Право на жизнь. До последнего вздоха

Валера замер на пороге, любуясь ею. «Ангел, – подумал он. – Самый настоящий ангел».

Он тихонько подошёл к дивану и аккуратно положил серый комок ей под руку.

Кошка тут же начала моститься, перебирая лапками и мурча.

Вика поморщилась от щекотки, открыла один глаз.

Сначала она не поняла. Потом её взгляд сфокусировался.

– Ой… – выдохнула она, и лицо её озарилось такой детской, чистой радостью, какой Валера не видел уже целую вечность. – Какая милота!

Она подхватила кошку, прижимая к лицу.

– Ты где её нашёл?

– В бане была, – улыбнулся Валера, чувствуя, как тепло разливается в груди от её улыбки. – Чуть не пристрелил с перепугу. Думал, монстр.

– Монстр? – хихикнула Вика. – Это же чудо!

Она вскочила с дивана.

– Ой ты моя сладкая, совсем одна, ты, наверное, голодная…

Она метнулась к столу, вскрыла банку свиной тушёнки. Жирное мясо шлёпнулось в блюдце.

– Вика, это наш НЗ… – начал было Валера, но осёкся. Глядя на то, как кошка жадно, давясь, глотает куски, ему стало стыдно за свою жадность.

– Пусть ест, – твёрдо сказала Вика, наливая воду в крышку от банки. – Мы найдём ещё.

Валера вернулся с охапкой дров, с грохотом свалил их у камина. Снял куртку, чувствуя, как дом наполняется жизнью. Теперь их было трое.

– Как назовём? – спросил он, вешая куртку на крючок.

Вика задумчиво почесала кошку за ухом.

– Муся?

– Ну нет, – поморщился Валера. – Какая Муся? Банальщина. Давай что-то тематическое.

Он посмотрел на Вику, в глазах заплясали весёлые искорки.

– Давай… Банька? Ты же любишь баню. И нашёл я её там.

Вика рассмеялась – звонко, легко.

– Банька… А что, звучит.

Она подняла кошку и посмотрела ей в глаза.

– Слышишь? Ты теперь Банька. Или Банечка.

– Банечка, – повторил Валера, и это слово прозвучало как первое слово в новой главе их жизни.

Прошла неделя.

Странная, почти сюрреалистичная неделя, за которую они успели постареть на жизнь и помолодеть обратно до состояния беззаботных детей. Дом перестал быть чужим. Он оброс их вещами, запахами и привычками.

На кухне теперь царила эклектика апокалипсиса. Валера варварски, но эффективно врезал найденную в сарае газовую варочную панель прямо поверх дорогой индукционной плиты. Шланги тянулись к баллону, стоящему прямо на кафельном полу, столешница была грубо пропилена лобзиком, но зато теперь у них был огонь.

Вика стояла у плиты, помешивая что-то на сковороде. Банька – пушистый серый ураган – носилась по первому этажу, охотясь на невидимых мышей и периодически с заносом врезаясь в ножки стульев.

Снаружи, во дворе, Валера вгрызался в землю.

Он искал водопровод. Лопата с хрустом входила в подмёрзшую почву. Это была тяжёлая, монотонная работа, но она давала цель. Он хотел добраться до трубы, врезаться в неё до распределительного узла, чтобы, если повезёт, получить воду самотёком или хотя бы ручным насосом.

Жизнь кипела. В этом замкнутом мирке, огороженном высоким забором, всё было прекрасно. Исключением было лишь одиночество. Оно висело где-то на периферии сознания, как туча на горизонте. Они были вдвоём, но абсолютно одни во всей вселенной. Ни друзей, ни гостей, ни звонков. Но пока эйфория от того, что они живы, сыты и в тепле, заглушала этот тихий голос тоски.

Валера воткнул лопату в землю, вытер пот со лба, оставляя грязный развод, и пошёл к дому.

Тёплый воздух прихожей обнял его сразу, как только он переступил порог. Пахло едой. Не просто едой – пахло Домом.

– Ох… – выдохнул он, стягивая куртку и сбрасывая грязные ботинки. Пальцы закоченели и плохо слушались. – Холодно. Я весь замёрз, земля ледяная, как камень.

Вика обернулась от плиты. На ней был смешной фартук, найденный в шкафу, – с какими-то гусями.

– Иди руки мой и садись, я почти всё, – её голос был мягким, успокаивающим. Голос жены, встречающей мужа с завода, а не напарницы по выживанию.

Валера подошёл к умывальнику. Это было их инженерное чудо: пятилитровая пластиковая бутылка с обрезанным дном, перевёрнутая и закреплённая над раковиной. Он приоткрутил крышку, и тонкая струйка ледяной воды смыла грязь с рук.

Когда он сел за стол, Вика поставила перед ним тарелку.

Мясо по-французски.

Картошка, мясо, лук и, главное, шапка из расплавленного сыра и майонеза. Золотистая, шкворчащая корочка.

Валера замер. Аромат ударил в нос, и его отбросило назад, в прошлое. Он вспомнил, как прибегал со школы, бросал рюкзак в угол, а мама доставала из духовки противень именно с этим блюдом. Это был запах безопасности.

Он ел жадно, обжигаясь, уплетая за обе щеки. Вика сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на него с улыбкой.

– Вкусно?

– Божественно, – промычал Валера с набитым ртом. – Ты гений, Вик. Реально гений.

Доев последний кусочек и вытерев тарелку хлебом, он вдруг хлопнул себя по лбу.

– Ой, я забыл! Ща!

Он резко встал, чуть не опрокинув стул, и убежал в коридор, где лежали их «рейдовые» рюкзаки. Послышалась возня, звук молнии.

Валера вернулся в гостиную, торжествующе держа в руках чёрный предмет.

Это была портативная колонка-бумбокс. Старая модель, ещё с дисководом и антенной, которую он нашёл, когда разбирал хлам в гараже.

– Ого, – удивилась Вика. – Она рабочая?

– Да! Там батарейки были внутри, окислились немного, но я почистил контакты, – глаза Валеры горели мальчишеским азартом. – И я нашёл диск. В бардачке той машины, на которой мы приехали. Там был не только шансон.

Он поставил колонку на стол, сдул с неё пыль и нажал кнопку открытия лотка. Вставил поцарапанный CD-диск.

Зажужжал привод. Считывание. Секунда тишины.

А потом комнату взорвал гитарный рифф.

Резкий, дерзкий, до боли знакомый.

– «Звери»! – взвизгнула Вика, вскакивая со стула. – Это же «Звери»!

Валера крутанул ручку громкости вправо.

«Больше нечего ловить, всё, что надо, я поймал…» – голос Ромы Зверя ворвался в их убежище, заставляя вибрировать стёкла в серванте.

– Танцуй! – крикнул Валера, протягивая ей руку.

«Надо сразу уходить, чтоб никто не привыкал…»

Они не умели танцевать. Но сейчас это было неважно. Валера начал прыгать, как на рок-концерте, тряся головой. Вика захохотала и подхватила ритм.

«Ярко-жёлтые очки, два сердечка на брелке…»

Они орали, перекрикивая колонку. Банька, ошалев от такого шума, взлетела на спинку дивана и смотрела на своих хозяев с ужасом и осуждением, но они её не видели.

«РАЙОНЫ, КВАРТАЛЫ, ЖИЛЫЕ МАССИВЫ!» – заорал Валера, схватив со стола ложку вместо микрофона и тыча ею в сторону Вики.

«Я УХОЖУ, УХОЖУ КРАСИВО!» – подхватила Вика, кружась по кухне так, что фартук с гусями раздувался, как бальное платье.

В этих строчках была их правда. Их новая правда.

Районы и кварталы – те, мёртвые, серые, полные тварей – остались позади. Они ушли. Они вырвались. Они ушли красиво – на угнанной тачке, с оружием, выжив там, где другие легли в землю.

«У тебя всё будет класс, будут ближе облака…»

Валера схватил Вику за талию и закружил. Она смеялась, откидывая голову назад, и её волосы хлестали его по лицу, но это было приятно.

– Я хочу как в первый раз! – орал он ей в лицо.

– И поэтому пока! – отвечала она, глядя ему прямо в глаза.

Они прыгали, топали пятками по дорогому паркету, сбрасывая с себя напряжение этой недели, напряжение всей жизни.

«РАЙОНЫ, КВАРТАЛЫ, ЖИЛЫЕ МАССИВЫ!»

Валера запрыгнул на диван, прямо в грязных носках.

– Я УХОЖУ! – он вскинул руки к потолку, словно прощаясь со всем миром. – УХОЖУ КРАСИВО!

Вика схватила Баньку (кошка мяукнула, но не вырвалась) и начала танцевать с ней вальс, пока гитарное соло рвало тишину дома.

«Вот и всё, никто не ждёт, и никто не в дураках…»

Музыка гремела, отражаясь от стен. Они были мокрыми от пота, запыхавшимися, счастливыми до боли в груди. В этот момент, под старый хит из прошлой жизни, они праздновали свою победу.

«Кто-то любит, кто-то врёт… И летает в облаках…»

Песня заканчивалась. Последние аккорды.

– РАЙОНЫ! КВАРТАЛЫ! – из последних сил прохрипел Валера, падая на диван рядом с Викой.

– Я УХОЖУ УХОЖУ КРАСИВО! – выдохнула она, падая на него сверху.

Музыка стихла. Слышно было только, как крутится диск в лотке и как они тяжело, с хрипом дышат, пытаясь восстановить дыхание. Сердца колотились в унисон – тум-тум-тум.

Они лежали, переплетённые руками и ногами, глядя в потолок, и глупо, счастливо улыбались. Впервые за долгое время они чувствовали себя не выжившими, а просто молодыми. Живыми.

Музыка стихла, оставив после себя лишь гулкое эхо в ушах и сбитое дыхание.

Валера замер, нависая над Викой. Он смотрел в её зелёные глаза, и мир вокруг сузился до двух зрачков, в которых отражался он сам. В этом взгляде больше не было страха, не было боли утраты или ужаса перед мертвецами. Там плескалось счастье. Чистое, незамутнённое, пьянящее.

Возможно, это была защитная реакция психики. Возможно, их измотанный мозг, уставший от постоянного напряжения, просто уцепился за этот танец, как утопающий за соломинку, раздувая момент до масштабов вселенского блаженства. Но Валере было всё равно. Химия, гормоны, истерика – плевать. Он чувствовал это каждой клеткой тела. Он был счастлив. Впервые за вечность.

Вика попыталась приподняться, всё ещё смеясь, но Валера мягко, но уверенно толкнул её обратно на подушки.

Теперь он был сверху.

Это было странное чувство власти – не той, что с оружием в руках, а другой, древней и тёплой. Он перехватил её запястья, шутливо развёл их в стороны и прижал к дивану над её головой.

Вика перестала смеяться. Её грудь вздымалась от быстрого дыхания. В уголках глаз собрались весёлые морщинки, но взгляд стал глубоким, выжидающим. Она не сопротивлялась. Ей нравилось это – быть слабой рядом с ним, позволить ему вести.

Валера медленно наклонился.

Их губы встретились.

Сначала осторожно, пробуя этот момент на вкус. А потом их накрыло.

Поцелуй был как мёд – тягучий, сладкий, обжигающий. Как вспышка света в тёмном подвале. Они целовались жадно, словно пытались напиться друг другом перед долгой засухой.

Они вертелись на диване, путаясь в пледах и собственных руках. Валера отпустил её запястья, зарылся пальцами в её светлые волосы. Вика обхватила его за шею, притягивая ближе, ещё ближе, чтобы между ними не осталось даже воздуха.

Они смеялись прямо в поцелуй, бормотали какую-то бессмыслицу, кусали губы. Это был пир во время чумы, их личный праздник жизни посреди вымершего мира.

Валере казалось, что он неуязвим. Даже если прямо сейчас дверь слетит с петель и в комнату ворвётся десяток заражённых, он не испугается. Он просто развернётся, спокойно перестреляет их всех, не размыкая объятий, и вернётся к её губам. Потому что смерть не имеет власти там, где есть такая жизнь.

Постепенно буря утихла, сменившись нежной, убаюкивающей тишиной.

Валера чуть отстранился, опираясь на локти, чтобы не давить на неё всем весом. Он смотрел на её раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, и понимал, что сейчас или никогда.

Слова застряли в горле комом. Ему было страшно. Страшнее, чем в той церкви. Страшнее, чем перед дулом бандитского обреза. Сказать это – значит открыться, снять броню, стать уязвимым. А вдруг это только у него так? Вдруг для неё он просто «напарник», просто способ выжить?

Но молчать было невозможно. Это чувство распирало грудь, требуя выхода.

– Я тебя люблю, – произнёс он.

Голос прозвучал хрипло, с опаской, почти шёпотом. Он замер, ожидая приговора.

Вика на секунду застыла. Её глаза распахнулись шире. А потом её лицо озарилось такой яркой эмоцией, что в комнате, казалось, стало светлее.

Она не сказала это спокойно. Она буквально взвизгнула, порывисто вскинув руки и обвивая его шею.

– Я тоже! – выдохнула она ему в ухо, прижимаясь всем телом. – Я тоже тебя люблю, дурак!

И они снова начали целоваться, но теперь в этом было меньше страсти и больше нежности. Это была печать. Клятва. Теперь они были не просто выжившими. Они были одним целым.

Они провалялись так ещё долго. Может, полчаса, может, час. Время потеряло значение. Они просто лежали, переплетя ноги, гладили друг друга и шептали глупости, которые в старом мире показались бы банальными, а здесь звучали как откровение.

Но реальность, пусть и отступившая на второй план, всё же требовала своего.

Световой день был коротким. Солнце уже клонилось к лесу.

– Надо дела доделать, – неохотно сказал Валера, целуя её в нос. – Иначе ночью без воды останемся.

– Угу, – лениво отозвалась Вика. – И посуду помыть. Иначе Банька всё вылижет.

Они встали с дивана неохотно, но с лёгким сердцем. Теперь даже рутина казалась не тяжкой обязанностью, а частью их совместной жизни. Счастливые, как слоны, они разошлись по своим «постам».

Вика собрала тарелки. Напевая под нос мотив «Районов-кварталов», она вымыла посуду остатками воды, экономя каждую каплю. Остатки мяса по-французски она аккуратно переложила в контейнер.

Холодильник у них был естественный – старая деревянная тумбочка, стоявшая на веранде. Ноябрьский воздух отлично сохранял продукты. Она выставила еду, проверила, плотно ли закрыта дверца (от котов и прочих гостей), и вернулась в тепло дома.

Валера тем временем снова оделся в рабочее.

Он вышел во двор, взялся за лопату. Холод больше не пробирал до костей. Внутри него горел такой пожар, что он мог бы, наверное, растопить снег одним прикосновением.

Он копал мерзлую землю, и лопата входила в грунт легко, играючи. Он не чувствовал усталости. Он знал, ради кого он это делает. Ради неё. Ради их дома. Ради их будущего, каким бы коротким или длинным оно ни было.

Всё было шикарно. В этом маленьком, огороженном забором кусочке мира царил рай.

Работа близилась к финалу.

Валера, перепачканный землёй по локти, подсоединил насосную станцию к генератору. Старый, но надежный агрегат стоял рядом с огромной промышленной бочкой, вкопанной в землю ещё прежними хозяевами.

Валера заглянул внутрь. На дне плескалась тёмная, радужная жижа. На глаз – всего лишь лужа, но учитывая объём цистерны, этого «остатка» должно было хватить на месяцы работы маленького прожорливого движка.

– Ну, с богом, – выдохнул он и дёрнул трос стартера.

Генератор чихнул, выбросил облачко сизого дыма и, наконец, затарахтел, наполняя двор вибрацией жизни. Насос гулко ухнул, всасывая ледяную воду из скважины, и погнал её по свежепроложенным пластиковым венам дома.

Валера не стал ждать. Он бросил инструменты и побежал к крыльцу, перепрыгивая через ступеньки.

– Вика! – крикнул он с порога. – Открывай!

Вика, читавшая старый журнал на диване, подскочила как ужаленная. Её глаза загорелись тем самым детским нетерпением, которое он так любил. Она метнулась к кухонной раковине.

Пальцы легли на хромированный рычаг смесителя. Вверх.

Сначала ничего не происходило. Тишина.

Потом трубы в стенах задрожали, издав утробный гул, похожий на рык просыпающегося зверя.

Кран чихнул воздухом – пффф! – выплюнул ржавую каплю, снова зашипел…

И вдруг ударил мощной, неконтролируемой струёй.

Вода, смешанная с пузырьками воздуха, ударила в дно раковины с такой силой, что веер брызг разлетелся во все стороны.

– Ай! – взвизгнула Вика, отскакивая назад.

Ледяной душ накрыл её с ног до головы. Вода текла по лицу, капала с носа, тёмные пятна расползались по домашней футболке. Но вместо того, чтобы рассердиться, она стояла, ошарашенная, и смотрела на этот поток как на чудо света.

Валера подлетел к ней, не обращая внимания на лужи на полу. Он схватил её, мокрую, дрожащую от холода и смеха, и прижал к себе. Он слышал, как бешено колотится её сердце – тум-тум-тум – в унисон с его собственным.

– Есть! – выдохнул он ей в мокрую макушку. – Теперь у нас есть вода. Бесконечная, настоящая вода.

Вика подняла на него сияющие глаза, с ресниц капало.

– Она ледяная!

– Пока холодная, – пообещал Валера, целуя её в мокрый нос. – Дай мне недельку. Я найду бойлер, подключу газ. Будешь купаться как королева.

Вика улыбнулась – тепло и нежно.

– Спасибо, – прошептала она, и в этом слове было больше благодарности, чем если бы он подарил ей все алмазы мира.

Прошло два месяца.

Зима вступала в свои права, укрывая мир белым саваном, но в их маленькой крепости жизнь шла по своим законам.

За это время их быт изменился до неузнаваемости. Дом перестал быть просто убежищем – он стал автономной станцией, оазисом цивилизации посреди пустыни.

Валера сдержал слово. Теперь в кранах была горячая вода, а по вечерам окна заливал мягкий электрический свет.

Энергия стала его личной гордостью, его идеей фикс. Он совершал дерзкие вылазки в город и элитные коттеджные посёлки, но теперь не ради еды, а ради технологий. Он снимал солнечные панели с крыш брошенных особняков, тащил тяжёлые гелевые аккумуляторы, сматывал километры проводов.

Теперь их двор напоминал футуристическую ферму.

Солнечные панели покрывали крышу сарая и часть газона, ловя скудные лучи зимнего солнца. Аккумуляторная, оборудованная в утеплённом сарае, гудела ровным, сытым гулом инверторов. Их ёмкости хватало, чтобы дом жил сутки даже в пасмурную погоду.

Но главным инженерным триумфом Валеры стали ветряки.

Две мачты, сваренные из остатков водопроводных труб и уголков, возвышались над забором. Лопасти, вырезанные из пластиковых бочек и посаженные на автомобильные генераторы, крутились бешено и непрерывно. Дом стоял на отшибе, в продуваемом поле, и ветер здесь был бесплатным и бесконечным топливом.

Опасность? Она стала рутиной.

Иногда к забору брели одинокие мертвецы, привлечённые шумом ветряков. Валера даже не спускался вниз. Он открывал окно на втором этаже, неторопливо прицеливался из винтовки с оптикой и делал один выстрел.

Щёлк. Тело падало в сугроб. Утром он просто оттаскивал его подальше, в овраг. Это стало такой же работой, как чистка снега.

Изменился не только дом. Изменились и они.

Валера заматерел.

Его лицо теперь скрывала густая, жёсткая чёрная щетина, переходящая в бороду. Он не хотел её сбривать – она казалась ему символом его нового статуса. Статуса хозяина, мужа, защитника. Руки, огрубевшие от постоянной работы с лопатой, молотком и гаечными ключами, стали больше и сильнее.

Но появился и новый штрих. Небольшой, но заметный живот.

Вечера теперь проходили одинаково: тепло, сыто, безопасно. Валера пристрастился к пиву. Он нашёл целый склад в подвале одного из деревенских магазинов. Теперь каждый ужин сопровождался звуком открываемой жестянки. Это расслабляло. Это давало иллюзию, что он просто мужик, отдыхающий после смены, а не выживший в аду.

Вика внешне почти не изменилась, разве что стала ещё красивее той строгой, холодной красотой.