Земля Атланта

Новогодний воришка

Декабрь, как обычно, был для Пети самым горячим месяцем в году. Почему? Да потому что он работал только в предновогоднюю пору: профессия его, одна из самых древнейших, предполагала воровство у одних и передачу плюшек тем, кто вёл себя хорошо весь год. Сам Петя называл себя современным Робин Гудом и работал весь месяц с полной отдачей. На сегодня список дел выглядел так:

1. Обучить стажёра воровству.

2. Украсть остатки совести у Ивановых.

3. Подарить Петровым стирание памяти у соседа, которому они должны триста тысяч рублей.

В дверь постучали. «Это, наверно, стажёр», — подумал Петя. И точно, на пороге стоял растрёпанный парнишка с красным от мороза носом.

— Лучше бы ты пошёл стажироваться к Деду Морозу, — вместо приветствия выдал Петя. — Там бы хоть шубой разжился.

— Не, — парень хлюпнул носом, — я всегда хотел быть новогодним вором. Уж очень героически всё это выглядит: наказывать плохих и награждать хороших.

— Да ладно, я шучу — не попал бы ты к Деду Морозу, туда желающих хоть отбавляй, ждут годами. Потом собирают подарки чётко по списку, никакого творческого элемента в работе, рабство и только. Ошейник раба легче доспехов рыцаря.

— Круто! — оживился стажёр. — Добавлю эту цитату себе в «ВК».

На улице смеркалось, а значит пора было проверять инструменты труда и выходить на работу. Какими-то закоулками они добрались до серого дома на окраине, и Петя достал из мешка две лыжные маски.

— Надевай. Полезем через печную трубу, так не наглотаешься копоти.

На лице стажёра отразилось сомнение.

— Хозяева дома могут заметить нас, тогда хлопот не оберёшься.

— Если бы я не умел работать, меня бы уже давно засекли. Меньше слов, больше дела, — Петя с ловкостью ящерицы взобрался на крышу и по скользкой черепице добежал до печной трубы. Стажёр и моргнуть не успел, как вор оказался внутри дома. «Нужно было предупреждать, что требуется акробатическая подготовка», — подумал стажёр, с трудом преодолевая препятствия на пути к трубе. Когда спустя полчаса он с грохотом вывалился оттуда, Петя сидел за столом и ел бутерброд с икрой.

— Что-то ты долго. Если будешь так возиться, не видать тебе воровской гильдии как своих ушей.

— Я слишком упитанный для этой трубы, — парировал стажёр, потирая ушибленный локоть. — Если бы я знал, что предстоит такой сложный квест, не надевал бы подштанники с мехом.

— Победа не даёт силу, силу даёт только борьба, — нравоучительно изрёк Петя, дожёвывая бутерброд.

Хлеб с икрой выглядел очень привлекательно, и стажёр двинулся в сторону стола, чтобы подкрепиться.

— Э, нет, приятель, — остановил его Петя. — Кушать на работе ты будешь только после того, как достигнешь профессионализма. Пока что все харчи — мои. А теперь бери второй мешок и собирай остатки совести Ивановых везде, где заметишь.

— Я не смогу хорошо работать на голодный желудок, — захныкал стажёр.

— Хмели сумели, и ты сможешь, — отрезал Петя, после чего стал водить палкой вдоль стен, как бы в поисках паутины, ибо от совести Ивановых осталось так мало, что понадобился специальный инструмент, чтобы выловить эти тончайшие субстанции.

Мальчик сидел на качелях. Кругом мягкий хрустящий снег. Ни души, видать, отсыпаются после празднований. Вперёд, назад, вверх, вниз — качели слегка поскрипывали. «Начало темнеть, скоро пора», — подумал мальчик. Он притормозил ход качелей и глубоко, как в последний раз, вдохнул обжигающе холодного воздуха.

Во дворе никого. Из-за поворота, чуть поодаль, вышла пожилая женщина с собачкой. Лицо закрывал капюшон, изо рта на каждый выдох обильно шёл пар. Холодно сегодня!

Через дорогу залаяли и завыли бродячие псы, учуяв маленькую псину. Там, где заброшенный завод, стая собак плотно обосновалась, закрепив за собой территорию. Пару лет назад, когда завод ещё работал, город был более яркий, живой. Свет от огней освещал укутанные снегом деревья, превращая простой зимний вечер в волшебную сказку. Тогда, в свои двенадцать, мальчик испугался бы; и не только собак, но и простого завывания ветра, качавшего полуоткрытую створку ворот во дворе. Но теперь, теперь-то он взрослый, смелый мужчина, и не боится такой ерунды!

Ворона каркнула, выражая полное согласие. Соседский кот беззвучно ступал неподалёку, отпечатывая вереницу кошачьих лапок на серебристом покрое. Рыжая пушистая морда чуть приподнята; быть может, наслаждаясь падающими снежинками, но без сомнений — выражая неподдельную важность. Семён шёл по своему двору, нет — по владениям, которыми его наделил сам Кошачий Король, поручив следить за порядком, да и за слугами людскими приглядывать. Мальчик слегка улыбнулся.

Движение кота остановилось на полушаге. Ушки прижались, шея вытянулась. Голова опустилась к заснеженному покрову, исподлобья глядя на птицу. Попа с хвостом приподнялась. «Что за кошачий треугольник ползёт?» — подумал мальчик. Передние лапы грациозно ступали вперед, вытягиваясь и ложась вертикально вниз. Сделал два шага, остановился. Ещё три шага. Одна лапа за другой, «треугольник» крался, как бы подплывая к стволу.

Ворона не обращала внимания, высматривая по сторонам. О чём беспокоиться, когда она сверху — сидит, глядит, а внизу очередная суета.

Кот взлетел на дерево. Ворона, не моргнув и глазом, упорхнула на соседнюю берёзу. Устроившись поудобней на ветке, она с любопытством взглянула вбок, на рыжего соседа, малость повернувшись и наклонив клюв.

Семён на мгновенье замер, поняв свой просчёт. Но тут же поднял морду с непоколебимой уверенностью, выражая всем своим видом: «Да, я так и задумал!» — а потом взглянул вниз в замешательстве.

— Мяу… — с дерева жалобно протянулась рыдающая нотка.

Сзади со скрипом приоткрылась форточка на втором этаже.

— Петь, нагулялся поди, давай сюда!

— Ща, деда. Тут Сёма опять на ветке!

— Да чтоб эту рыжую бестию, шастает тут.

Семён посмотрел вбок на дедушку, выглядывавшего из окна. Снова вниз. И уже более настойчиво завопил:

— Мяяяу! Мяууу!

— Опять мне, старому, спать не даст. Был бы я моложе, сам бы снял, да отшлёпал. Тут спасателям звонить. Петь, давай домой. Поживей!

Петя на мгновение окинул взглядом дворик и подумал: «Ведь я уже взрослый. Пойду спасателем быть, котов спасать начну. С ветки на ветку прыгать, ничего не бояться, вот ни капельки!»

Петя вскочил с качелей, резко развернулся и засеменил в подъезд, преисполненный твёрдым убеждением — кем он станет, — «вот сразу, как вырастет ещё чуть больше».

Мужчина открыл глаза. Мечется взгляд. Влево, вправо, вверх. Стена, стена, потолок. Полутьма. Что-то мерцает за спиной. Странные бесформенные тени на потолке.

Как первобытные люди пережидали ночь в пещере. Пламя костра выхватывало силуэты: то мамонтов, то саблезубых тигров, то бесформенные кошмары.

«Бип бип бип» — вернулся слух.

— Мед. аппараты, я в больнице? Нет, такие не шумят, когда всё в порядке. Как иначе? Как медсёстры могли бы работать, когда в каждой палате неприятный такой писк.

Факт. Факты, информация, образы — всё приходило, стоило моргнуть. Желание встать, бежать, кричать. Но как?.. Заперт в теле. Тело погружается в пучину океана, падая глубже и глубже. Вокруг всё окутывает тьма. Непроглядная и холодная, неизбежная.

Океан. Что чувствовал капитан каравеллы, отправляясь в дальнее плаванье? Откроет ли он дорогу в Ост-Индию… или новые земли, невиданные, хранящие свои тайны? Повстречает ли он русалок, чудищ ли морских. Или же драконов, живущих за границами начертанного. Не узнать, не сделав шаг, даже если это последний шаг, и ведёт он в самую бездну.

Мужчина открыл глаза. Мечется взгляд. Где должно быть окно, подоконник, занавески? Нет, такая же белая стена. На стенах, на потолке… мерцающие огоньки рисовали узор, то розоватыми, то синеватыми красками.

В белой комнате — белый стол. На столе лежит белая папка. На папке клякса, чёрная, чернильная клякса!

— Яркие цвета, не могу встать, не вижу!

Мужчина закрыл глаза. Взгляд метнулся вверх. Взгляд смотрел из камеры, вниз, на белый стол, на толстую папку на столе. «Пётр Иванович В» — дальше было не разобрать. Информация.

— Почему имя… знакомо?

Небольшая белая комната. Внизу, на кровати, лежал мужчина под плотным белым покрывалом, застёгнутом по бокам. На лице его не было растительности: ни бороды, ни бровей. Сзади, к лишённой волос голове, примыкала полусфера из блестящего глянцем пластика.

Как в той комедии… Семидесятые. Женщина сидит в парикмахерском салоне на высоком стуле, стул с тонкой ножкой. Сверху — такое же сферическое полукруглое устройство. Фен выдувает из её волос чудной распускающийся тюльпан. Образ.

Из «фена» над мужчиной то зажигались, то гасли лампочки. Фиолетовые, бирюзовые, такие яркие цвета! Взгляд уже видел их раньше, с другого ракурса. Глаза мужчины были закрыты. «Бип бип бип», — раздавалось в такт мерцающим огням.

— Это я? Лежу здесь… но как, как это могу быть я? Почему я здесь?

Взгляд помутился. Он оказался на старом, почерневшем, будто прогнившем балконе хрущёвки. Никакого остекления, перила покосились. Один шаг — и балкон удаляется. Взгляд несётся вниз.

Парень сидел рядом с водителем. Первые рассветные лучи. Вой сирен. Перед ним висела рация, из неё доносилось прерывающееся кряхтение. Скрежет колёс на повороте. Голуби опешили, взмыли вверх. Ворона искоса посмотрела, высказав своё: «Кар!»

Машина остановилась. Одним движением парень выскочил на улицу и встал перед домом.

— Фасад! — кричали люди из окон хрущёвки. — С той стороны горит.

— Этот подъезд? — получив подтверждение от перепуганных жителей, он громко добавил, — Справимся.

Парень забрал свёрнутый улиткой шланг.

— Аппарат есть ещё?

— Да, — отозвался напарник.

У подъезда раздавался жалобный плач. Подойдя ближе, парень заметил протяжно мяукавшую кошку. Он устремился в подъезд, вверх по лестнице, разматывая на ходу пожарный рукав. Напарник страховал его сзади.

— Цепляй! Надо ещё, выше, выше, тащи! — парень громко командовал Вите, своему напарнику.

Витя недавно закончил учебку, с весьма недурственными оценками. Оценивать теперь же будет судьба, и каждая ошибка может стоить чьей-то жизни. В боевое крещение Вите не повезло выехать в крещенские морозы: минус пятнадцать, порывистый ветер. Пар вырывается изо рта и сразу оседает сосулями на бороде.

«Ну ничего, справимся мы, он у нас пацан способный. И не с таким справлялись», — парень поднимался, разматывая рукав.

Навстречу им спускалась женщина, немолодая, в старом пальто.

— Там, говорят… в комнате мальчик, — запинаясь, проговорила она. — На девятом этаже, дети на балконе. Остаться можно?

— Нет, спускайтесь, спускайтесь вниз, — парень кивнул и пропустил женщину.

Пожарный костюм, при заходе в здание, обязательно довершался системой дыхания. На парне была жёлтая маска с фильтром: вдох через неё почти бесшумный, но каждый выдох — как поршень, надувающий колёса. «Пшшш пшшии», — звучало всё чаще и чаще.

Кругом стало темно, как в тумане ночью. Струя воды из рукава и конус фонарика с плеча — неотличимы. Повсюду разрушенные камни, обгорелые доски, как сделанные из угля. Чёрная вода плескалась под ногами.

— Справа, справа! Под тобой, сзади тебя, справа! Вот прямо, вот, прямо, — Витя помогал с направлением струи. — Нормально? Та дверь, Петя, лом! — напарник передал парню металлический объект.

Петя взял инструмент, отточенными движениями стал выламывать дверь. Через несколько секунд дверь поддалась, раскрывая коридор в квартиру. Повсюду разбросаны пластиковые бутылки, зеленоватые тряпки, раскрошенные кусочки плитки. Штукатурка и грязь. Привычная картина: будто идёшь известной тропой вдоль лесного ручья, который забросали туристы.

Осыпается пыль. «Это трудный путь, но другого нет», — звенят слова деда в ушах. Металлический звон внизу. Торчащая штроба свисает со стены — ещё недавно по проводам в ней бежало электричество. Перепачканные занавески, подгоревшие доски. Рядом распахнута дверь с облупившейся краской: то ли от жара, то ли дверь такая же старая, как и открывающийся за ней балкон. Без остекления, перила покосились. На балконе стоял мальчик лет десяти. Лицо, перепачканное от угля и слёз.

— Автолестница, автолестница! — Петя выкрикнул с балкона вниз. Пожарная машина подъехала ближе, из неё выдвигалась большая складная лестница. Несколько мгновений, и лестница вытянулась до самого балкона.

— Витя, бери его, мальчика! — с этим напарником работа Пети шла слаженно. Витя прошёл вперёд, легко приподнял мальчика за плечи, прижал к себе и начал спускаться по автолестнице. Ещё минута, и они были на земле. Кто-то стал закутывать мальчонку в одеяла.

Петя стоял на балконе. Он смотрел вниз, наклонившись через перила. Слегка улыбнулся, увидев, что с мальчиком всё в порядке. Повернулся в проём — надо продолжать, ещё не всех вывели. Вдруг треск досок — нога провалилась! Обугленные старые доски. Петя с усилием высвободил ногу, сделав резкий шаг назад. Перила поддались под его весом.

Вдох — выдох. Земля ушла из-под ног. Падение, полёт. Ворона резким взмахом крыла упорхнула на соседнюю ветку. Парень закрыл глаза.

Девушка сжала скруглённый металлический поручень. «Такие бывали в документалках о старом московском метро», — промелькнула мысль. На стене незаметно никаких индикаторов. Лифт несётся вниз непривычно долго. Десять минут, а как будто вечность. «На каком мы уже этаже?»

В отличие от своих собратьев-лифтов, этот имел скруглённое окошко — как иллюминатор в самолёте. За ним мелькали провода и прочие замысловатые металлические штуки.

Сергей стоял рядом в практичном синем комбинезоне, напоминающем одновременно и костюм гонщика «Формулы-1», как в фильме с её красавцем — поп-звездой, и автомеханика из другого фильма. Сергей, однако, был не красавец: его утомлённый взгляд, как у повидавших виды стариков, смотрел на двери лифта, прожигая их лучами из глаз.

На костюме Сергея висел скучный белый бейджик, и по нему большими чёрными буквами — «главный инженер». Рядом с надписью красовалось бесформенное чернильное пятно, как позаимствованное из теста Роршаха.

Логотип Оушен Дайнамикс, как и вся эта история, был мутным и весьма неоднозначным. «Что вы здесь видите, бабочку или летучую мышь?» — девушка кивнула своим мыслям и подалась вперёд: «Всё, что запишет мой оптический имплант, будет под микроскопом разглядываться ищейками Совета. Ведь нарушение патентов — прибыльный бизнес в наши дни».

Но было и любопытство: что же такого особенного тут происходит, что вознаграждение за проведённую инспекцию столь высоко?

— Сергей, долго ещё?

— Скоро откроются виды, — ровный голос Сергея одновременно внушал уверенность и не допускал возражений.

За окном вдруг, резко и беззвучно, металлические штуки уступили место зеленоватой толще воды. Ещё глубже, внизу, проявлялись тусклые фонарные лучи. Иллюминатор позволял прочувствовать скорость, с которой капсула лифта неслась навстречу хтонической бездне. Фонари быстро приближались, раскрывая гигантские металлические конструкции на камнях. Боковым зрением девушка выхватила угрожающе большую тень, бороздящую океан тьмы.

Внезапно, но плавно лифт остановился. Тук-тук… Два стука сердца были особенно отчётливыми. Девушка посмотрела на раскрывшиеся металлические двери.

— Нам пора, — Сергей первым отпустил поручень и провёл рукой на выход.

Две минуты они молча шли по длинному белому коридору, с равномерно расставленными светильниками под потолком. Обе стены слегка выгибались полукругом, усиливая ощущение клаустрофобии. «Мы глубоко, насколько глубоко? Что будет, если начнётся течь, лампы сменятся красным, зазвенит сирена?» — стараясь не подавать виду, инспектор ровно шагала вперёд.

Подойдя к округлой белой двери, Сергей сделал приветственный жест рукой, подняв голову ближе к камере. Начал вращаться один гермозатвор, затем другой, и дверь стала плавно проваливаться внутрь.

— С возвращением, Сергей! Добро пожаловать, госпожа инспектор! — из динамиков раздался мелодичный жизнерадостный баритон. Владельцем голоса почему-то сразу представился Эдуард Хиль с его бессмертным хитом «трололо лоло».

— Так, с нами ещё кто-то есть? Я не получала уведомлений… — начала волноваться инспектор.

— А, это наш искин, за станцией надо ж кому-то следить. Присаживайтесь, — Сергей сам уселся в кресло и жестом пригласил последовать его примеру.

Девушка упала в кресло напротив, на мгновение прикрыв глаза. В ушах нечто гудело и свистело. Как если б в конце коридора стоял чайник со свистком, из которого вовсю валил столб пара. Как в старых фильмах.

— Вы, наверное, утомились, — мягко проговорил Сергей. — Пьёте кофе? Капучино, американо?

— Мы ещё поговорим по этому искину, — недовольно пробурчала инспектор. Усталость, и правда, давала о себе знать, хотя ещё в капсуле лифта она была полна сил и энтузиазма. — Кофе… чёрный с лимоном.

— Принеси, и мне как обычно, — Сергей обращался к потолку.

— Точно так! — отрапортовал оттуда жизнерадостный голос. Через минуту в стене, рядом со столом, открылась металлическая шторка, из которой выдвинулся поднос. На нём стояли чашки: чёрный кофе с лимоном, капучино с корицей.

«Гермошлюз за спиной уже затворился», — подметила девушка. Сергей расставил чашки на столе и вновь откинулся в кресле. Поднос также беззвучно исчез в стене.

— И чем же мы не угодили Технологическому Совету, что он прислал нам столь строгого инспектора? — Сергей с поддельным удивлением обвёл взглядом кабинет.

— Да, появились новые требования по ограничению искусственного интеллекта. И строгий наказ внимательно перепроверить все аккредитованные предприятия. — Несколько простых запросов в Интранет Совета, и на планшете перед инспектором вывелась подробная статистика всех проведённых в секторе инспекций.

— Ваше не проверялось уже… сколько там… девять лет! — девушка-инспектор была одновременно раздражена столь вопиющими нарушениями устава Совета, и в то же время — любопытство разгоралось сильнее. Какую чёрную магию девять лет здесь готовили, и как взлетит её социальный рейтинг, когда об этом прознает Совет… Ах да, и почему её личный искин-ассистент опустил такой существенный факт при подготовке к инспекции? Пожар от любопытства уже блестел в её глазах.

— Скажу я вам так: нам бы очень хотелось знать, какие рычаги и какие кнопки ваши искины могут нажимать? Какие регламенты вы этим нарушили? И, собственно, размер взыскиваемых штрафов. — Последнее было подчёркнуто в речи металлическими нотками.

Сергей слегка кивнул, как бы соглашаясь с правилами игры. Он медленно поднёс чашку к губам, столь же медленно сделал большой глоток обжигающе ароматного капучино. Поставил чашку на блюдце. Звон от блюдца еле слышным эхом отозвался у девушки в ушах.

— Полвека назад, — задумчиво начал Сергей, — в одном далёком и не очень известном НИИ изучали Альцгеймер, синдром Туретта и прочие подобные болячки, которыми болеет наш мозг. Нужно лучше разобраться в его устройстве, чтобы понять, как помочь пациентам. А как это сделать, на живом-то мозге? — девушка нетерпеливо поёрзала в кресле. Сергей слегка покачал головой.

— И вот в этом НИИ сначала описали, а потом начали практиковать снятие нейрограммы.

— Какой такой нейрограммы?! — инспектор начинала терять терпение. Ещё недавно она ехала в лифте по стеклянной трубе, устремляясь вглубь Атлантического океана. Теперь же она будто в аудитории сидела. Профессор скучно и монотонно давал определение понятиям, которые нужны будут одному ему на экзамене.

— Нейрограмма — это последовательность электрических импульсов, передаваемых между нейронами, — Сергей, как ни в чём не бывало, продолжал объяснять. — Довольно много было исследований: «а какая область мозга активизируется, если вам показать котёнка или ребёнка». Но в НИИ решили собрать данных: какие процессы в целом происходят в мозге на длинной дистанции. Это как получить Big Data для анализа, чтобы графики потом строить.

— Можем ближе к делу уже, причём тут ваш НИИ? — инспектор выпрямила спину, чтобы казаться выше, и грозно сверлила что-то на лбу у Сергея.

— В теории звучало неплохо… Но не так-то просто оказалось найти людей, готовых месяц неподвижно сидеть со сканером на голове, — Сергей был особенно невозмутим. — Решение оказалось простым: коматозники, жертвы аварий, катастроф, парализованные пациенты. Им сканер ничем не помешает, а науке поможет. Среди работников экстренных служб было особенно много удачных нейрограмм.

— Сергей, моё общение с вами ограничено. Дел у меня невпроворот.

— Хорошо, хорошо, хватит про НИИ, — Сергей отпил горячего кофе и продолжил лекцию: — Старые эксперименты принесли плоды, но не так, как ожидалось. Классические искины плохо подходят для глубоководных работ: управляемые ими роботы теряют грузы и забредают не туда, перепутав фонарь освещения с рыбой-удильщиком. Так возникла идея: обучить нейронную сеть на старых нейрограммах. В научных архивах их, знаете ли, легко заполучить. Чтобы модель искина после обучения была ближе к думающему человеку. Ближе чем то, что нынче выпускают софтварные гиганты, — с нескрываемым сарказмом Сергей посмотрел на инспектора.

— Вы что же, обучаете искинов на людях? — девушка чуть не подавилась лимоном в кофе. Одним движением поставив кружку на стол, инспектор недоверчиво покачала головой. Её взгляд продолжал сверлить лоб Сергея.

— Да нет, как же. Это просто модели, единицы и нули, мы обучаем их на данных. Смотрим, что получится, — главный инженер был готов к этому вопросу, слова отскакивали от зубов, — То, что эти данные мы взяли с нейрограммы полувековой давности, да… Да тех людей уже в живых наверняка нет! Впрочем, о чём это я… — взгляд Сергея начал гулять по потолку.

— Ну так вот. Дальше, идею предстояло проверить: насколько нейрограммная модель лучше обыкновенной. Мы подключили искина к системе грузоперевозок — самой простой системе, что была под рукой. Но, почти сразу, у всех приборов будто крыша поехала! Перезагрузили, подключили иначе, взяли другие модели. Как ни пытались проблему изолировать — ничего не выходило.

— Однако же, с простой моделью, которая обучена на картинках в Интранете, с перевозками образцов между станциями всё шло гладко. Только на небольшой глубине, где, кхм-кхм, никаких рыб-удильщиков, — откашлялся Сергей. — В системах посложнее, в той же контрольной среде термоэлектростанции, или в предсказании глубоководных течений — там классические модели переставали ориентироваться. Они пытались предсказать, какой бы показатель на термостате мог средний человек из средней страны предположить. Вот скажите, вы девушка неглупая, — добродушно улыбнулся Сергей, — какая окружающей нас природе разница, что хочет услышать условный Вася из Новой Камчатки? — лёгкая улыбка Сергея перешла в слегка нахмуренные брови.

— Тогда и появилась гипотеза. А что, если там, в этой коробочке, заперто «я». То самое, что устройство прочитало. Сознание того человека начинает думать, чувствовать и, собственно, осознавать — что оно как в барокамере, даже как в этой, — на минуту растерянный взгляд затерялся где-то в стене, за плечом инспектора, — как в камере сенсорной депривации. В клетке, из которой нет выхода, нет ничего, кроме двух кнопок: отправить груз и получить. Так кто угодно сойдёт с ума.

— Вернее, «что» угодно, — последнюю фразу Сергей выделил интонацией и небольшой паузой. «Но прозвучало неуверенно», — подумала девушка. Она внимательно слушала, не перебивая рассказчика.

— Гипотезу предстояло проверить. Стоит ли говорить, никаких логов не было, куда смотреть, что сверять? Тогда, помню… — мечтательный взгляд метнулся в потолок, и сразу обратно, за плечо инспектора. — Как сейчас помню, что во сне я куда-то плыл, и плыл, и не мог доплыть. Проснулся я раньше обычного, и все мои тревоги, сомнения, всё исчезло. Жизнь стала понятнее и проще.

— Мой мозг тогда перешёл в определённую фазу, у него изменился ритм. Нейронные связи упорядочились, — глаза у Сергея блестели. — И ежели в нашем, человеческом мозге, такая разрядка и пауза есть, если без неё мы и представить себя не можем. Тогда как обученная на импульсах мозга модель должна работать без сна и отдыха? — инспектор так вовлечённо его слушала, что рот её приоткрылся сам собой.