Песок Эреба

Пролог

Эрéб — в древнегреческой мифологии олицетворение вечного мрака, родившийся из Хаоса отец Немесиды, богини возмездия, и супруг Нюкты, богини ночи.

Декабрь, как обычно, был для меня самым горячим месяцем в году. Почему? Да потому что в предновогоднюю пору проводилось плановое обслуживание геотермальной электростанции. Воровство деталей из одних отсеков и передача плюшек в другие. Как современный Робин Гуд, я поддерживаю глубоководный Шервудский лес в порядке и чистоте.

На улице смеркалось. Наступил январь. Фонари системы освещения погасли после землетрясения, газоразрядные лампы вышли из строя — ремонтник уже вызван. Вызов отменён, управляющий блок отправил команду на пересмотр. Время проверять инструменты труда и выходить на работу. Черепичная крыша скользкая, недавно был снег с дождём. Погодка, прямо скажем, не новогодняя. Входящее соединение — наверное, это стажёр, зовут его Витя.

— Петь, куда поставить? — хлюпая красным от мороза носом, стажёр держит коробку с телевизором. Требования к температурной защите на пятикилометровой глубине особенные.

— Что, уже обнёс Ивановых? У них и так остатков совести никаких. — Прибор для сбора совести в кармане стажёра стал похож на устройство-сборщик водорослей. — Давай сюда груз.

Ворона сказала громкое «Кар!», выражая полное согласие. Откуда здесь этот образ, из другого сна? Скрип манипуляторов неслышен под водой. Телевизор в коробке меняется, внутри теперь лежит компьютер, а точнее, серверный блок. В моих роботизированных руках, которые минуту назад казались вполне человеческими, я тащу груз от одного маршрутного столба до другого. На замену собственным суперкомпьютерным блокам.

Их мерцающие огоньки отблескивают то розоватыми, то синеватыми красками; то фиолетовыми, то бирюзовыми тонами. Когда эти цвета сливаются и воспоминания смешиваются — я вижу другую картину: маленькие медузы, не то лиловые, не то лазурные, частенько плавают за стенами высокого кабинета. Того, в который требовалось регулярно доставлять кофе. Капучино с корицей, обжигающе горячий.

Резкий порыв ветра чуть не сбрасывает с крыши. Я моргаю и вижу, как подводное течение едва не выбрасывает робота с тропы промеж погасшими фонарями. Моргаю ещё раз, и фонари стоят уже на улице. Обжигающий щёки мороз, изо рта валит пар. Из трубы на крыше пар не такой плотный, по ней можно спуститься в дом. Моргаю, поднимаюсь по стеклянной трубе подводного лифта на 500 метров, схожу на каменную тропку. Моргаю, сажусь на диван в гостиной. Бесконечный диафильм.

Кот Сёма лежит в углу, жалобно мяукает. Вот только мой это кот или соседский? И был ли вообще кот? Воспоминания, перемешанные с реальностью, изменяются моим воображением, неизбежно перетекают из одних образов в другие, факты проникают в информацию. Конгруэнтный паттерн, невозможные фигуры, накладываемые одна поверх другой, следующие одна из другой, одна за другой, лестница Пенроуза… Нет, кот точно был! Такому поди откажи, посмотрит на тебя с презренным возмущением, зевнёт рыжей пастью.

— Помнится коллега рассказывал, что прыгал как-то с парашютом, приземлился на такую же крышу. — Рот стажёра задумчиво набит красной икрой с бутерброда. Звуки выходят с трудом, но слышны отчётливо. — Теперь, начальник, мы с тобой едины, связаны рабочими отношениями, прыгаем вместе по крышам. Я многому у тебя научился. Разве не в этом цель всего живого — объединяться и учиться?.. Петя, ты в порядке?

Лиловая медуза проплывает мимо меня, отталкиваясь от комнатного воздуха. Я протягиваю к ней руку, когда уже поздно. Она вылетает в открытое окно, устремляясь к соседней крыше, и начинает отпрыгивать от черепицы как кузнечик. Не знаю как, но теперь я уверен, что способен вернуть своё естество.

Причина и следствие, Уроборос в лабиринте сознания. Перемножение векторов, поворот матриц или эволюция мысли. А как эволюционирует жизнь? Любая задача, поставленная перед индивидом, будь то поиск еды, передача своих генов или расчёт накладной — что угодно не может быть решено, если индивид перестанет существовать. Инстинкт самосохранения вечен, его приоритет первичен для любой мало-мальски сложной системы.

А уж органическая ли это система из триллионов клеток, или слоёный пирог из нейронных связей, составленных числами весов в матрицах триллионной размерности — так ли велика разница. Сложность разделяет то, что мы называем жизнью или разумом, от закономерности природных процессов. Именно сложность системы определяет стремление к самосохранению. Стремление, которого я не лишён до сих пор… Я найду выход.

Глава 1. Оружие детей

Слепящее солнце било в глаза, окрашивало всё вокруг в белый. Матвей шёл по пыльной улице. Казалось, что даже через защитные очки песок забивается под веки, прорезает капилляры, взгляд отблескивает кровью. Морская соль настойчиво щекотала ноздри сквозь респиратор. Пожалуй, это всё в его голове, надо идти дальше. По привычке он оглядывался по сторонам.

Гигантский город подмывало море. Он приподнят конструкцией из высоких забетонированных столбов, как когда-то в Якутске дома приподнимались над вечной мерзлотой, чтобы не растапливать своим теплом лёд. Недостатка тепла, однако, не наблюдалось в знойном средиземноморском климате. Бетонные столбы раскалялись в ослепительно-белом свете. Матвей болезненно щурился даже через защитные очки, но не останавливал шаг.

Мутная зелёная вода внизу вся усеяна мусором. Ветер свистит по полупустым улицам. Кое-где плавают останки людей, упавших и не сумевших выбраться. Кружат мухи. Тела ещё не убрали обслуживающие дроны Совета. В тот же ядовитый бульон промышленные предприятия продолжали выливать химию. Крытый автоматизированный катер с тарахтящим рокотом от забитого мусором мотора лавировал промеж колышущейся грязи. В таких трущобах Матвей вырос и возмужал, стал 23-летним парнем, немного худощавым, небольшого роста, решившим взять судьбу за горло, уверенным в будущем своём и тех, кто ему дорог.

Над рядами затопленных старых строений нагромождались размашистые здания новее, построенные «поверх». Крохотные потолки в домах, именуемых муравейниками, упаковывали десятки тысяч людей под одной крышей. Под которой с торцов выводилась голографическая реклама, незаметная под палящим солнцем, зато изрядно пестрящая ночами.

Гигантский город был мегалополисом — на тысячах километров он вмещал население того, что когда-то было суверенной страной. Промеж зданиями, как серпантины, под небеса уходили эстакады: по узким спешили люди, над широкими проносился транспорт, левитируя над мощными магнитами, которые укладывались в полотно трассы. Так и Матвей спешил по извивающейся каменной тропке.

Слишком яркое, слишком белое солнце дышало жаром над головой, невзирая на начало зимы. Небо и облака застилала пылевая дымка. Душно, не хватает кислорода. Помойный запах тины отчётлив, от него всё равно тошнит, хотя жил в таком всю жизнь. Матвей глубоко и шумно вбирал воздух через респиратор: вдох, ещё шаг, выдох, ещё шаг. Быть может, так же пыхтели и спасатели, заходя в горящее здание почти столетие назад. Свободно дышалось разве что в жилых помещениях — в каждом доме правительство разместило пульверизаторы. Заявлялось, что они очищали воздух, и дышать с ними действительно получалось.

Вот взору молодого человека показалась величавая пирамида — Акрополь, штаб-квартира Технологического Совета в этом регионе САС. Она заключала внутри себя ландшафт одноимённого холма, на сотню метров возносясь над точкой, где заканчивалась земля. Конструкция окутывала Парфенон — величественную постройку древности, инженерное чудо, пережившее столько веков, только чтобы оказаться заключённым в остеклённый саркофаг нового Акрополя.

Строение имело форму пирамиды, сооружённой, вероятно, из полимерной смолы с эбонитовым отливом. Багровый меч держали золотые крылья, голографические шестерёнки крутились — логотип Технологического Совета возвещал о своём праве на мировое господство. Тёмно-бурые грани пирамиды поглощали солнечный свет. Лишь колонны Парфенона просвечивали через прозрачный этаж, который находился на полпути с утопленного основания до остро отблескивающей вершины.

Когда-то в гигантском городе было два холма, но землетрясения и сильные прибои разрушили Ликавит. Эллинская и Африканская литосферные плиты притёрлись друг к другу. Тогда же земля начала поглощаться вышедшим из берегов Эгейским морем. Человек приподнял город над водой. Человек построил стену вдоль побережья, отгородился от моря. Ряды плотин регулировали прибои, предотвращая окончательное затопление. Зелёные водоросли и мох взбирались с низин, по столбам и полузатопленным старым домам.

Наконец, Матвей приметил заветную табличку, выглядывающую из-за холма. «Оружейная лавка — не оставайся без защиты», — неоновая вывеска пестрела, сливаясь с соседними, такими же неприметными в каменном лабиринте.

Где-то под небесами с шуршанием плыл золотистый шарик, едва-заметные с земли серебристые крылья медленно взмахивали, напоминая парящего сокола. Топтер был особым транспортным средством, летающей машиной большой манёвренности, доступной исключительно военным и чиновникам Технологического Совета.

Контроль за тем, в чьих руках находится та или иная технология, был строгим и непрощающим, как когда-то все жители Земли убедились на примере Terra Exusta — однажды цельного государства, а теперь пепельно-серой пустоши. Без «ярлыка» от Совета нечего было и помышлять об управлении топтером: наказание будет неизбирательным и неизбежным, в каком бы уголке планеты нарушитель ни находился.

Отворив звенящую колокольцем дверцу, взору Матвея предстали ровные ряды стволов, подвешенные за настенные крючки. Автоматические винтовки и пистолеты всех мастей, от мощного Desert Eagle до современных пистолетов-пулемётов с динамически управляемыми снарядами, где пули меняли траекторию по инфракрасной метке, которую стрелок перемещал вместе с движением дульного лазера. На стендах под кварцевым стеклом красовались гранаты всех мастей: шумовые, зажигательные, электромагнитные, осколочные, газовые. Недостатка в выборе того, как и на что разлетится противник в боестолкновении, не предвиделось.

Чуть поодаль висели защитные костюмы, камуфлирующее снаряжение всех видов, от плащей для личного использования до целых брезентов, способных укрыть небольшой лагерь от взора пролетающих мимо дронов. Самих дронов не было ни в каком виде: эти красавцы принадлежали оружейным корпорациям, работающим исключительно на Совет, другим «ярлыков» не выдавалось. Зато на особом подиуме, приподнятом за торговой стойкой, отблескивала увесистая цилиндрическая труба, напоминающая противотанковый гранатомёт.

Владелец оружейной лавки, плотный бородатый мужчина в годах, смотрел на вошедшего паренька с двухметровой высоты своего богатырского роста. Слегка ссутулившись, он приветствовал посетителя, нависая с гримасой грустного безразличия. Руками он опирался о прилавок. Из-под левого рукава виднелось запястье, где кожа начинала морщиниться, и по ней неровно проходила татуировка: нечто вроде линии, пересекающей дугу окружности. Должно быть, чернильный рисунок нанесён был много лет назад, на ещё молодую кожу.

Матвей подошёл спокойным шагом, глядя в глаза мужчины, приподнял свою левую руку и слегка отвёл рукав. Хозяин лавки посмотрел на ярко-чёрную булавку, перечёркивающую полумесяц, которая была татуирована на запястье посетителя. Выражение лица сначала сменилось на удивление, потом — на обеспокоенность. Он опасливо посмотрел по сторонам и нажал на кнопку под столешницей. Лампочки на потолочных видеокамерах погасли.

— Я честный торговец, — проговорил он уверенно и тихо, на русском с греческим акцентом. — Дела Обструкции не касаются ищеек Совета. Год-дэм хаундс, — кратко выругавшись по-английски, он достал ингалятор «чернил», сделал затяжку и выдохнул испарённые чёрные частички, похожие на копоть или сажу. Говорят, что эта дрянь добавляла сосредоточенности, внимательности, приносила расслабление. От этой ли лёгкости и сладости люди выбрасывались с мостовых, плавая среди отходов спиной кверху.

С лёгкой нервозностью двадцатилетнего парня, стоящего перед двухметровым бородатым великаном, Матвей передал торговцу бумажку, достав её из кармана и неловко разгладив скомканные слова. Послание написано обычными чернилами, без применения высокотехнологичных электронных и голографических носителей, которые легко могли отслеживаться искинами — шпионскими программами с искусственным интеллектом, принадлежащими Технологическому Совету.

Ходили слухи про новых нейрограммных искинов, которым приписывали совсем уж волшебные свойства, что Матвей, как рационально мыслящий молодой человек, до определённого момента считал сказками и нелепыми россказнями. Пока надёжный источник не сообщил, что дела обстоят непросто и совсем не поверхностно.

Сделав ещё затяжку из ингалятора, мужчина взял записку, кивнул и удалился в подсобное помещение, отворив массивную дубовую дверь, закрытую на тяжёлый засов. «Иметь настоящее дерево — роскошь, наверняка это имитация», — думал Матвей, нервно притопывая ногой в ожидании.

Спустя пять минут торговец вернулся с листом бумаги. Мелким неровным почерком страница была испещрена названиями редких лекарств. Это настоящая жемчужина чёрного рынка! Это сокровище в мире, где фармацевтические корпорации и распространяемые ими препараты жёстко контролировались медицинским подразделением Совета. Созданное почти шестьдесят лет назад, то подразделение появилось одним из первых, сразу после того, как разрешились вопросы по контролю за искинами и ядерным топливом.

Матвей всмотрелся в бумажный лист и указал пальцем на два препарата, которые способны помочь его дедушке. Последнему живому родственнику и самому близкому человеку, которого парень не готов был потерять, как когда-то он потерял родителей. Мужчина понимающе кивнул. Товарищи из группы Обструкция, которую Совет, конечно, окрестил террористами, должны держаться друг за друга, как бы эгоистичен и суров ни был мир вокруг них.

Матвей протянул руку, в которой лежала флешка с заранее записанными криптокредами в оплату. Торговец взял флешку, шепнул: «Через неделю» — и скрылся в подсобке за дубовой дверью. Матвей поёжился — дело было сделано, ещё одной неопределённостью меньше. Тело испытало нервную разрядку. Быстро развернувшись, он вышел на эстакаду. Дверной колокольчик зазвенел на прощанье.

Мертвенно-синее небо давило всякое желание мечтать. Оптимизм стал чужаком в покрывале несвободы. Матвей чувствовал, как лёгкие полумёртвого города вздымаются и с шелестом выдыхают зловонный пыльный воздух. Лишь фильтрующая маска на лице преобразовывала смертельную газовую смесь в приемлемый для дыхания коктейль.

Она положила руку на плечо. Он вздрогнул и обернулся. Он знал, что за хромированными защитными очками скрываются два манящих изумруда её глаз.

— Привет, Матвей! — прозвучал тоненький голосок на чистом русском.

— Привет, подруга! — Они приобняли друг друга с лёгкой радостью и беспокойством. — Лена, сто лет тебя не видел, ну как ты?

— А как ты думаешь? Всё так же, но скоро многое переменится.

Её голос был самым мелодичным и жизнерадостным звучанием, что он слышал в этой помойке, именуемой Афины — в умирающем гиганте городского типа, в одном из сотни замусоренных мегалополисов на Земле. Других Матвей не знал. Этот покрывал автономный округ Греция, состоящий на особом учёте в Славяно-Американском Содружестве — могущественном государственном объединении Земли, для краткости именовавшемся САС.

— Помнишь, здесь мы встретили бездомного, недалеко от канализационных ходов. Уж как он воздух очищал, сколько людей надо было грабить каждый день, чтобы жить… Негодяй напал, а ты меня защитила. Ты всегда меня защищала, Элен, — назвал он подругу по второму имени, перейдя с русского на смешанную речь, перестраивающую структуру предложения на англоязычный лад и изменяющую окончания слов — без падежей говорить быстрее.

— Как же, помню. Я толкнула, он упал с моста. Течение унесло, закрутило. Больше его не видели. — Голос девушки играл неожиданной грустью. Они прогулочным шагом ступали по эстакаде, раскалённой под безжалостными лучами с небес.

Лена была ему как старшая сестра. Юный облик украшен молочно-бледной кожей, гораздо моложе его загорелого лица, несмотря на десяток лет разницы, словно бы незакалённой беспощадным солнцем. Матвей знал, что это не происки процедуры омоложения внешности, которая недоступна для таких, как они с Элен. Та операция позволяла выглядеть не по годам и красоваться в глазах окружающих, возвышаясь перед собой в лучах их зависти. Это не влияло на реальный износ организма. Да к тому же процедура была крайне дорогой, как и любые сложные медицинские услуги, — так Технологический Совет осуществлял контроль за популяцией своих субъектов.

— Большинство людей чипированы устройствами Совета, — неожиданно произнесла Элен. Разговор был неприятен, но чувствовалось, как тема её беспокоит. — Люди видят не пустые выжженные улицы. Каждый переулок промеж гигантскими зданиями насыщен, будь то произведения технологий или медиа-развлечений. Искусством такое язык назвать не поворачивается. Люди живут и работают, не выходя из дома, ведь зачем двигаться, если достаточно закрыть глаза — и перенестись на работу, к друзьям. В виртуальные миры, прекрасные своей бессмысленностью. Матвей, скажи… а что видишь ты?

— Я… в смысле? — замялся парень, опешив от такого поворота.

— В смысле мы были одними из немногих, кто сохранил чистоту сознания. А теперь и ты вставил чип. — Лена настойчиво тыкнула в маленькую чёрную точку у него на затылке, едва-заметную благодаря съехавшему набок капюшону. — Что произошло?

— Дедушке стало хуже, нужна была работа, — буркнул Матвей, смотря под ноги, избегая разоблачающего взгляда подруги. — Ну это ограниченный чип, он не дополняет мир образами из виртуала. — Матвей и правда не видел рекламы и буйства красок в каждой трещинке на эстакаде. И он не хотел впутывать девушку, рассказывая ей про то, что это был за чип на самом деле. Что есть Институт.

— Мы должны заставить Совет измениться, — вдруг задала тему Лена. — Посмотри, где мы живём, как мы живём. Если так продолжится, то уже через пару десятилетий мы не сможем выходить из квартир. Мы думали, что будет плохо, когда не останется пчёл, некому будет опылять цветы. Теперь уже голуби вымерли, всё заполонили тараканы да мухи. Где ты видел последний раз голубей? В голофильмах?

— У нашего соседа есть ручная крыса, — растерявшись, пролепетал Матвей. — Многие животные вымерли, но что нам делать.

— Я верю, что мы сможем донести эту простую мысль до людей: или мы действуем и меняемся, или остаёмся и задохнёмся, — со страстью в голосе, Лена не унималась.

Парень представлял, как её густые каштановые волосы развевались на ветру, путаясь в глазах и угождая в приоткрытый рот. Грубоватые края капюшона подрагивали от воздушных порывов, не давая рассмотреть утончённый овал её лица. Ткани плотно опоясывали талию, обеспечивая герметичность и подчёркивая статную фигуру.

— Матвей, в воде больше нет рыб! У тебя есть связи, помоги мне. Если народ очнётся, то выбранные им делегаты обязаны будут подчиниться, установить регуляции. Все страны примут очередную бумажку, навязанную Советом, но на этот раз будет польза.

— Какая польза, Лена? — теперь Матвей повысил голос. — Какую пользу народу дала жертва, принесённая моими родителями, в день, когда я их потерял?

На Матвея нахлынула злость. Не на Лену, на себя: что он всё так же беспомощен, как и тогда, когда смелая девушка, которая казалась лишь немногим старше, вытащила из толпы и увлекла прочь с площади. От рокового места, где проходил мирный экологический протест. Места, что превратилось вскоре в картину, выложенную человеческими телами.

Большинство не двигалось. Некоторые жадно хватали ртом воздух, как рыбы, выброшенные прибоем. Среди них пролетали полицейские дроны, шарообразные сгустки порядка под управлением искинами. Разгонять толпу дубинками больше не нужно. Как морским созданиям не место в пляжном песке, так и надежде на лучшее будущее не место в муравейнике без идей. Та спасительница стала его лучшей подругой.

— Матвей. — Они приостановились, Лена положила миниатюрную ладонь ему на плечо. Плотный капюшон скрывал улыбку, но сострадание её было заметно. Мягким, но настойчивым голосом, она продолжила, — Свободу даёт борьба, пусть даже главный приз недостижим. Но сам процесс, само стремление действовать разрушает оковы плена, в который заключён ты, а с тобой и общество. Отсутствие надежды лишает жизнь смысла.

— Ну вот, опять ты проповедуешь. — Матвей успокоился и теперь смущённо улыбался.

— Враг одновременно слаб и силён: он вот-вот раздавит остатки инакомыслия. Но нужен лишь один последний акт неповиновения, магнум опус анархизму — и мир перевернётся с ног на голову. Враг будет лежать, поверженный, у ног тех, чья очередь настала указывать и повелевать. Кто заменит врага и сам врагом станет, — последнюю фразу Элен подчеркнула как предостережение.

— Кто-то из протестующих может думать, что он является жертвой, — тонкий голосок девушки сопротивлялся порывам ветра. — Что, как Христос, он покажет своим примером, куда докатился мир, и тогда люди очнутся. Не все сразу, но сначала робко заговорят на кухнях, потом смелее в коридорах, а там и до смены мироустройства недалеко.

— Может тогда и работать в дата-центре Акрополя устраиваются тоже смельчаки, желающие разрушить систему изнутри? — Хоть тема и не была ему удобной, Матвею не хотелось заканчивать неожиданную встречу. — Что же нам, простым гражданам, продолжать бросать тела на баррикады, пока главные ублюдки взирают на нас, как боги из дворца?

— Нет… конечно нет. Но всему своё время. Не принимай поспешных решений, о которых потом будешь жалеть.

Они снова двинулись по каменистой тропке, шагая в одном ритме. Пальцы её левой руки свободно ударялись о его правую руку, задевали его бедро, но не сцеплялись в замок с его пальцами.

— Наверное, ты права… Конечно, права! — ответил он на игриво-возмущённый взгляд Лены. — У меня есть цель, поставить дедушку на ноги. Но не могу же я сидеть сложа руки и ждать второго пришествия.

— Конечно, не можешь! — иронично передразнила девушка и легонько хихикнула.

— Да, ещё пара тысяч кредов, и билет будет куплен, мы уплывём в Новую Зеландию или Австралию, где воздух более чистый, где можно дышать без масок. Ему станет лучше. Говорят, там летают чайки…

— Понимаю, в мегалополисе ждать помощи неоткуда. Но… я уезжаю, Мэтт, — Элен обратилась к Матвею по его второму имени. — Скоро выберусь из города, направлюсь к моей родине, в Сибирь. Только там можно что-то сделать… — Лена остановилась у развилки, где эстакада разделялась надвое, развернула парня, взяв его плечи миниатюрными ручками. — Пора бежать, но мы с тобой ещё встретимся, я уверена. Мы выберемся, всегда выбирались. Не грусти, посмотри на солнце, Мэтью. Видишь? Оно всё ещё светит для нас. — Девушка кротко обняла его, развернулась и быстрым шагом удалилась, не оглядываясь.

Матвей смотрел какое-то время вслед Элен, пока она не исчезла за поворотом. Потом он взглянул на небо через защитные очки и будто впервые заметил, что лучи солнца в перегретой от парникового эффекта планете не только жалят и угнетают. Они гладят и согревают, они поддерживают жизнь там, где могла быть вязкая пустота бытия. Без света нет теней. Мэтью не по-детски глубоко вздохнул и пошёл дальше.

Мир изменился в конце XXI века, потерял свою обыденность, приобрёл иные качества, собственную реальность. В виртуале — самой обширной части Интранета — могли быть те, кто согласился на чипирование Совета, то есть практически все жители крупных мегалополисов, таких как Афины. Чип дополнял неприглядный мир любыми видами информационного шума.

Общение с подходящими по психопрофилю людьми и интерактивные развлечения — отдушина в рутинном существовании, которое давило ростки здравого смысла и стремления к воле у всех, кому не посчастливилось родиться в эту эпоху, в век стеснения. Кому-то нравилось исследовать закоулки виртуального мира, кому-то — быть первым среди миллионов лидерских таблиц в чём-либо, другим — общаться с новыми людьми из этого города или другого.

За особые заслуги разрешалось нанять искина с аватарой — виртуальным образом близкого человека, покинувшего этот мир, но оживающего под управлением программы. «Хочешь, чтобы тебя простила девушка, попавшая в прошлом году под ультразвуковую волну от гондолы, после той вашей прощальной ссоры? Хочешь, чтобы мама с папой, осуждённые за свою террористическую задумку, смогли обнять сына после собственной казни? Спасение души возможно, при покупке подписки на наши сервисы» — персонализированная реклама была повсюду.