Венец из Пяти Ветвей

Глава 1

Примечание автора: летоисчисление и взросление рас в данном авторском мире отличаются от человеческих. На момент событий первой главы возраст главной героини по меркам её расы соответствует полному совершеннолетию. На момент третьей главы, по меркам человеческого календаря, ей почти 19 лет.

Бесшумно семенивший следом пёс укоризненно уставился на хозяйку подёрнутым белесой мутью глазом.

– Сколько можно... тут шляться? – хрипло выплюнул он, едва ворочая челюстью. – Я на этом свете застрял надолго, и поверь, видел немало идиотов. Но такой феноменальный дар каждый раз находить самое глубокое дерьмо и с разбегу прыгать в него без раздумий – это за гранью моего понимания.

– Тут ты, конечно, откровенно лукавишь, – заговорщически прошептала она, не поворачивая головы и упрямо вглядываясь в колыхавшийся на склонах сумрак.

Огромный пёс лишь глухо рыкнул в ответ, но спорить не стал. В своё время эта неугомонная разве что за шиворот не вытащила несчастное божество со дна вязкой касаритовой реки, где то привыкло коротать вечность. И теперь оно расплачивалось неведомо за какие грехи, покорно вышагивая вслед за ней по беспросветным тропам её безрассудства.

Шестилетней крохой она исхитрилась сбежать из владений отца и пролезть сквозь ядовитые мёртвые пустоши. Как – одному Иблису ведомо. Но картина явилась миру поразительная.

Дитятко преспокойно гуляло по изрезанной трещинами кромке в компании жутких тварей – малахоров, выползавших из отравленных вод на кормёжку. Мало кто поверил бы, но свирепые чудовища под её настырным влиянием даже научились кое-как говорить. Правда, от стресса путали слова: выдавали тоскливое «Пока!» при встрече, едва она приближалась, и радостное, облегчённое «Привет!» на прощание, когда малявка наконец отходила подальше. И эти же хищники преданно оттесняли её от обжигающей реки, напрочь позабыв о важных делах.

– Боятся, что упаду в водицу и помру, вот и стерегут. Такие они у меня хорошие! – ворковала тогда малышка, гладя жёсткие холки, пока жуткие создания с тихим писком обречённо жались друг к другу, стараясь не делать резких движений. И не моргать.

Она искренне прочила себе будущее великого лекаря и с энтузиазмом пыталась помочь даже тому, что спасению не подлежало в принципе, причём обязательно в тех местах, куда врачевание отродясь не заглядывало.

«Боялись, что выживу и решу переехать к ним на дно», – мысленно поправила себя уже повзрослевшая девушка. Подобные воспоминания всегда вызывали на губах лёгкую усмешку.

Ибо боялись они не зря.

Тогда-то древнее божество вальяжно вывалилось на берег... и тут же нервно задёргало огромным чёрным глазом, оценив представшее перед ним зрелище. Подобной наглости он не ожидал даже от дочерей Иблиса, к числу которых, собственно, и принадлежала эта пакостница с растрёпанными пепельными волосами. А та, восторженно визжа, уже неслась к колоссальной туше, без умолку балаболя какую-то детскую чушь.

Сожрать её он не мог при всём желании – одна кровь, одно неразрывное целое, скованное узами Великого Древа. Девочка просто бы встала у него в горле. Поперёк. Осознание действительности заставило древнего хранителя вод с удвоенной силой исходить нервной дрожью от безысходности.

Её отец к тому времени успел перевернуть вверх дном весь Венец. А когда наконец выследил беглянку, то застыл в первобытном ужасе. Его драгоценная дочь преспокойно сидела на краю, беззаботно болтала ногами в ядовитых чёрных водах и с неподдельной нежностью наглаживала жуткое, хтоническое создание по ошалевшей рогатой голове.

Это сейчас для бога каждый день рядом с этой девкой был сродни последнему, а в сознании, как у себя дома, прочно поселилось неведомое прежде чувство паники. Но тогда, познав первый робкий испуг, божество предпочло от греха подальше уползти обратно в ядовитую реку. Ведь в тот день, впервые за бесконечно долгие века, дорогой родитель сорвался на крик. Да так орал, что, казалось, содрогались небеса.

Волоча своё непутёвое чадо за руку, он яростно сверлил дочь взглядом. Прямо на глазах его густая каштановая шевелюра явственно посеребрилась свежей седой прядью. А девочка лишь невинно хлопала пушистыми ресницами, искренне не понимая, в чём проблема.

Он слёзно молил больше никогда не приближаться к смертоносной воде и в отчаянии пытался задобрить её дарами. Но разве существовал в мире хоть кто-нибудь, кого эта упрямая бестолочь стала бы слушать?

Дитя рвалось в мёртвые земли, точно одержимое, и отцу, до безумия обожавшему свою единственную дочь, не осталось ничего иного, кроме как покориться её воле. Он успокаивал себя лишь железной, выстраданной логикой: раз пакостница не подохла от клыков малахоров и ядовитых речных испарений за сорок восемь часов одиночных блужданий, значит, и в будущем её не возьмёт ни одна супостатская зараза.

Спустя время божество, скрипя зубами и проклиная свою судьбу, привязалось к этому до неприличия липучему созданию и, можно сказать, полюбило. Оно делилось с ней великими тайнами и знаниями, о которых не ведала ни её всемогущая, слепая к этим высям, бабка, ни бездонная чаша мироздания. А дитя в ответ, беззаботно и с горкой, вываливало на рогатую голову свои самые сокровенные секреты и безумные идеи.

Годы шли, детство уступало место взрослой жизни, а идеи девочки становились всё изощрённее и опаснее. Однако их негласный союз сохранял прочность, превратившись из ранней привязанности в слаженный, опасный тандем.

Менялись лишь декорации.

Сухой вереск ломался под ногами, и хруст эхом разносился в безмолвии холмов. Серая глушь северных границ Вольных земель наконец уступала место знакомым ориентирам, и путь, казавшийся бесконечным, подходил к концу.

Они вошли в Ямы. Приют для любого отребья, что стекается сюда, как грязная вода после ливня в сточные канавы. Дом для отверженных – для несчастных, кто спасается от чумы и войн, стирающих великие государства, подобно влажной тряпке, смахивающей пыль с полок. И прибыльная нора для ублюдков, что делают состояние в этом проклятом месте.

Здесь, в удушливом полумраке, пропахшем дешёвым сивушным спиртом и гниющими нечистотами, шла бойкая торговля. В утеху похотливой толпе продавали женщин, детей отдавали в рабство, а юнцов и мужей гоняли на арены – или, как тут говорят, в загоны для скота. Ни законов, ни чести. А в месте, где нет закона, подобная дрянь плодится с усердием трупных мух на солнцепёке.

Они уже тут бывали, но от увиденного челюсть вновь сжималась до противного скрежета. Глаза едва видели сквозь едкий дым костров, в которых жгли кости и тряпьё, а под ногами хлюпала вечная, незамерзающая жижа вперемешку с кровью и помоями.

Одно радовало: странную компанию, состоящую из девицы и собаки, по пути не трогали. Правда, назвать её девицей было сложно. А счесть собакой её спутника – ещё сложнее.

Сквозь прорехи огромного, прожжённого насквозь плаща виднелись лишь обтянутые серой кожей ключицы и костлявые плечи. Лицо скрывал глубокий капюшон, из-под которого тускло мерцал безучастный, мертвенный взгляд, устремлённый в землю.

А рядом плелось нечто, словно пережёванное и выплюнутое Бездной. Животное едва переставляло тонкие длинные лапы, неестественно сгибающиеся в суставах, и поджимало лысый, облезлый хвост. Морда казалась слишком вытянутой, почти птичьей; свалявшаяся шерсть шла грязными проплешинами и сочащимися язвами, а мутные глаза дико косили в разные стороны.

Божество из пустоши и девица никогда в жизни не видели настоящих собак – эдакая незадача. Подобного попросту не водилось в их родных краях. А в землях дальних, в коих им довелось побывать, всех домашних зверей давно сожрали твари позубастее. Буквально из дерьма, яда и тонких веток им удалось слепить что-то отдалённо напоминающее пса. Вышло откровенно плохо, но результат их искренне радовал.

Созданное ими недоразумение вызывало жалость даже у бездушных палачей. Местные громилы навязывали свои услуги не из-за присущей им жестокости, а из-за не пойми откуда возникшего милосердия к умирающей животине. Прокажённые хворью, что так любили цепляться за полы чужих плащей гниющими руками и выть, прося монетку, при виде пса испуганно шарахались в стороны. Они обходили их десятой дорогой, боясь подцепить от чудовища заразу пострашнее собственной.

Ещё забавнее была реакция местной публики на её облик. Трупный, истощенный вид играл ей на руку.

Наёмники с окровавленными трофейными головами, покачивающимися на поясных ремнях, со вздохом протягивали мелкие медные монеты и заветренные куски солонины, жалея убогую бедолажку.

Насильники, только что слезшие с удушенной в порыве страсти бабы на обочине дороги, и вовсе брезгливо отворачивались. Они мысленно прикидывали, что та, мёртвая, ещё достаточно свежа и вполне послужит до утра, а с этой бродяжки поиметь абсолютно нечего. Выглядела она так, словно её уже поимел добрый десяток мужей до них. Вместе с псиной, судя по всему.

Её это полностью устраивало. Спокойствие стоило любой порции чужого отвращения.

Внимания хватало дома, где заживо хоронили в шелках, золоте и драгоценных камнях. Она не желала пышных одеяний, как и пиров: хотелось лишь одного – проводить дни в стремительном движении и поединках. От бесконечных заунывных молитв и нравоучений попросту перекорёживало.

Тётка с остервенением тёрла её разбитые костяшки грубой тряпкой, вычищая багровые сгустки из-под сорванных ногтей.

– Учись не только клинком махать, но и говорить под стать статусу, – сухо процедила Артра, игнорируя тихое шипение племянницы. – Слово режет не хуже стали, и, в отличие от кинжала, оно не оставляет улик. Им можно убивать, не пачкая рук.

Девушка научилась быстро и не просто приняла правила игры, но и попутно переписала их под себя. Своим языком она овладела настолько искусно, что несчастным родичам пришлось в спешном порядке созвать в наставники лучших воинов из всех княжеств – только бы девчонка наконец умерила красноречие и занялась делом.

Но все планы по перевоспитанию рухнули, когда на сцену вышла глава семьи: бабка, обожавшая внучку больше, чем весь остальной свой выводок вместе взятый, баловала её до неприличия и откровенно наслаждалась хаосом, который та устраивала. Она с барского плеча прощала любые выходки, обеспечив девчонке безграничную свободу и полную безнаказанность, вызывая этим тихий ужас у всей родни.

Размышления прервал низкий, нарастающий гул – земля застонала под тяжестью приближающейся беды. Клоаки, мгновение назад казавшиеся ленивым, гниющим болотом, взорвались воплями. Народ хлынул лавиной, снося всё на своём пути: торговцы в панике бросали палатки с потрёпанным товаром, наёмники, не оглядываясь, топтали прокажённых, сбивая их с ног, а шлюхи с отчаянным визгом вжимались в узкие щели между трухлявыми досками, ладонями заглушая всхлипы.

Двое путников оказались прижаты к сырой стене на перекрёстке, лицом к лицу с приближающимся строем. Воздух стал невыносимым, наполнившись дыханием самой могилы и застревая в горле колючим крошевом, обжигая лёгкие. Пахло потом, гарью, старой кровью и чистой, концентрированной смертью – густой, липкой и почти осязаемой.

В Ямы пришли жнецы.

Чувство неконтролируемого восторга затопило изнутри, вытесняя остатки здравого смысла. Она до дрожи в костях мечтала когда-нибудь сразиться со жнецами, чтобы проверить их мастерство, которое так любили хвалить наёмники Вольных земель. И теперь живые легенды шли прямо на неё. Какая удача.

Воины из Каменной Долины шагали ровным, монолитным рядом, занимая всю ширину улочки. Они были закованы в глухую, матовую, чёрную броню, впитывающую в себя скудный свет тлеющих костров. Лица скрывали литые безликие маски, из-под которых не доносилось ни звука – только мерный, чеканный шаг. Вокруг кованых сапог клубилась и расползалась по чавкающей грязи магия теней, похожая на дышащую, голодную копоть.

Раз уж эти порождения ночи явили себя бренному миру, стало быть, пришло время жатвы. Они преодолели этот путь вовсе не ради праздных утех в зловонных борделях. Они пришли за душами.

Из-под глубокого капюшона на них уставился взор, в котором не было ни единого намёка на инстинкт самосохранения. Напротив, губы девицы медленно растянулись в предвкушающей улыбке. Изучая идущих навстречу титанов с пристальным, оценивающим азартом, как опытный охотник, выбирающий в стае самую сильную и опасную добычу, она скользила глазами по ширине их плеч, тяжёлому, безупречному балансу брони и плавным движениям, сквозь которые ртутью текла и пульсировала живая тьма.

Слухи гласили, что под личинами скрываются форменные уродцы, чья анатомия оскорбляла изящное благородство её расы. Бельма, залитые кровью, и – какая нелепость – тупые, плоские зубы без единого клыка. Настоящее эстетическое недоразумение. Она едва подавила вздох: вот бы хоть одним глазком взглянуть на это безобразие.

Вдруг пёс опомнился. Косоглазый комок из палок сообразил то, чего в своём восторге не учла хозяйка. Он резко вцепился зубами в рукав её плаща и со всей дури потянул назад, вглубь переулка, пытаясь утащить с дороги смерти. Но отступать в панике было не в её духе.

Наглядевшись на жнецов в упор и изучив доспехи с ног до головы, она сделала лишь один плавный шаг назад, увлекая за собой упирающуюся собаку. Движение вышло подчёркнуто небрежным и царственным, демонстрирующим лишь её милость и душевную щедрость к заплутавшим, а вовсе не попытку спасения собственной жизни в последнюю секунду от неминуемой гибели.

Шедший во главе отряда командир приостановился, скосив взгляд на странную парочку. Сквозь прорези маски промелькнуло искреннее недоумение.

«С псиной-то всё понятно, – подумал он, глядя на дёрганую тварь, судорожно тянувшую девку за тряпки. – Там веслом мозги отбили. А с этой что не так? Стоит как на рынке и пялится. Настолько блаженная, что смерти не боится?»

Мужчина на мгновение задержал на ней тяжёлый взор, клеймя странную нищенку как особенно противную язву на теле, но тратить время на юродивую не стал. Бесполезная.

Он ощущал лишь усталое раздражение. Ненавидел эту мшару. Презирал зловонную грязь и испытывал ещё большее омерзение, касаясь собственными руками сброда, который считал ниже животных. Но дед, как и всегда, находил извращённое удовольствие в том, чтобы наказывать преемника именно подобными заданиями. Старик заставлял его лично погружаться в мерзость вместо тех, чьей прямой обязанностью было рыться в отбросах.

И потому он выполнял приказ с той же неохотой, с какой сытый, холёный кот, привыкший к тёплому очагу и свежему мясу, вынужден ловить помойных крыс в канализации.

Обойдя замарашку, отряд стал продвигаться вглубь Ям, оставляя за собой обезображенные тела тех, чьи души уже отправились в Долину. При виде этой молчаливой процессии встречные бросались наутёк, едва не выплёвывая лёгкие. Но образ странной особы и «милого» пёсика никак не выходил у воинов из головы.

– Что это было? – раздалось из-под безликой маски идущего следом бойца. Звук был похож на треск ломающегося льда. – Псина явно из Бездны вылезла, а девка – из мест ещё поглубже. Глаза пустые, улыбка – как у бешеной.

– Потаскал, может, кто из местных, вот в себя и не пришла, – сухо бросил командир в ответ низким, вибрирующим рокотом, не замедляя шага.

Однако сам он, вопреки всем уставам и многовековой привычке, едва заметно бросил беглый взор через плечо, в сторону покинутого переулка. Прежде командир никогда себе такого не позволял. Но сейчас что-то под чёрной бронёй упрямо скреблось и требовало повернуть назад.

В облике оборванки всё было в корне неправильно. Особенно плотоядный, оценивающий взгляд... Нищие не смотрят на воинов Долины так, будто прикидывают, насколько глубоко можно всадить им клинок между сочленениями доспехов, искренне наслаждаясь самой перспективой.

Вновь уставившись на дорогу, он мысленно пообещал себе запомнить этот переулок. Отряд скрылся за поворотом, унося с собой тьму.

А девица, пока они миновали развилку и удалялись, даже не подумала отвернуться. Напротив, она бесстыдно разглядывала воинов сзади, оценивая их мощные спины, – и не только их, – обтянутые чёрной кожей и бронёй, а также идеальную выправку уходящего строя, жадно ловя каждое движение.

Проводив взглядом монументальную панораму, она похлопала по голове пса и тихо, заливисто рассмеялась. О, эта прогулка определённо становилась лучшей в её жизни.

Подмигнув своему плешивому другу, девушка ловко уцепилась за край низкого навеса и одним слитным кошачьим движением взмыла наверх. Дорога пролегла по крышам покосившихся лачуг, где гнилые балки скрипели под каждым шагом, выдавая похожие на проклятия звуки. Она кралась по хлипкому настилу, с высоты следя за тем, как работают жнецы – чисто, методично и без лишней суеты.

– Пойдём-ка отсюда. Мы уже достаточно насмотрелись, – глухо, но упрямо проворчал пёс.

– Подожди. Мне интересно, – заворожённо прошептала она.

Фигуры в чёрных доспехах, стелясь по переулкам, направлялись прямиком к осевшему, перекошенному дому старой ведуньи – хижине, где под дырявой кровлей всегда пахло сушёной полынью, а у очага было так уютно пережидать затяжные ночные ливни во время вылазок. И сейчас ей совсем не нравилось, как сыновья ночи обступали знакомый порог.

Старая корга – Квира – отличалась невыносимой брюзгливостью, но за щедрую плату неизменно выделяла гостье натопленную комнату. Девица платила не скупясь, поэтому они терпели общество друг друга, выстроив в итоге весьма своеобразное взаимопонимание.

На первый взгляд старуха казалась просто мерзкой жабой, но во всём этом проклятом приюте, пожалуй, лишь её сущность могла считаться относительно чистой. Она подкармливала вечно голодных местных сирот, пускала их на ночлег в лютые холода и молча лечила избитых бедолаг, торговавших телом на грязных улицах Ям. Эдакая святая покровительница посреди болота.

И сейчас глупая, упрямая сварливица с изрезанным морщинами лицом бесстрашно шагнула навстречу неминуемому. Невнятно бубня что-то себе под нос, она встала насмерть, заслоняя покосившуюся дверь жилища от надвигающегося строя.

– Бабка, ну не дура ли ты, а?.. – раздражённо прошептала девушка, опасно свешиваясь с крыши.

– Да примет её душу Бездна... или куда там вас, умалишённых, забирают, – прохрипел пёс, вцепившись зубами в подол её плаща и пытаясь оттащить назад. – Своё она отжила. Уходим, Геда.

Божество касаритовых рек, как и её отец, предпочитало говорить именно так – коротко и привычно. Полным именем «Асгетт» они пользовались лишь в те моменты, когда начинали злиться на неё всерьёз. Судя по рычанию, до этого оставались считанные мгновения.

– Эту я им не отдам. Жалко, – тихо, но твёрдо отрезала Асгетт. На её блёклом лице медленно растянулся предвкушающий оскал. – Помоги мне.

– Ух ты, какая сердобольная выискалась! Кто бы бедному пёсику помог, – с искренней обречённостью выдавил зверь и театрально заскулил.

Ему, великому хранителю, чьи пропитанные ядом могучие корни пронзали подземный мир насквозь, было невыносимо тесно в облезлой собачьей шкуре. Он веками хранил в себе души, не удостоившиеся стать прекрасными цветами на Великом Древе, а теперь сам был вынужден чесать блох и тявкать. Но ради этой ненормальной он был готов стерпеть и не такое.

Внизу, посреди грязной улицы, командир уже занёс окутанный дымными тенями клинок. Лезвие двигалось неотвратимо, готовое в одно мгновение рассечь дряхлое горло старухи.

«Это лишь избавление от страданий, – холодная мысль билась в такт замаху, – они всё равно сдохнут, так к чему дичи пропадать зря?»

Жнецы попросту забирали урожай первыми.

Но рука едва успела напрячься для удара, как ночной воздух с пронзительным свистом разорвался надвое. Смазанный чёрный вихрь врезался в ноги, а после пронёсся сквозь строй ураганным смерчем, с оглушительным лязгом раскидывая закованных в тяжёлую сталь воинов, будто пустые деревянные кружки со стола в разгар пьяной драки.

Командир пошатнулся от натиска, но, повинуясь вбитым рефлексам, мгновенно разорвал дистанцию и ушёл в оборону. Опустив глаза к оружию, он с немым изумлением заметил, как на ладони медленно набухает густая кровь. Поверх вязи ритуальных боевых татуировок отпечатался глубокий, рваный след от звериных зубов, запятнавший священные символы.

Неведомая облезлая тварь умудрилась на лету сдёрнуть с него перчатку и стащить родовой перстень. Едва не откусив палец вместе с костью, она победно зажала массивный артефакт в пасти, и тут же подалась в сторону, с преданной лаской прильнув к ногам девки из переулка. Командир мог бы поклясться: уродливая животина откровенно глумилась, демонстрируя ему ряд гнилых клыков.

Под безликой металлической маской губы тронула предвкушающая улыбка, а глаза затопила клубящаяся чернота теней. Теперь им двигало лишь одно желание – выпотрошить их обоих. Медленно, растягивая каждую секунду чужой агонии с особым, гурманским наслаждением.

– Хорошо бегаешь, жнец? – голос прозвучал откровенно насмешливо.

Асгетт небрежно оперлась о хлипкие, изъеденные сыростью перила мостовой, ловко выуживая украшение и испачканную перчатку противника из окровавленной пасти пса. Трофейная кожа тут же полетела в лужу.

Теперь она лениво подкидывала перстень в воздух, каждый раз безошибочно ловя его худыми бледными пальцами.

– Мне интересно, как бегаешь ты, дрянь, – угрожающе прорычал командир.

Тени плотным, колышущимся саваном окутали его плечи, когда он крепче сжал ладонь на эфесе, собираясь сделать один неуловимый рывок и снести дерзкой девчонке голову.

– Сейчас узнаешь, – растаял в воздухе тихий, прохладный шёпот.

Затея потянуть время оправдала себя. Пока взгляды оторопевших жнецов были сфокусированы на ней и артефакте, старуха и стайка перепуганных детей, сидевших в хижине, уже растворялись в извилистых переулках, скрываясь от верной смерти.

В последний раз подкинув перстень, Асгетт крепко зажала его в кулаке и легко, ласточкой перемахнула через перила, а затем рванула с места.

Она бежала с такой скоростью, играючи обгоняя мчащуюся следом псину, что командир удивлённо приподнял бровь. Но уже мгновение спустя его ступор перешёл в жуткий, рокочущий смех, эхом прокатившийся по грязной улице. От этих звуков у любого случайного свидетеля кровь застыла бы в жилах.

– Ну давай поиграем, коль так желаешь, – глухо пробасил он.

Командир перешёл на тяжёлую, размеренную поступь, окончательно выбрасывая из мыслей улизнувшую бабку.

На быструю смерть рассчитывать не придётся. Он намеревался лично, шаг за шагом, загонять наглую девку по зловонным лабиринтам до хрипа, до надрывного кашля, пока она сама в изнеможении не рухнет к его сапогам.

Предвкушая славную охоту на попавшее в ловушку глупое зверьё, голодные тени жадно расправились за широкой спиной, напоминая крылья стервятника, – и в то же мгновение поток тьмы устремился по пятам, затапливая грязные закоулки Ям.

Асгетт этот ритм не доставлял никаких неудобств. Плоть не ведала усталости, лёгкие не горели от нехватки воздуха, а мышцы не знали боли.

Путь был продиктован безысходностью: дорога назад оцеплена, и вернуться к повороту не было ни единого шанса. Не поддаваясь панике, девица петляла среди бараков и расчётливо уводила преследователей прочь из чадящего болота трущоб, направляясь к единственному доступному выходу из Ям – самому краю высокого утёса.

– Уходи-ка, дружок, – приказала она псу, едва добравшись до оголённых выступов обрыва.

– Уверена? – пророкотал он с нескрываемым хриплым азартом.

Похоже, бог всерьёз увлёкся этой примитивной забавой.

– Может, просто сожрём их? – облизываясь, предложил он.

– Боюсь, такое даже у тебя не переварится, – хмыкнула Асгетт, качнув головой. – Всё, ступай отсюда.

Огромная собака тут же с силой впечатала лапы, глубоко вспахивая когтями каменистую почву, а в следующее мгновение стекла вниз и впиталась в расселины, как маслянистая лужа. Там, где только что стояла туша, редкая чахлая трава с мерзким шипением превратилась в пепел. Чистейший касаритовый яд, тёкший по жилам зверя, не оставлял после себя ничего живого.