. Он смотрел на неё, но не видел. Он был разочарован. Его не спасли – ему помешали.
– Зачем? – спросил он. Тихо. Голосом мертвеца. – Зачем, Вика? Их нет. И меня нет.
Он потянулся к пистолету. Медленно, лениво, как во сне.
Ярость вспыхнула в Вике мгновенно. Горячая, злая, спасительная ярость.
Она схватила его за воротник куртки и с размаху ударила по лицу.
Хлесткий звук пощечины эхом разлетелся по подъезду.
Голова Валеры мотнулась.
– Не смей! – зашипела она, наклоняясь к его лицу. – Не смей, слышишь?!
Он моргнул, глядя на неё с тупым непониманием.
– Мне больно, Вика… – прошептал он, и его губы задрожали. – Мне некуда идти. Я их не спас. Я никого не спас. Я просто… я хочу к ним.
Он снова потянулся к оружию, как ребенок тянется к любимой игрушке.
Вика ударила его снова. Сильнее. Кулаком в грудь.
– А я?! – заорала она, срываясь на визг. Слёзы брызнули из глаз, но она не отпускала его воротник. – А как же я, Валера?! Ты обещал!
Она трясла его, вжимая в бетонную стену.
– Ты сказал: «Я не брошу»! Ты слово дал! Ты мужик или кто?! Ты вытащил меня из той церкви, ты тащил меня через лес, ты убил ради меня… Чтобы что?! Чтобы бросить меня здесь одну, в этом подъезде, с твоими мертвыми родителями?!
Она рыдала, колотя его кулаками по плечам, по груди.
– Ты хочешь сдохнуть? Давай! Валяй! – она оттолкнула его и ткнула пальцем в сторону пистолета. – Бери ствол! Стреляйся! Но знай: как только ты упадешь, я лягу рядом. Я не пойду одна. Я не смогу. Ты убьешь не себя, Валера. Ты убьешь нас обоих. Прямо сейчас.
Она задыхалась, глядя ему в глаза.
– Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я сдохла здесь, рядом с тобой, в луже твоей крови?
Слова падали, как камни. Тяжелые. Больные.
Валера смотрел на неё. Остекленевший взгляд начал таять. Сквозь маску безразличия проступила боль. Живая, человеческая боль. Он посмотрел на пистолет. Потом на Вику – растрепанную, красную от крика, с безумными глазами.
Он вспомнил её в церкви. На балконе.
Он понял, что она не врет. Если он нажмет на курок – она следующая.
Он не мог этого допустить. Он мог убить себя, но убить её… нет.
Плечи Валеры опустились. Он ссутулился, словно из него вытащили стальной стержень, на котором он держался все эти дни.
– Я не могу… – прохрипел он и закрыл лицо грязными ладонями. – Я не могу больше, Вика. Я пустой. У меня ничего не осталось.
Он заплакал. Не так, как раньше – тихо и скупо. Он завыл. Глухо, в ладони, сжавшись в комок на грязных ступенях. Это был вой зверя, попавшего в капкан. Вой ребенка, потерявшего маму в толпе.
Тишину, в которой тонул подъезд, разорвал звук.
Он донесся с улицы, приглушенный бетонными стенами, но от этого не менее страшный.
Это был не человеческий крик. И не лай собак.
Это был визг. Высокий, вибрирующий, переходящий в скрежет – будто кто-то водил гвоздем по стеклу, только в сто раз громче. Звук, от которого сводило зубы и дыбом вставали волосы на затылке.
За ним последовал топот. Быстрый, хаотичный шлепок десятков босых ног по асфальту.
– Они здесь… – прошептала Вика, и её глаза расширились.
Валера даже не вздрогнул. Он продолжал сидеть, раскачиваясь, глядя в одну точку. Для него этот визг ничего не значил. В его мире, который сжался до размеров красного ковра в детской комнате, больше не было опасности. Хуже уже случиться не могло.