Сонные жилы. Планета под сном. Книга 4

Содержание

Глава 1. Планета дышит

Глава 2. Старые цены болят

Глава 3. Глиса хочет связку

Глава 4. После ссоры

Глава 5. Та, которая была легче

Глава 6. Пуговица под языком

Глава 7. Первая Эллерова мать

Глава 8. Тот, кто носит чужую руку

Глава 9. Вода повторяет живых

Глава 10. Карта, которая дышала

Глава 11. Мягкая

Глава 12. Не моя мягкость

Глава 13. Счётчик

Глава 14. Один вдох

Глава 15. Ниже Совета

Глава 16. Очки в пыли

Глава 17. Карта под кожей

Глава 18. Линия под роддомом

Глава 19. Родовая

Глава 20. Очки в пыли

Глава 21. Очки в пыли

Глава 22. Живая карта

Глава 23. Тот, кто считает

Глава 24. Ошибка в цене

Глава 25. Глаз под ладонью

Глава 26. Не становись связкой

Глава 27. Тело против закона

Глава 28. Очки Марии Семёновны

Глава 29. Те, кто придумал цену

Глава 30. Лестница на карте

Глава 31. Дети под Счётом

Глава 32. Невозможная запись

Глава 33. После вдоха

Глава 34. То, что слышит планета

Глава 35. Пустые рты

Глава 36. Узлы

Глава 37. Вход, который назвали пожаром

Глава 38. Дверь без пепла

Глава 39. Первый счётный

Глава 40. Пуговица Раисы

Глава 41. Второй глаз

Глава 42. Сколько стоит мёртвая женщина

Глава 43. Чужое сердце

Глава 44. Где спит Земля

Глава 45. Земной стук

Глава 46. Соль под кожей

Глава 47. Пустые места

Глава 48. Без договора

Глава 49. Дом не выбирают

Глава 50. Ребёнок у двери

Глава 51. Дом ест тех, кого ждёт

Глава 52. Тот, кто первый открыл дверь

Глава 53 Две планеты

Глава 54 Право на Катю

Глава 55 Ночь без владельца

Глава 56 Третий ритм

57. Третий ритм

58. Голос без планеты

59. Не забирай мою мать

60. Там холодно

61. Сон старше планет

62. Чужая колыбель

63. Где цена кончается

64. Самое честное предложение

65. Отказ от любви

66. Своё

67. Изнутри

68. Ошибка без владельца

Глава 69. Сборщики

Глава 70. Никого своим

Глава 71. Неполная запись

Глава 72. Планета под сном

Глава 1. Планета дышит

Камень под ладонью Кати был тёплый.

Это оказалось хуже холода.

Холод можно было объяснить Глисой, чужой ночью, провалом между мирами, сквозняком из шахты, пустотой, которая никогда не уходила до конца. Тепло объяснить было нечем. Скала не должна была дышать под пальцами. Не должна была медленно расширяться, будто в глубине у неё ходили рёбра. Не должна была отвечать на её кожу тихим, густым толчком.

Катя отдёрнула руку.

На запястье под грязной тканью рубашки шевельнулся знак. Тот самый, похожий то на рукоять ножа, то на ключ, то на ошибку, записанную прямо под кожу. Красная нить потемнела, натянулась и легла поперёк вен как тонкий ожог.

- Ты почувствовала? - спросил Саир.

Он стоял чуть поодаль, у края каменного уступа, и в его лице не было удивления. Только усталость человека, который давно ждал плохой новости и наконец получил её в правильной форме.

Катя посмотрела на него.

- Я почувствовала, как у мира пульс.

Саир не ответил.

Вот это уже было ответом.

Имран шагнул ближе. Без резкости, без приказа, но пространство между ними всё равно изменилось. Оно всегда менялось, когда он подходил. Воздух становился плотнее, темнее, теплее. В нём было слишком много тела: запах кожи после боя, сухой дым, камень, железо, что-то терпкое и живое, от чего Катя злилась на собственную грудь.

После третьей книги - после ножа выбора, синей пуговицы, Мары, Раисы, Лидии, чужих детских рук и красной нити, которая вытаскивала правду из земли, - она думала, что уже привыкла к нему рядом.

Не привыкла.

Имран поднял левую руку.

Культя мизинца, обычно скрытая перчаткой, была открыта. Кожа там снова разошлась тонкой синей линией. Не кровь. Свет. Холодный, как подземная вода. Он не капал, не тёк, просто стоял в ранке и делал его руку странно чужой.

Катя почувствовала, как внутри неё поднимается злость.

- Почему ты молчал?

Имран посмотрел на свою руку так, будто она принадлежала не ему, а старому долгу, который снова пришёл за подписью.

- Потому что сначала надо понять.

- Нет, - сказала Катя. - Сначала надо сказать. Потом понимать. Мы это уже проходили.

Его лицо осталось неподвижным, но под кожей у челюсти дёрнулась мышца. Катя знала этот знак. Имран не любил, когда его ловили на правде. Не потому, что хотел лгать. Потому что всю жизнь считал молчание способом не втянуть других в собственную цену.

Теперь это бесило её сильнее любой лжи.

Глиса вокруг них не спала.

Они стояли на каменной площадке над низиной, где раньше были серые травы и тусклая вода. Теперь трава светилась изнутри. Вода повторяла их дыхание с задержкой в один удар сердца. Вдалеке, за чёрными зубцами скал, город Эллеров стоял в синем предрассветном свете, и его башни казались не построенными, а выращенными из чужого сна.

Под городом что-то шевелилось.

Не нижний сон.

Глубже.

Саир наконец сказал:

- Старые цены проснулись.

Катя медленно повернулась к нему.

- Все?

- Те, которые были записаны неправильно.

Имран коротко выдохнул.

Катя услышала этот звук слишком ясно. В нём было признание, но не для неё. Для земли. Для того огня, который он не смог оставить в прошлом. Для девочек, которых спас. Для тех, кого цена потом вытащила обратно в чужие схемы.

- Ты хочешь сказать, - Катя сжала пальцы, - что все, кто платил собой, теперь снова начнут платить?

Саир посмотрел на город.

- Я хочу сказать, что планета вспомнила, кто у неё брал.

Слово «планета» прозвучало грубо. Слишком земное, научное, сухое. Оно не подходило к Глисе с её тёмными травами, красными нитями, водой, которая забирала форму сна, и нижними голосами у дверей.

Но подошло к камню под ногами.

Подошло к пульсу.

Катя почувствовала, как холод поднимается по позвоночнику.

- Она живая?

Саир усмехнулся без радости.

- Этот вопрос Эллеры задают слишком поздно.

Имран всё ещё смотрел на свою руку.

Катя шагнула к нему. Злость никуда не ушла. Она просто стала горячее, ближе к боли. Ей хотелось схватить его за ворот, встряхнуть, заставить сказать всё сразу. Ей хотелось прижаться лицом к его груди и убедиться, что его сердце бьётся отдельно от проклятого Счёта. Ей хотелось ударить его. Поцеловать. Уйти. Остаться.

Любовь после всего пережитого оказалась не мягкой.

Она была как красная нить: режет, держит, не даёт сделать вид, что ты свободен.

- Покажи, - сказала Катя.

Имран опустил руку.

- Нет.

- Я не спрашиваю разрешения посмотреть на твою боль.

Он поднял глаза.

В них было столько усталости, что Катя на секунду почти смягчилась. Почти. Потом вспомнила его молчание, ложный палец, цену, которую он снова пытался утащить в себя, как волк уносит рану в лес.

- Не прячь от меня то, чем меня же потом ударит, - сказала она тише.

Имран медленно снял перчатку полностью.

Синий свет на месте мизинца пульсировал в ритме камня.

Катя взяла его за запястье. Кожа у него была горячая. Слишком горячая для человека, который стоял спокойно. Под пальцами мышцы напряглись, но он не отдёрнул руку.

Она провела большим пальцем рядом с раной.

Имран закрыл глаза.

Это движение пробило её сильнее стона. В нём не было слабости. Там было доверие, которое он ненавидел в себе и всё равно дал ей. Катя почувствовала, как собственная злость изменила форму. Стала чем-то тёмным, голодным, опасно близким к нежности.

Синий свет потянулся к её красной нити.

Камень под ногами дрогнул.

Из низины донёсся звук.

Не гром.

Вдох.

Огромный, медленный, подземный.

Трава легла в одну сторону. Вода поднялась в чашах каменных ям. Город вдали ответил тонким звоном, будто тысячи стеклянных дверей одновременно тронули изнутри.

Саир отступил на шаг.

- Убери руку.

Катя не сразу поняла, что он говорит ей.

Имран понял раньше. Он попытался высвободиться, но красная нить уже обвила его запястье и её пальцы вместе. Не больно. Хуже. Почти ласково.

Под каменной площадкой открылся глаз.

Не как у зверя. Не как у человека.

Глубокий круг света под прозрачным слоем скалы. Синий, чёрный, живой. Он смотрел не на них.

Через них.

Катя почувствовала, как воздух у неё в груди меняет ритм. Не задыхается, не рвётся, не просит. Настраивается.

Имран резко притянул её к себе, закрывая плечом от света, хотя от такого света нельзя было закрыть.

- Не слушай, - сказал он.

Голос у него был хриплый.

Катя прижалась ладонью к его груди и почувствовала, что его сердце бьётся в том же ритме, что камень.

Глаз под скалой медленно моргнул.

А потом из глубины Глисы женский голос произнёс её имя.

Глава 2. Старые цены болят

Голос назвал её не так, как звали люди.

Не «Катя». Не «Екатерина». Не тем коротким домашним звуком, от которого у матери сразу появлялась тревога в глазах.

Глиса произнесла её как вдох, который ещё не решил, станет ли жизнью.

Катя не знала этого имени. Но тело откликнулось.

Колени подломились. Имран успел удержать её, одной рукой за талию, другой - за затылок, резко, собственнически, почти грубо. Раньше она бы оттолкнула. Сейчас вцепилась в его плечо, потому что земля под ногами стала слишком мягкой, как кожа.

Саир выругался на языке Эллеров.

Каменный глаз под площадкой исчез, но после него мир не вернулся на место. Низина дрожала. Вода в ямах вспухала кругами. Светящиеся травы шептали друг о друга, и этот шёпот складывался в чужие слова.

- Уводи её, - сказал Саир.

Имран уже двигался.

Он поднял Катю на руки так легко, будто она ничего не весила. В другой ситуации она бы нашла силы возмутиться. Сейчас сил хватило только на злость, да и та лежала под рёбрами горячим камнем.

- Я могу идти.

- Можешь, - сказал Имран. - Но не сейчас.

- Опять решаешь?

Он посмотрел вниз, на неё. Взгляд был тёмный, злой, почти живой до боли.

- Да.

Вот за это она его и ненавидела.

И за это же сейчас держалась за его ворот.

Они вошли в город через нижние ворота. Катя видела всё рывками: каменные стены с прожилками синего света, лица Эллеров, которые отворачивались слишком быстро, женщин с перевязанными глазами, мальчика без тени, старика, который держал на ладонях чашу с водой, а вода в чаше дрожала в ритме Катиных лёгких.

В городе пахло грозой.

Хотя небо было чистым.

Старые цены просыпались не сразу. Они проступали по людям, как болезнь.

У женщины у колодца вдруг сорвался голос. Она попыталась позвать ребёнка и только открыла рот. На горле у неё расползлась тонкая белая линия - старая плата за спасительный крик. Ребёнок подбежал к ней, заплакал без звука, и Катя увидела, как у него на губах выступили мамины слова, чужие, не произнесённые.

У мужчины у стены вспыхнули глаза. Один серый, другой чёрный. Потом оба стали красными, и он закрыл лицо ладонями, крича, что снова видит кровь.

На ступенях у храма Счёта сидела девочка лет четырнадцати и смеялась. У неё из волос сыпались сухие листья. Рядом на камне лежала прядь её памяти, тонкая, серебристая, как нитка старой паутины. Она отдала её когда-то за мать, которую теперь не могла узнать.

Катя смотрела и понимала: это не стихийное бедствие.

Это предъявление долга.

Имран нёс её быстрее.

- Поставь меня.

- Нет.

- Имран.

- Ты сейчас слышишь слишком много.

- А ты сейчас снова молчишь слишком много.

Он остановился так резко, что за его спиной кто-то едва не врезался в них. Катя почувствовала, как его пальцы сильнее сжались на её бедре и спине. Не больно. Но так, будто ему нужно было удержать не её тело, а весь остаток собственного самообладания.

- Хочешь правду? - спросил он.

- Всегда.

- Неправда.

Это ударило точнее, чем она ждала.

Катя замолчала.

Имран наклонился ближе. Между ними было столько воздуха, что хватило бы на один общий вдох. Его рот был рядом, но взгляд держал её жёстче любой руки.

- Ты хочешь правду, которую можно пережить, - сказал он. - А здесь такой не осталось.

Она хотела ответить резко. Хотела сказать, что он не имеет права защищать её от мира, в который сам её втянул. Хотела найти старую злость, удобную, прямую.

Не нашла.

Потому что вокруг люди теряли голоса, цвета, память и тепло. Потому что Глиса дышала под городом. Потому что синий свет из руки Имрана полз вверх по его запястью, а он даже не смотрел на него.

- Тогда дай ту, которая есть, - сказала Катя.

Он поставил её на ноги.

Не отпустил сразу. Дал телу вспомнить землю. Его ладонь осталась на её талии, тяжёлая, горячая. Катя ненавидела, что это помогает.

- Когда Эллер платит, - сказал Имран, - цена не исчезает. Она записывается. Мы думали, что в Счёт. В закон. В ткань сна.

- А на самом деле?

Саир подошёл сзади. Лицо у него было серое.

- В тело планеты, - сказал он. - В её сонную кору. Мы резали её и называли это магией.

Катя посмотрела на улицу.

На женщину без голоса. На мужчину, снова увидевшего красный. На девочку, которая смеялась над чужой матерью.

- Значит, она проснулась и решила вернуть всем боль?

- Нет, - сказал Имран.

Катя повернулась к нему.

Он впервые выглядел испуганным.

Не за себя. Это было бы проще.

- Она не возвращает боль, - сказал он. - Она пытается понять, кому она принадлежит.

В этот момент вдалеке ударил колокол.

Один раз.

Потом второй.

Потом весь город качнулся от третьего удара, и на площади перед храмом Счёта поднялся чёрный столб воды.

Вода приняла форму женщины.

Высокая, тонкая, без лица. На месте глаз - два провала, на месте рта - горизонтальная линия, как разрез по стеклу.

Советники вокруг площади опустились на колени.

Саир побледнел.

- Свидетельница, - сказал он.

- Кто это?

Имран взял Катю за руку.

- Та, кто проверяет цены, когда планета просыпается.

Водяная женщина повернула голову.

Лица у неё не было, но Катя точно знала, что она смотрит на них.

Потом Свидетельница подняла руку и указала на Имрана.

На его открытое запястье.

Синий свет на месте мизинца вспыхнул так ярко, что Катя вскрикнула.

Имран не издал ни звука.

Только его пальцы на её руке стали ледяными.

Свидетельница заговорила голосами всех, кого когда-то спасли Эллеры.

- Эта цена не закрыта.

Глава 3. Глиса хочет связку

Совет собрался за час.

Катя почти оценила скорость. Когда нужно было спасать живых, они умели спорить сутками. Когда запахло возможностью положить кого-нибудь на алтарь общего порядка, все вдруг оказались свободны.

Зал Счёта находился в той части города, куда её раньше не пускали. Не запрещали прямо. Просто каждый раз рядом появлялся кто-нибудь с мягким голосом и каменным лицом, и маршрут сам собой менялся.

Теперь её вели туда открыто.

Не как пленницу.

Хуже.

Как решение.

Высокий зал был вырублен в чёрной породе. Стены не отражали свет, зато отражали дыхание. Каждый вдох Кати уходил в камень и возвращался тихим шорохом, будто за стенами стояли сотни людей и повторяли за ней.

Имран шёл справа.

Саир - слева.

Катя видела, как на них смотрят. На Саира - с подозрением. На Имрана - с тяжёлым ожиданием. На неё - с голодом, прикрытым приличием.

У Совета не было корон и масок. В этом была их главная мерзость. Обычные лица. Уставшие, умные, собранные. Люди, которые давно привыкли делать страшное не из злобы, а из необходимости. С такими сложнее спорить. Они не кричат, не пенятся, не обещают власть. Они просто кладут на стол расчёт и спрашивают, кого ты предлагаешь потерять вместо этого.

Во главе сидела женщина с белыми глазами. Она была слепа к красному, но красная нить на запястье Кати заставила её пальцы дрогнуть.

- Катерина из Шахт, - сказала она.

Катя сжала зубы.

Её земной город в этом зале прозвучал как диагноз.

- Просто Катя.

- Здесь нет ничего простого.

Имран чуть повернул голову.

- Не начинайте.

Женщина улыбнулась.

- Мы ещё не начали, Тёмный Эллер.

Тёмный Эллер. Так они называли его, когда хотели напомнить, что он принадлежит не себе. Не Кате. Не даже собственной вине. Системе. Роду. Закону. Счёту.

Катя почувствовала, как внутри поднимается старая ярость.

- Если вы хотите сказать, что я должна что-то сделать, говорите сразу.

Белоглазая посмотрела туда, где у Кати было лицо. Почти попала.

- Глиса проснулась частично. Это редкое и опасное состояние. Планета ищет связку.

- Пусть ищет не меня.

В зале стало тише.

Саир закрыл глаза.

Имран, кажется, едва заметно выдохнул. Не от облегчения. От того, что именно такого он от неё и ждал.

Белоглазая продолжила:

- Ваше дыхание совпало с первым ритмом пробуждения. Ваш знак уже вошёл в кору. Красная нить связана с земными провалами, с ценой Тёмного Эллера, с дыханием рода Раисы и с нижними пустотами, которые Лидия открывала под видом ключей.

Катя слушала и чувствовала, как каждое слово становится петлёй.

- Короче.

- Вы можете стать связкой между Землёй и Глисой.

- Нет.

Белоглазая склонила голову.

- Вы не дослушали.

- Я услышала достаточно.

- Если связка не будет принята добровольно, планета начнёт искать другой способ соединить разрывы. Это затронет оба мира.

Катя усмехнулась.

- Вот теперь звучит знакомо. Спаси всех, девочка, а то виноватой останешься.

Один из советников, высокий мужчина с кожей цвета пепла, холодно сказал:

- Речь не о вине.

- Конечно. У вас никогда не о вине. У вас о долге, порядке, цене, равновесии. Красивые слова, чтобы человеку легче было лечь туда, куда вы показываете.

Имран сказал тихо:

- Катя.

Она резко повернулась к нему.

- Что? Тоже скажешь дослушать?

Он молчал.

И вот это было хуже.

Потому что она увидела в его лице не согласие с Советом. Страх. Тот самый, который всегда превращал его в камень. Он уже просчитывал, как вытащить её отсюда, кого убить, какую дверь закрыть, чем заплатить, чтобы она снова осталась живой без права выбора.

Катя почти физически почувствовала, как между ними открывается трещина.

- Не смей, - сказала она.

Имран понял.

- Я ещё ничего не сделал.

- Ты уже подумал.

В зале кто-то тихо вдохнул.

Саир отвёл взгляд.

Белоглазая женщина положила ладони на каменный стол.

- Связка не обязательно означает смерть.

Катя рассмеялась. Коротко. Некрасиво.

- Когда здесь говорят «не обязательно», обычно потом кто-то теряет голос, палец, мать или жизнь.

- Вы говорите как человек, который хочет оставить право выбора за собой.

- Представляете.

- Тогда вы должны понять: если вы откажетесь, выбор сделает планета.

Стены зала отозвались низким звуком.

Дыхание.

Глиса слушала.

Катя вдруг почувствовала, что камень под подошвами стал мягче. Не провалился, но уступил. Как живое горло под пальцами. В груди снова появился чужой ритм - глубокий, медленный, терпеливый.

Она сделала шаг назад.

Имран мгновенно оказался рядом, но не коснулся. Остановился в полушаге. Дал ей пространство.

Поздно, подумала Катя.

И сразу возненавидела себя за то, что заметила: он всё-таки учится.

Белоглазая сказала:

- Совет предлагает испытание. Семь ночей вы будете слушать планету под наблюдением Эллеров. Если Глиса примет вас без разрыва, связка будет оформлена. Если нет, мы найдём иной способ.

- Иной способ - это убить меня?

- Иной способ - это отделить ваше дыхание от тела.

Саир резко поднял голову.

Имран шагнул вперёд.

Воздух вокруг него потемнел.

- Нет.

Одно слово.

Зал услышал в нём не просьбу.

Белоглазая даже не вздрогнула.

- Тёмный Эллер, ваша цена не закрыта. Ваше право голоса ограничено.

Катя почувствовала, как он меняется. Не внешне. Глубже. Его тишина стала опасной. Такой тишиной он мог ломать двери, кости, законы, себя.

Она положила ладонь ему на грудь.

Сама.

При всех.

Он остановился.

Под её пальцами сердце било слишком ровно.

- Не за меня, - сказала она тихо.

Он посмотрел на неё.

Взгляд был почти жестоким.

- А если я не умею иначе?

Ответить было нечем.

Потому что именно это и было между ними. Его любовь всегда хотела стать щитом. Её любовь всё чаще хотела сломать этот щит об его же грудь.

Белоглазая женщина наклонилась к ним.

- Семь ночей, Катерина из Шахт. Или первый разрыв откроется там, где вас родили.

Катя похолодела.

- Шахты?

- Под вашим домом.

Красная нить на запястье резко натянулась.

Свет в зале погас на один удар сердца.

В темноте Катя услышала голос матери.

- Катя? У нас под кухней что-то стучит.

Глава 4. После ссоры

Они вернулись на Землю через зеркало в комнате, где не было зеркал.

Так теперь работали разрывы.

Глиса больше не спрашивала, удобно ли человеку. Она просто подставляла нужную поверхность: воду в чаше, стекло в окне, тёмную плитку пола, зрачок чужого глаза. Мир стал слишком отзывчивым. Это пугало сильнее прежней глухоты.

Квартира матери встретила Катю запахом пыли, старого чая и мокрой штукатурки.

На кухне горел свет.

Мать стояла у стола босиком, в халате, с телефоном в руке. На экране был набран номер Кати, но вызов не шёл. Под столом темнела щель.

Не большая. Не кинематографичная. Просто тонкая неровная линия между плитками, из которой тянуло холодом.

И стучало.

Тук.

Пауза.

Тук.

Как будто снизу кто-то терпеливо проверял, дома ли они.

- Мам, - сказала Катя.

Мать подняла глаза.

За последние месяцы она научилась не спрашивать сразу. Это было страшнее вопросов. Раньше она бы кинулась к Кате, схватила за руки, потребовала объяснений, заплакала, рассердилась, пошла за тряпкой мыть пол. Теперь стояла спокойно и смотрела сначала на дочь, потом на Имрана за её спиной, потом на щель под столом.

- Это опять ваше? - спросила она.

Катя устало закрыла глаза.

- Наше тут мало что.

Имран прошёл вперёд. В земной кухне он выглядел почти нелепо: слишком тёмный, слишком собранный, слишком большой для тесного пространства с магнитиками на холодильнике и старой сахарницей. Но мать не испугалась его. По крайней мере, не показала.

- Не подходите, - сказал он.

- Я и не собиралась, - ответила мать. - У меня, знаете ли, с дырками под кухонным столом отношения не сложились.

Катя почти улыбнулась.

Почти.

Потому что щель снова стукнула.

На этот раз звук был изнутри.

В самой груди.

Имран опустился на одно колено, провёл пальцами над полом. Левая рука всё ещё светилась синим. Щель потянулась к этому свету, как рот к воде.

- Не трогай, - сказала Катя.

Он не посмотрел на неё.

- Я проверяю.

- Ты опять.

- Катя.

- Нет, не «Катя». Не этим голосом.

Мать медленно отступила к раковине. Умная. Живая. Испуганная так глубоко, что уже стала спокойной.

Имран поднялся.

- Под домом открывается первый разрыв. Совет был прав.

- Совет угрожал.

- Это не отменяет правды.

- Как удобно у вас всё устроено, - Катя сорвалась. - Сначала угроза, потом правда, потом ты стоишь с лицом героя и снова собираешься собой что-нибудь заткнуть.

Его глаза потемнели.

- Если понадобится.

Вот оно.

Эта фраза ударила сильнее щели под столом.

Катя подошла к нему вплотную. Так близко, что почувствовала жар его тела через ткань. Земная кухня вокруг стала маленькой, душной, почти неприличной. Мать была в двух шагах. Под полом стучало чужое. А ей хотелось вцепиться в Имрана так, чтобы он наконец перестал быть благородным и стал живым.

- Я ненавижу это в тебе, - сказала она.

Он не отступил.

- Знаю.

- Нет. Ты не знаешь. Ты думаешь, что я ненавижу твою готовность умереть. А я ненавижу, что ты каждый раз оставляешь меня жить с этим.

В его лице что-то сломалось.

Совсем чуть-чуть. Для чужого глаза - ничего. Для Кати - трещина через весь мир.