Герцогиня

Глава 1.

Утренний свет медленно разливался по старому поместью, проникая сквозь высокие окна библиотеки и ложась тёплыми полосами на тёмное дерево пола. Дом просыпался неспешно — с приглушённым звоном посуды где-то внизу, шагами слуг в дальнем крыле и тихим потрескиванием углей в камине, который даже летом разжигали по привычке. Амелия стояла у открытого окна, держа в руках толстую папку с чертежами. Сад под окнами уже утопал в июньской зелени. Розовые кусты вдоль дорожек были аккуратно подрезаны, а у старого фонтана крутилась молоденькая горничная с корзиной свежего белья. Иногда Амелии всё ещё казалось странным, что теперь это место — её дом. Не временная комната в академии. Не чужое поместье, где она боялась сделать лишний шаг. Она перевернула страницу чертежей и нахмурилась.

— Если перенести библиотеку в восточное крыло, — произнесла она, не оборачиваясь, — то мы сможем освободить достаточно места для ещё двух аудиторий. За её спиной послышался тихий шелест бумаги.

— М-м. Амелия едва заметно улыбнулась.

— Вы опять меня не слушаете.

— Напротив. Я внимательно наблюдаю, как моя жена собирается разорить нас во имя женского образования. Она наконец обернулась. Джеймс сидел у камина в кресле с раскрытой книгой в руках. Утренний свет ложился на его лицо мягкими золотистыми тенями, подчёркивая привычно спокойное выражение глаз. За последние три года в нём стало меньше холодной сдержанности, которой когда-то боялись ученицы Эшборна. Теперь рядом с ним было тепло. По-настоящему тепло.

— Это не разорение, — возразила Амелия, подходя ближе. — Это реформа.

— Все катастрофы начинаются именно с этой фразы. Она тихо рассмеялась. На столике между креслами остывал чай. Утренние газеты так и лежали нетронутыми, потому что последние несколько месяцев все разговоры в доме так или иначе сводились к одному и тому же: войне на границах, реформам в парламенте и нехватке денег у половины аристократии. Страна менялась. И вместе с ней менялись они. После свадьбы Амелия и Джеймс приняли решение не возвращаться в Эшборн окончательно. Слишком многое там осталось в прошлом. Слишком многое болело. Вместо этого они начали создавать собственную академию — место, которое должно было стать совсем другим. Не школой для послушных благородных невест. А местом, где девушек учили бы думать. Изучать науки. Говорить вслух. Иметь право выбирать свою жизнь. Иногда Амелии казалось, что одно только существование подобной идеи уже раздражало половину общества.

— Вчера за ужином леди Харрингтон назвала вас опасной женщиной, — невозмутимо заметил Джеймс.

— Надеюсь, хотя бы шёпотом?

— Нет. Достаточно громко, чтобы услышали все присутствующие.

— Какое счастье.

— Но, должен признать, в её голосе звучало восхищение. Амелия усмехнулась и подошла к окну, тёплый ветер осторожно коснулся её лица. Три года назад она была сиротой без будущего, воспитанницей Эшборна, девушкой, которой приходилось бороться буквально за право быть замеченной, теперь слуги называли её «Ваша Светлость». Иногда ей до сих пор хотелось обернуться и проверить, не стоит ли за её спиной кто-то другой.

— Сегодня приедет моя мать, — произнёс Джеймс.

— Я помню.

— И Вивьен.

— Я тоже помню.

— И я почти уверен, что они снова будут пытаться осторожно задавать неудобные вопросы. Амелия замерла, лишь на секунду, но этого оказалось достаточно. Она медленно опустила взгляд на сад. Последние месяцы подобные разговоры действительно начали появляться всё чаще. Не напрямую, никто не говорил этого открыто, но иногда пожилые родственницы слишком долго смотрели на неё во время ужинов. Иногда светские дамы с деланной заботой спрашивали, не слишком ли много времени герцогиня уделяет своей академии. Иногда в разговорах слишком часто звучало слово «наследник». Ей было девятнадцать. Всего девятнадцать, но общество уже начинало считать это проблемой. Амелия осторожно сжала пальцами край подоконника.

— Вчера леди Беркли спросила, не устаю ли я от работы.

— И что вы ответили?

— Что женщины способны думать и без угрозы немедленно умереть от переутомления. Джеймс тихо усмехнулся.

— Бедная леди Беркли.

— Она имела в виду вовсе не работу. Тишина в комнате стала тоньше. Не тяжёлой, но очень хрупкой. Джеймс закрыл книгу и поднялся с кресла.

— Амелия… Она быстро покачала головой.

— Всё хорошо. Ложь. Небольшая, привычная, почти незаметная ложь. Потому что иногда ей казалось: она начинает подводить его. Не как жена, а как герцогиня. Как женщина, которая должна была подарить роду наследника и хуже всего было то, что сам Джеймс никогда не давил. Никогда не упрекал и никогда даже не намекал. От этого становилось только тяжелее. Он остановился рядом с ней.

— Мы женаты всего три года.

— Для общества это звучит как «уже три года».

— Для меня — только три. Амелия отвела взгляд. Почему-то именно его спокойствие заставляло сердце сжиматься сильнее.

— Возможно… проблема во мне. Лицо Джеймса мгновенно изменилось.

— Не говорите так. Это прозвучало неожиданно твёрдо. Она подняла глаза. В такие моменты в нём снова появлялся тот человек, которого когда-то боялся весь Эшборн. Только теперь этот холод был направлен не против неё, а против всего, что могло причинить ей боль.

— Но если—

— Нет, Амелия. Он осторожно взял её за руку. Тёплые пальцы. Спокойный взгляд. Человек, который когда-то стал её спасением.

— Вы не обязаны заслуживать право быть любимой, — тихо сказал он. У неё внезапно защипало глаза. Амелия быстро отвернулась к окну, будто снова заинтересовалась садом. Где-то внизу послышался голос дворецкого и шум подъехавшего экипажа. Джеймс едва заметно улыбнулся.

— Полагаю, семейное вторжение началось. Она глубоко вдохнула, стараясь вернуть привычное спокойствие.

— Если Вивиан снова начнёт рассказывать о новых поклонниках, я уеду обратно в академию.

— Боюсь, теперь вы слишком важная персона, чтобы вам позволили сбежать. Амелия всё-таки улыбнулась и всё же где-то глубоко внутри неё уже начинал расти страх, который она пока не умела назвать вслух. Снизу вновь послышались голоса. Дом окончательно проснулся. Амелия быстро поправила выбившуюся прядь волос и отложила чертежи на стол.

— Готовы? — тихо спросил Джеймс.

— Нет.

— Очень жаль. Потому что Вивиан уже наверняка командует слугами. Амелия невольно улыбнулась. Они вместе вышли из библиотеки и направились вниз по широкой лестнице. Старое поместье наполнялось привычным шумом семейного визита — стуком каблуков, шелестом дорожных плащей, голосами слуг, принимающих багаж и почему-то именно эти звуки вдруг сделали утро уютным. Едва они появились в холле, как раздался знакомый голос:

— Наконец-то! Мы уже решили, что вы окончательно сбежали от общества в свои бесконечные книги! Вивиан стремительно пересекла холл прежде, чем кто-либо успел её остановить. За три года она стала ещё красивее — уже не легкомысленной девушкой из прошлого, а молодой женщиной с уверенной осанкой и удивительно живыми глазами. В её движениях появилась взрослая грация, но привычка говорить быстрее собственных мыслей никуда не исчезла. Амелия едва успела улыбнуться, как Вивиан крепко обняла её.

— Ты ужасно выглядишь, — заявила она с искренней тревогой.

— Как приятно, что ты начала утро именно с этого.

— Нет, правда. Ты снова мало спишь?

— Вивиан, — спокойно произнёс Джеймс.

— Что? Я проявляю заботу.

— Ты проявляешь способность пугать людей раньше завтрака. Вивиан закатила глаза.

— Боже, за три года брака ты стал ещё скучнее.

— А ты — ещё громче.

— Это семейное. Следом в холл вошла мать Джеймса. Леди Элеанор Блэквуд двигалась медленно, но всё с тем же достоинством, от которого даже слуги невольно выпрямлялись. Серебристые нити в её тёмных волосах стали заметнее за последние годы, однако взгляд оставался по-прежнему внимательным и тёплым. Амелия сразу шагнула ей навстречу.

— Добро пожаловать. Женщина мягко улыбнулась и коснулась её щеки ладонью.

— Моя дорогая девочка… ты похудела. Амелия тихо рассмеялась.

— Кажется, сегодня все решили обсудить мой внешний вид.

— Потому что ты работаешь больше, чем половина мужчин в парламенте, — заметила леди Элеанор Блэквуд.

— А это уже звучит как комплимент.

— Так и есть. В этот момент в холле появился младший брат Джеймса — Томас. Три года назад в нём ещё сохранялось что-то мальчишеское. Теперь же он заметно вытянулся, стал шире в плечах, а в голосе появилась новая уверенность. Но улыбался он всё так же легко.

— Надеюсь, меня здесь хотя бы покормят, — заявил он, снимая перчатки. — Иначе я немедленно возвращаюсь обратно.

— Ты приехал час назад, — заметил Джеймс.

— Именно. И за этот час никто не предложил мне завтрак. Ужасающее гостеприимство. Амелия улыбнулась.

— Не слушайте его. Он говорил то же самое в прошлый раз, сидя за столом с четырьмя тарелками.

— Это была эмоциональная травма.

— Это была жадность. Томас театрально приложил руку к груди.

— Как больно видеть, что даже вы теперь на стороне моего брата.

— У тебя никогда не было шансов, — спокойно ответил Джеймс. Слуги уже принимали плащи и чемоданы, а в доме постепенно становилось шумнее и теплее. И только сейчас Амелия неожиданно поняла одну вещь: никто не заговорил о наследнике. Ни одного осторожного намёка. Ни одного слишком внимательного взгляда. Ни одного вопроса, которого она так боялась последние недели. Она почти физически почувствовала, как напряжение медленно отпускает плечи. Леди Элеанор Блэквуд тем временем внимательно осматривала холл.

— Здесь стало гораздо уютнее.

— Потому что Амелия постепенно перестраивает весь дом, — невозмутимо сообщил Джеймс.

— Кто-то должен спасать это мрачное место от вашего холостяцкого вкуса.

— Я до сих пор не понимаю, зачем в гостиной столько цветов.

— Потому что люди не должны чувствовать себя так, словно пришли на собственные похороны. Вивиан прыснула от смеха.

— Вот именно поэтому я люблю приезжать сюда. Амелия взглянула на Джеймса. Он едва заметно улыбался — спокойно, почти лениво, наблюдая за шумом семьи вокруг. Внезапно ей стало легко.

— Кстати, — неожиданно произнесла Вивиан, — сегодня вечером леди Уинтерхолл устраивает чай. Амелия тихо застонала.

— Уже боюсь продолжения.

— Не смей отказываться. Там будут все девушки округа, и я устала одна выслушивать чужие разговоры о браках, платьях и катастрофически плохих музыкальных вкусах мужчин.

— Хорошо, — тихо сказала Амелия. — Тогда вечером мы едем на чай.

Дом леди Уинтерхолл всегда пах цветами. Даже зимой. Даже в дождь. Даже сейчас, посреди тёплого июньского вечера, когда окна просторной гостиной были распахнуты в сад, а мягкий ветер колыхал светлые шторы, в воздухе всё равно стоял густой аромат роз и лаванды. Амелия сидела на небольшом диване у окна, держа в руках фарфоровую чашку с давно остывшим чаем, и вежливо улыбалась уже последние полчаса. Светские вечера почти никогда не менялись. Менялись только платья. Украшения. И лица детей, которых дамы приводили с собой.

— …а потом Генри снова отказался есть овощи, представляете? — с живым возмущением рассказывала леди Беркли. — Я сказала няне, что если он продолжит так капризничать, то вырастет совершенно неуправляемым мужчиной.

— Мужчины и без того вырастают неуправляемыми, — заметила леди Харрингтон, вызывая тихий смех остальных.

— Особенно когда им исполняется пять.

— Или тридцать пять. Дамы снова рассмеялись. Амелия тоже улыбнулась. Так, как положено герцогине. Вокруг неё переливались голоса, шелестели юбки, позвякивал фарфор. За окнами догорал вечер, окрашивая сад в мягкие золотистые оттенки. Разговоры текли неспешно: о новых сортах роз, о ремонте оранжереи, о гувернантках, о кухарках, о детях, о детях, снова о детях.

— Моя младшая наконец перестала бояться пони, — с гордостью рассказывала одна из женщин. — Теперь она требует катать её каждое утро.

— А мой сын вчера устроил настоящий пожар в кабинете мужа.

— Боже, как?

— Решил, что свечой можно проверять качество бумаги. Снова смех. Амелия опустила взгляд в чашку. Ещё недавно подобные разговоры казались ей просто скучными. Теперь же они почему-то начали цепляться внутри неприятной тяжестью. Она сама не заметила, как её ладонь медленно сжалась на тонкой ручке чашки.

— Ваша Светлость? Амелия подняла голову. Леди Беркли смотрела на неё с доброжелательной улыбкой. Слишком доброжелательной.

— Простите, я задумалась.

— Мы как раз говорили о том, как быстро летит время после свадьбы.

— О, да, — поддержала леди Харрингтон. — Кажется, будто только вчера вы были воспитанницей Эшборна.

— А теперь уже настоящая герцогиня, — мягко добавила другая женщина. Амелия улыбнулась. Почти автоматически.

— Иногда мне всё ещё сложно к этому привыкнуть.

— Это нормально, дорогая, — произнесла пожилая леди Аштон. — Особенно в вашем возрасте. Ей девятнадцать. Всего девятнадцать. Но рядом с этими женщинами она вдруг снова почувствовала себя так, словно от неё уже ожидали гораздо большего.

— Хотя время действительно летит быстро, — продолжила леди Беркли, размешивая ложечкой сахар. — Особенно после появления детей. После этого годы буквально исчезают.

— Совершенно верно, — кивнула леди Харрингтон. — Дом становится совсем другим.

— Более живым.

— Более шумным.

— Более настоящим. Что-то внутри Амелии болезненно дрогнуло. Она отвела взгляд к окну. В саду бегали дети. Две маленькие девочки в светлых платьях пытались поймать друг друга возле клумб, а мальчик лет шести размахивал деревянным мечом, изображая великого полководца. Одна из матерей наблюдала за этим с усталой, но счастливой улыбкой. И внезапно Амелии стало трудно дышать, но достаточно, чтобы почувствовать, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое и незнакомое.

— Впрочем, — неожиданно произнесла леди Аштон, — у вас с герцогом ещё всё впереди. Тишина длилась всего секунду, но Амелия почувствовала её почти физически. Леди Беркли тут же неловко улыбнулась:

— Разумеется. Вы ведь так молоды.

— И потом, — быстро добавила другая женщина, — мужчины часто даже рады сначала пожить спокойно.

— Особенно такие серьёзные мужчины, как герцог Блэквуд. Кто-то тихо рассмеялся. Амелия тоже заставила себя улыбнуться, но теперь она уже слышала это. Слышала то, чего раньше словно не существовало. Осторожность в голосах. Неловкость. Попытки сказать что-то мягко. Никто не говорил: «Почему у вас нет ребёнка?» Светское общество никогда не задавало подобных вопросов открыто. Оно делало хуже. Оно намекало. Очень медленно заставляя человека чувствовать собственную неполноценность. Амелия поставила чашку на блюдце чуть раньше, чем следовало. Пальцы дрогнули.

— Ваша Светлость, вам нехорошо? — тут же спросила леди Харрингтон.

— Нет, всё в порядке. Ещё одна маленькая ложь. Потому что в эту секунду Амелия вдруг впервые по-настоящему почувствовала вес своего титула. Раньше быть герцогиней казалось почти чудом. Новой жизнью после всех трагедий прошлого, но теперь вместе с этим титулом на неё медленно начинало ложиться что-то другое. Обязанность. Ожидания. Давление. Словно весь мир уже решил: настоящая герцогиня обязана подарить семье наследника. Она невольно вспомнила Рейвеншир. Большие пустые комнаты, тихие коридоры, слишком просторную столовую, детскую, которая пока так и оставалась закрытой и вдруг ей стало страшно. А что, если однажды Джеймс тоже начнёт это чувствовать? Она тут же мысленно оборвала себя. Джеймс никогда не говорил ничего подобного. Никогда не давил. Никогда не упрекал, но общество уже начало смотреть на неё иначе.

И, возможно, это было только начало.

— Знаете, — неожиданно сказала леди Аштон, — когда я была молодой, моя свекровь начала намекать на наследника уже через полгода после свадьбы. Несколько женщин понимающе рассмеялись.

— О, моя тоже.

— Моя даже присылала мне детские чепчики.

— Это ещё ничего, мне однажды подарили колыбель. Снова смех. Амелия улыбнулась вместе со всеми. Так, как положено, но внутри что-то уже изменилось. И возвращаясь взглядом к шумному саду за окнами, она вдруг впервые подумала о том, что счастье тоже может пугать. Особенно когда начинаешь бояться однажды его не оправдать.

К вечеру Рейвеншир становился особенно красивым. Старое поместье словно оживало в мягком свете сотен ламп и свечей. Тёмный камень стен приобретал тёплый медовый оттенок, длинные коридоры наполнялись приглушённым золотистым сиянием, а высокие окна отражали закат так, будто внутри дома медленно разгорался собственный огонь. Амелия стояла перед зеркалом в своей спальне, пока горничная осторожно закрепляла последние шпильки в её волосах. За окном уже начинал сгущаться летний вечер. Из сада тянуло ароматом роз и влажной травы после недавнего полива. Комната была наполнена спокойствием. Тем самым уютным, домашним спокойствием, которое Амелия когда-то считала недостижимым. На кровати лежало несколько платьев, отвергнутых ею за последние полчаса.

— Это слишком официально.

— А это слишком скромно.

— А это выглядит так, будто я собираюсь на похороны. Горничная едва заметно улыбнулась. В итоге Амелия всё же выбрала платье глубокого тёмно-синего цвета — мягкий шелк струился по фигуре лёгкими складками, а серебристая вышивка на рукавах напоминала тонкие зимние узоры на стекле. Не слишком торжественно, но достаточно красиво для семейного ужина. Она медленно подошла к туалетному столику. На бархатной подушечке лежали украшения. Большинство драгоценностей, подаренных после свадьбы, всё ещё казались ей слишком тяжёлыми. Слишком дорогими. Слишком «герцогскими». Иногда Амелии всё ещё трудно было привыкнуть к мысли, что теперь всё это принадлежит ей. Её пальцы осторожно коснулись тонкого серебряного браслета. Подарок Джеймса ещё в первый год брака. Именно поэтому она любила его больше остальных украшений. Амелия застегнула браслет на запястье и подняла взгляд к зеркалу. На мгновение ей вспомнилась девушка из Эшборна. Сирота, испуганная воспитанница, девушка, которая боялась смотреть преподавателю в глаза слишком долго. Теперь эта девушка стала герцогиней. Иногда ей казалось, будто всё это произошло не с ней. Тихий стук в дверь вырвал её из мыслей.

— Войдите.

Джеймс появился на пороге уже переодетым к ужину. Тёмный сюртук сидел на нём безупречно, подчёркивая привычную собранность, но в глазах уже читалась лёгкая усталость долгого дня. Он остановился на несколько секунд, просто глядя на неё и Амелия вдруг поймала себя на том, что даже спустя три года всё ещё немного смущается под этим взглядом.

— Что? — тихо спросила она.

— Ничего.

— Это явно было «ничего» длиной не меньше десяти секунд. В уголках его губ появилась улыбка.

— Вы прекрасны, Амелия. Она опустила взгляд, стараясь скрыть невольное тепло в лице.

— Леди Харрингтон сегодня сказала бы, что это заслуга портных.

— Леди Харрингтон ошибается чаще, чем считает. Амелия тихо рассмеялась. Джеймс подошёл ближе и осторожно коснулся её запястья.

— Вы снова надели этот браслет.

— Потому что он мне нравится.

— Даже несмотря на то, что он слишком простой для герцогини? Она подняла взгляд.

— Именно поэтому он мне и нравится. Несколько секунд они просто стояли в тишине. Такой, которой у Амелии никогда не было в детстве, а потом снизу раздался голос Томаса:

— Если вы не спуститесь сейчас, я начну ужин без вас! Амелия невольно улыбнулась.

— Кажется, ваш брат готов умереть от голода.

— Он готов умереть от голода каждые три часа. Они вместе вышли из комнаты. Главная лестница Рейвеншира уже была освещена свечами. На стенах висели старые портреты Блэквудов — строгие мужчины, женщины в тёмных платьях, поколения семьи, смотрящие на дом с почти одинаковым выражением лица. Когда-то эти портреты пугали Амелию. Теперь она привыкла к ним настолько, что иногда даже здоровалась мысленно с некоторыми из них по утрам. Из столовой доносились голоса и запахи ужина. Тёплый хлеб, запечённое мясо, розмарин, вино, свежая зелень. Большая столовая Рейвеншира выглядела особенно уютно вечером. Огромный дубовый стол отражал свет свечей, серебряные приборы мягко поблёскивали, а высокие окна уже утонули в темноте летней ночи. Леди Элеанор сидела во главе стола с привычным достоинством, но сейчас в её взгляде было куда больше тепла, чем официальности. Вивиан оживлённо рассказывала что-то слугам ещё до начала ужина, а Томас уже успел стащить кусок хлеба раньше остальных.

— Томас, — спокойно произнёс Джеймс.

— Что?

— Мы ещё даже не сели.

— Я поддерживаю силы организма.

— Ты поддерживаешь собственную жадность. Вивиан рассмеялась.

— Оставь его. Если Томас не будет устраивать трагедию вокруг еды, я начну беспокоиться. Амелия села рядом с Джеймсом, и слуги начали подавать блюда. Сначала густой крем-суп с белыми грибами и травами. Потом — запечённая утка с яблоками и розмарином, молодой картофель в сливочном соусе, свежий хлеб с хрустящей корочкой и небольшие тарталетки с сыром. Амелия до сих пор иногда удивлялась тому, насколько сильно семейные ужины отличаются от холодных официальных приёмов. Здесь никто не пытался казаться идеальным. Томас смеялся слишком громко. Вивиан перебивала всех подряд. Леди Элеанор периодически смотрела на детей так, словно одновременно гордилась ими и устала от них за всю жизнь. Именно поэтому здесь было хорошо.

— Кстати, — неожиданно произнесла Вивиан, — мне всё ещё кажется, что академия Амелии вызывает у половины округа лёгкий сердечный приступ.

— Только у половины? — невозмутимо уточнил Джеймс.

— У второй половины полноценный.

— Значит, мы движемся в правильном направлении, — спокойно заметила Амелия. Томас усмехнулся.

— Вчера в городе кто-то заявил, что женщины скоро начнут изучать политику. Вивиан театрально ахнула.

— Боже упаси.

— Именно так я и ответил.

— Томас, — вздохнула Леди Элеанор.

— Что? Я поддерживаю семейную традицию пугать общество. Амелия улыбнулась, отпивая немного вина.

— А какие планы у вас самого, мистер Блэквуд? — спросила она. Томас откинулся на спинку стула.

— Я всё ещё думаю о военной академии. В комнате на секунду стало чуть тише. Леди Элеанор медленно подняла взгляд.

— Томас.

— Я не сказал, что уже решил.

— Но думаешь об этом всё чаще, — спокойно заметил Джеймс. Томас пожал плечами, хотя в глазах его уже появилась серьёзность.

— Я не хочу всю жизнь просто ездить на охоту и посещать чужие ужины.

— Война — это не приключение, — тихо сказал Джеймс.

— Я знаю. Но прозвучало это так, словно на самом деле он ещё не понимал до конца. Амелия невольно посмотрела на Томаса внимательнее. Он действительно повзрослел. Не только внешне. В нём появилось беспокойство молодого мужчины, который ищет своё место в жизни.

— А вы? — Вивиан перевела взгляд на Джеймса. — Кроме спасения женского образования, у вас есть планы?

— Несколько.

— Звучит опасно.

— Мы хотим открыть ещё одно крыло академии к следующему году. Амелия подняла голову.

— Вы не говорили, что уже согласны.

— Я понял, что сопротивление бесполезно примерно месяц назад. Она тихо рассмеялась.

— Кроме того, — продолжил Джеймс, — я собираюсь добиваться разрешения на расширение учебной программы. Вивиан прищурилась.

— То есть вы действительно хотите учить девушек наукам?

— Представьте себе.

— Скандально.

— Именно поэтому это так интересно. За окнами окончательно стемнело. Свечи отражались в бокалах. Где-то далеко шумел ветер в саду. Дом дышал теплом, голосами и жизнью. И сидя за длинным столом среди семьи Блэквудов, Амелия вдруг впервые за весь день почувствовала, как тревога внутри становится чуть тише. Пусть ненадолго, но сейчас этого было достаточно.

Глава 2.

Амелия проснулась от солнечного света, тёплого, мягкого, почти золотого. Он медленно проникал сквозь полупрозрачные льняные занавеси, ложась длинными полосами на деревянный пол спальни и белоснежное покрывало. Где-то за окнами лениво шумели старые дубы, а из сада доносилось звонкое утреннее пение птиц. Она не открывала глаза ещё несколько секунд, просто лежала, наслаждаясь тишиной дома. Тёплый воздух пах свежескошенной травой, лавандой и нагретым солнцем деревом. Где-то вдалеке негромко хлопнула дверь, послышались шаги прислуги — Рейвеншир медленно просыпался. Амелия привычно повернулась на другой бок и машинально протянула руку к соседней половине кровати, пусто, но простыни всё ещё хранили тепло. Она невольно улыбнулась, за время брака почти ничего не изменилось. Джеймс по-прежнему вставал раньше всех в доме. Каким-то совершенно невероятным образом он успевал ещё до завтрака объехать часть поместья, просмотреть письма, провести несколько встреч в академии и при этом выглядеть так, будто только что неторопливо выпил утренний чай. Амелия наконец открыла глаза. Высокий потолок спальни, тёмные книжные шкафы, тяжёлые бархатные шторы, старинный камин — всё это давно перестало казаться ей чужим, когда-то Рейвеншир пугал её своими размерами, теперь он стал домом. Она медленно села на кровати, накинув на плечи лёгкий халат, на прикроватном столике, как всегда, лежали раскрытая книга Джеймса, его очки и серебряные часы. Амелия невольно провела пальцами по кожаному переплёту книги. Ей всегда казалось удивительным, как сильно можно любить подобные мелочи. Не дорогие украшения, не фамильные драгоценности, а вещи, которыми человек пользуется каждый день. Тихий стук в дверь отвлёк её от мыслей.