По закону крови
- -
- 100%
- +
— Жив, княже, — тихо, но твёрдо ответил старец. — Раны я омыл, лихорадку сбил целебными травами. Но молчит он твердо. Ни слова не проронил — только зубами скрипит. Прав твой сын: силой из него ничего не выбить. Надо ждать. Пусть Аргун сам подаст знак из своей вежи. Степь не говорит на языке плети.
Борис чуть заметно кивнул — в его глазах мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой. Мстислав тяжело вздохнул, будто с плеч его свалился камень, но взгляд оставался острым, как лезвие.
Колесо рока замерло на миг — не остановилось, а лишь втянуло воздух перед новым, страшным поворотом. А где-то в темноте каземата, прижавшись щекой к холодному дереву дыбы, Алтан сжимал в пальцах серебряную ладанку. И в этой тишине, среди запаха крови и гари, впервые за долгие годы он почувствовал — он не совсем один.
Лавина рока, разогнавшись у черниговских стен, со свистом перелетела рубеж — и над Диким полем сразу потянуло полынной горечью, будто сама степь выдохнула обиду. В курне хана Аргуна покой рассыпался, как сухая глина под сапогом: по тропам, взбивая пыль до неба, влетели остатки войска. Скакуны хрипели, бока у них ходили ходуном, пена липла к шерсти, как седая изморозь. Молодые батыры рухнули ниц у ханского шатра — лица чёрные от копоти, глаза белые от страха, рты раскрыты в беззвучном крике.
Хан Аргун услышал весть — и будто ледяной клинок вошёл в грудь: он застыл посреди персидских ковров, тяжёлый, как гранитный идол. Сердце, когда-то ожившее от крика синеглазого сына, теперь сжималось, как проколотый мех.
— В кандалах?! Мой Алтан?! — голос хана грянул, как удар бича по степи. Тяжёлый кубок разлетелся в щепки, брызнув вином по коврам — алые пятна легли, будто капли свежей крови.
— Поднять всех! От Чёрных скал до Каспия — седлать коней! Если черниговский князь прольёт хоть каплю крови моего сына, я сотру его город в пыль, а пепел развею по ветру!
Позади трона, в тени парчового полога, неподвижно стоял Бачман. Младший брат хана склонил голову — покорно, как сухой ковыль под ветром. Но в чёрных глазах его тлел огонёк, острый и злой, как искра от кремня. Капкан, который он годами выстругивал в тишине, наконец щёлкнул: племянник выбит из игры — и теперь степь будет слушать только его голос.
Ночь в черниговских казематах легла на камни, как тяжёлый войлочный полог. Сырость въедалась в кости, пахло гарью, прелой соломой и запёкшейся кровью — запах был густой, липкий, будто сам воздух здесь был пропитан болью. Тяжёлая кованая дверь приоткрылась без скрипа — будто тьма сама расступилась. Лунный луч скользнул по камню, выхватив из мрака угол, ржавые скобы, тёмное пятно на полу.
Борис вошёл бесшумно. Без доспехов, в простой холщовой рубахе, он ступал так, будто боялся спугнуть тишину. В груди у него ворочалась не ярость — тугая, колючая загадка, что грызла его весь день, как голодный волк.
Алтан сидел в углу на охапке прелой соломы. Его сняли с дыбы по слову Ионы, но боль всё равно жила в нём — тянулась по плечам жгучими нитями, впивалась в кожу, как зазубренные крючки. Кожа на плечах потемнела от запекшейся крови, губы потрескались, но в глазах держался упрямый блеск — как у загнанного волка, который всё ещё ищет лазейку.
Он поднял голову — медленно, будто каждое движение стоило ему капли крови. Взгляд скользнул по Борису и застыл.
Борис остановился напротив. В полумраке его синие глаза казались чёрными — и в них плескалась не злоба, а острая, режущая правда.
— Смотри на меня, степной змей, — голос Бориса прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — У Семи стел твоя сабля лежала у моего горла. Ты побеждал. Но опустил руку. Почему?
Секунда повисла между ними — плотная, как сырой туман над болотом. Алтан чувствовал, как страх холодными пальцами сжимает внутренности. Одно слово — и всё рухнет. Степь вспыхнет, как сухая трава, и сожжёт всех: и Чернигов, и кочевье, и его самого.
— Случайно, — хрипло выдохнул он, выдавливая слова, будто выдирал их из горла. — Рука устала. Клинок скользнул. В бою всякое бывает. Не ищи добра там, где его нет. Верни тот миг — я бы ударил. Обязательно ударил.
Борис не сводил с него глаз. Он вглядывался в лицо пленника, будто хотел прожечь его насквозь, добраться до самой сердцевины. Но видел только упрямую маску — жёсткую, как высохшая глина.
А Алтан цеплялся за эту ложь, как утопающий за корягу. В груди ворочался свинцовый ком страха: если правда вырвется наружу, если Аргун узнает, что в жилах его наследника течёт славянская кровь, — степь не пощадит никого. Ради всех он должен молчать. Даже если каждое слово будет обжигать язык, как раскалённое железо.
Наконец Борис выдохнул — тяжело, будто сбрасывал с плеч невидимую тяжесть. Плечи его чуть опустились, но взгляд остался острым. Он развернулся и пошёл к двери. Шаги отдавались в пустом каземате — гулко, как удары молота по железу.
Кованая дверь закрылась с сухим, окончательным стуком. Замок щёлкнул — и тишина встала стеной.
Алтан остался один. Он медленно опустил руку к груди, нащупал под рубахой серебряную ладанку. Металл был тёплым — не от огня, а от его собственной, упрямой жизни. Он сжал её пальцами, будто она могла удержать его на краю пропасти.
В темноте слышалось только его хриплое дыхание да далёкий стук капель, падающих с сырого свода. Каждая капля отсчитывала миг — а где-то за стенами уже гудела степь, натягиваясь, как тетива лука. Громада рока набирала ход — и следующий поворот обещал быть самым страшным.
...
Утро на порубежной черте Руси занялось недобрым, свинцовым маревом — небо висело низко, будто придавленное тяжёлой плитой, и воздух был густ, как остывший дёготь. В белокаменных палатах черниговского кремля, где ещё пахло ночной сыростью и горьким дымом лучин, шёл суровый совет. Мстислав и Борис сидели друг против друга — не как князь и витязь, а как двое, у которых на весах лежала судьба города.
— Пусть пока лежит в каземате, — глухо произнёс Мстислав, проводя ладонью по седой бороде, жёсткой, как конский волос. — Пытки из него слова не выбьют. А живой, да с ранами — он теперь не пленник, а рычаг. Если Аргун подойдёт — будем говорить с ним через сына.
Борис кивнул. В его синих глазах не было облегчения — только тяжесть, осевшая на плечи, словно мокрый плащ.
В сыром, тёмном каземате Алтан-Станислав лежал на прелой соломе. Плечи горели огнём, каждый вдох отдавался в ранах сухим треском, но он не стонал. Он лежал, прикрыв глаза, и слушал, как в тишине капает вода — капля за каплей, будто отсчитывала последние спокойные мгновения. Сквозь узкие щели под потолком тянуло прохладой, и это было единственное, что держало его в сознании.
А за стенами уже гудела земля. К полудню горизонт за крепостным валом почернел, будто кто-то накинул на степь тяжёлый войлочный полог. Из-за дальнего кургана, поднимая пыль до самого неба, выкатилась половецкая конница. Тысячи копыт били по земле, и от этого гула содрогались камни в кладке стен. Воздух наполнился гортанным криком, свистом плёток и ржанием коней — дикий, звериный голос степи.
Аргун привёл полки сам. Его вороной жеребец шёл впереди, тяжёлый, как грозовая туча, и в глазах хана горела ярость, острая, как лезвие. Он остановился в трёх полётах стрелы от ворот, поднял руку — и степь замерла, будто задержала дыхание.
Лазутчики подъехали к воротам, бросили к ногам стражи свёрнутый пергамент. На нём — три слова, тяжёлые, как камни: «Сына. Дань. Заложника». Взамен — обещание не жечь город. Но все знали: слово степняка держится на острие сабли.
Весть о требовании Аргуна прокатилась по теремам, как пожар по сухой траве. Люди крестились у икон, гридни сжимали мечи так, что белели костяшки пальцев, а бояре переглядывались, и в их взглядах читался не страх — холодный расчёт. Но Мстислав сидел неподвижно, будто высеченный из камня. Его сердце сжималось, как проколотый мех. Отдать Бориса — значило вырвать из груди кусок живого мяса. Двадцать лет тоски по Анне, двадцать лет ожидания, что род не угаснет, — и теперь степь требовала последнего.
Но Борис не дрогнул. Он шагнул вперёд, и его фигура заслонила собой тусклый свет из окна. В синих глазах не было ни паники, ни горя — только упрямая, каменная решимость.
— Не надо ломать голову, отец, — голос его прозвучал ровно, без надрыва, но в нём звенела сталь. — Город — это не только стены. Это люди. Если я уйду — они останутся живы. Пусть Аргун заберёт меня. Я не боюсь степи.
Мстислав поднял на него взгляд — и в этом взгляде было столько боли, что у Бориса на миг перехватило дыхание. Но он не отвёл глаз.
— Ты — мой сын, — тихо, почти шёпотом, произнёс князь. — И ты — всё, что у меня осталось.
— Тогда сбереги то, что ты строил, — ответил Борис. — Пусть я стану ценой этого покоя.
Дождь хлынул внезапно — косой, частый, будто небо прорвало. Капли били по брусчатке, смешиваясь с грязью, и площадь перед воротами превратилась в бурое месиво. Ворота со скрипом, похожим на стон раненого зверя, распахнулись.
Первым выехал Алтан. Его освободили от кандалов, надели доспехи, подвели вороного жеребца — гордого, с горячими ноздрями. Юноша держался прямо, хотя каждое движение отзывалось в ранах жгучей болью. Он ехал медленно, будто не верил, что снова свободен. Его взгляд скользил по стенам города, по лицам людей, стоявших на стенах, — и в нём не было торжества. Только холодная, горькая пустота.
Следом вынесли сундуки. Гридни тащили их, увязая в грязи, лица у них были серые, как мокрая глина. Золото и серебро звякали внутри, глухо, без радости — будто плакало по утраченному.
И последним вышел Борис. Без доспехов, в простой холщовой рубахе, промокшей под дождём. Он шёл пешком, не торопясь, печатая шаг по лужам. Вода хлюпала под сапогами, но он не смотрел под ноги. Его взгляд был устремлён вперёд — туда, где, как тёмная волна, застыла половецкая конница.
Алтан придержал коня. Их взгляды встретились — на мгновение, короткие, как вспышка молнии. В глазах Алтана мелькнуло что-то, похожее на боль, но он тут же спрятал это за маской равнодушия. Он чувствовал, как внутри всё сжимается: брат шёл навстречу гибели, а он не мог ничего сделать.
Борис поравнялся с конём. Поднял голову, посмотрел прямо в глаза Алтану — и в этом взгляде не было ненависти. Только горькая правда.
— Не радуйся, половецкий волк, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Мы ещё свидимся. И ты ответишь мне за мать.
Он не ждал ответа. Просто повернулся и пошёл дальше — прямо в гущу всадников, которые смыкались вокруг него, как чёрная вода.
Золото и заложника приняли без слов. Сабли блеснули, рассекая воздух, и конница, взметнув пыль, развернулась. Аргун подъехал к сыну, обнял его — крепко, до хруста костей, — и повернул жеребца назад. Полки потянулись за ним, унося с собой золото, заложника и последнюю надежду города.
Казематы опустели. Ворота закрылись. Дождь всё лил, смывая с брусчатки следы копыт и сапог. А где-то в глубине степи, среди ветра и полыни, уже зрел новый замысел — Бачман, младший брат Аргуна, сидел в тени шатра, и в его глазах тлел огонёк, острый и злой. Он ждал, когда орлы начнут кружить над добычей.
Веретено рока сделало ещё один оборот — тяжёлый, неумолимый. И никто не знал, что будет, когда оно остановится.
Глава 5
Обоз рока, скрипя коваными осями половецких телег, покатился прочь от черниговских стен — в иссушённое полынное марево Дикого поля. Золотая княжеская дань глухо гремела в кованых сундуках, будто сама земля стонала под её тяжестью, а многотысячная конница, вздымая рыжую пыль до самого неба, гнала коней вскачь — и этот гул был похож на далёкий, нарастающий гром.
Алтан ехал впереди отряда стремя к стремени с отцом, ханом Аргуном. Лицо его оставалось неподвижным, словно высеченным из тёмного камня, но внутри всё жгло — не раны, не плети, а эта упрямая, упрятанная правда крови, что ворочалась в груди, как раскалённый уголёк. Он то и дело косился назад, туда, где, задыхаясь в пыли, шёл Борис. И в этом взгляде не было торжества — только тугая, болезненная дума, что стягивала виски, как сыромятный ремень.
Наконец Алтан резко придержал вороного жеребца — тот всхрапнул, мотнул головой, будто чуял напряжение хозяина. Молодой султан махнул рукой, подзывая батыров.
— Эй, вы! — голос его грянул гортанно, с той самой степной хрипотцой, что режет воздух, как клинок.
— Подать сюда славянского витязя! Перекиньте ремни на луку моего седла. Живой привесок к дани — мой трофей по закону сечи!
Воины с диким гиканьем метнулись вперёд. Сыромятная петля легла на луку, стянула руки Бориса — туго, безжалостно, до белизны костяшек. Алтан снова тронул поводья, пуская жеребца шагом. В этом движении была своя железная логика: теперь Борис всегда будет у него перед глазами. Ни один лазутчик Бачмана не посмеет тайком ударить — не подступиться. Пусть все видят: пленник его, и только он решает его судьбу. Пусть степь верит, что синеглазый волк люто ненавидит славян. А ещё — пусть Борис тоже чувствует этот страх, этот холод неизвестности. Пусть они будут на равных — оба зажаты в тисках рока.
Борис шёл, глотая пыль, и каждый шаг отдавался в груди сухим, горьким кашлем. Ноги уже не слушались — разбитые, в кровавых мозолях, они цеплялись за жёсткие стебли ковыля, будто сами искали опоры. Но спину он держал прямо — так прямо, что казалось, будто она отлита из булатной стали. Он поднял голову, бросил взгляд вверх, на широкую спину Алтана , и в его синих глазах вспыхнула та самая упрямая искра, что не гаснет даже в ледяной воде.
— Что, степной змей, мало тебе золота моего отца? — голос Бориса прозвучал хрипло, но не сломался.
— Решил потешиться, как над рабыней на верёвке? Ну давай, гони своего мерина быстрей! Славянская кость не ломается!
Алтан даже не обернулся. Он смотрел вперёд, туда, где за Чёрными скалами уже темнели силуэты юрт, похожие на притаившихся волков. Но в груди у него всё сжималось. «Терпи, брат, — шептали его мысли, быстрые и острые, как степные стрелы. — Я выдержал твои пытки и ты выдержишь. Держись за землю ногами. Смерть ходит за нами по пятам, но я не отдам тебя Бачману. Ты — мой пленник. И только я решу, когда оборвётся твоя нить».
Капкан великого обмана затянулся до предела. Борис шёл, чувствуя, как сыромятный ремень врезается в запястья, как каждый шаг отдаётся в измученном теле новой болью. А под холщовой рубахой, у самого сердца, грелась серебряная ладанка — точно такая же, как и у Алтана. Две одинаковые нити судьбы, сплетённые в один узел.
...
Путь истерзал Бориса до дна. Бескрайнее, выжженное солнцем поле плавилось под копытами коней, и каждый новый переход казался ему бесконечным, удушливым адом. Силы таяли, капля за каплей, как вода в раскалённом песке. В голове ворочались тяжёлые, змеиные мысли: он уже не верил, что Алтан пощадил его в бою. Теперь та секунда у Семи каменных стел виделась ему не как милосердие, а как холодный расчёт. «Не было там доброты, — шептал он про себя, переставляя разбитые ноги. — Степной волк просто хотел взять меня живьём, чтобы сломать гордость Чернигова, потешить вежи…»
Страх въедался в душу, как соль в свежую рану. Стоило ему замешкаться хоть на миг — споткнуться о корень, замедлить шаг — и тяжёлые кованые копыта половецкого табуна, шедшего следом, в одно мгновение растоптали бы его. Этот вечный, изнуряющий ужас упрямо выжигал волю. Мозоли на ногах кровоточили, пыль въедалась в трещины на губах, но страшнее всего была не боль — а эта глухая, звенящая пустота внутри, где раньше жила уверенность.
Он понимал: главные испытания впереди. Там, за Чёрными скалами, где затаился Бачман, его ждёт не просто дыба — медленная, позорная смерть на потеху всей степи. И посреди этого удушливого кошмара, когда конный отряд отсчитывал версту за верстой, Борис сжал ладанку под рубахой. Из его спекшихся губ вырвался тихий, надрывный шёпот:
— Господи, пусть этот путь не кончается… Пусть вечно горит это солнце, пусть пыль забивает лёгкие — лишь бы подольше идти за этим конём. Лишь бы оттянуть ту секунду, когда копыта замрут у первых юрт…
Ночной холод опустился на степь внезапно — будто кто-то накинул на землю тяжёлую, сырую дерюгу. От дневной жары не осталось и следа — только колючий ветер, что гулял по ковылю, да запах гари от костров, горький и едкий.
Отряд встал на ночлег посреди ковыльного моря. Батыры, хмельные от кумыса, горланили песни, швыряли в огонь сухие ветки, и пламя взметалось вверх, выхватывая из темноты их смуглые лица, искажённые криками. Борис лежал чуть в стороне, привязанный коротким поводком к колышку у коня ханжича. Руки затекли, мозоли ныли, каждый вдох давался с хрипом. Но страшнее боли была тишина — та самая, что ложится на сердце перед рассветом, когда кажется, что выхода уже нет.
Когда лагерь наконец стих и хмельной гул сменился тяжёлым, неровным дыханием спящих, Алтан бесшумно поднялся. Он убрал саблю в ножны, спрятал под кафтан глиняный кувшин с родниковой водой — холодный, запотевший от ночной росы — и скользнул в темноту, словно тень от костра. Он обошёл посты, миновал дремлющих лазутчиков Бачмана — и опустился на колени перед Борисом.
Борис резко распахнул глаза — в них мелькнул первобытный, звериный страх. Он ждал удара, ножа в бок, последнего, короткого мгновения. Но Алтан лишь прижал палец к губам — тихо, молчи. Потом бережно приподнял его голову и поднёс кувшин к пересохшим губам.
Борис жадно, судорожно глотал ледяную воду. Она текла по подбородку, падала на грудь, и с каждым глотком в тело возвращалась жизнь — не громкая, не яркая, а тихая, как первый луч перед рассветом.
Они замерли друг против друга — два брата, разделённые степью, законами, страхом. В глазах Бориса плескалось недоумение, горькое и острое, как полынь.
— Зачем?.. — выдохнул он шёпотом, едва слышно. — Зачем ты это делаешь, змей? Чтобы я дожил до дыбы твоего дяди?
Алтан не ответил. Сердце его колотилось где-то у самого горла, а серебряная ладанка жгла кожу, будто раскалённое клеймо. Он не мог сказать ни слова на славянском — боялся, что даже шёпот выдаст их тайну.
И тогда он резко вырвал кувшин из рук Бориса, поднялся во весь рост , и на гортанной степной речи бросил ему в лицо ту самую, ледяную фразу, что должна была заглушить любой намёк на доброту:
— Пей, славянский пёс, и живи пока. Рано тебе дохнуть в ковыле. Твои мучения только начинаются!
Он резко развернулся и ушёл в темноту шатра, растворился в ней, как дым от костра. А Борис остался лежать, глядя в чёрное, беззвёздное небо. Страх и боль на миг отступили — их вытеснило другое чувство, тяжёлое и непонятное: глухое, звенящее недоумение.
Незримый занавес судьбы отсчитывал последние версты до Чёрных скал. И никто не знал, что будет, когда он наконец остановится.
И вот настал этот день.
Они подъехали к ставке.
Степь полыхала огнями костров — будто сама земля горела, выплёвывая в небо рыжие языки пламени. Тьма Дикого поля раздвинулась, обнажая исполинский лагерь: сотни дымных факелов колыхались, как живые, от ветра, и их отсветы плясали на войлочных стенах юрт, выхватывая из мрака то изогнутый край седла, то блеск кованой пряжки, то застывшее, напряжённое лицо нукера.
Весь многотысячный курень, завидев победоносное войско владыки, огласил полынную степь диким, улюлюкающим рёвом — этот крик был похож на вой стаи волков, почуявших кровь.
Железный конь Алтана замер у первых богатых ханских юрт — встал, всхрапнув, будто сам почувствовал, как воздух здесь стал гуще, тяжелее.
— Но вот мы и приехали, — весело, почти беспечно бросил Алтан. Впервые за весь путь он обернулся к Борису.
В его глазах — этих странных, нечеловечески чуждых глазах, унаследованных от бабки, на миг вспыхнуло потайное, ведовское пламя. Он жестко оскалился, резко дёрнув за сыромятный ремень, всё ещё привязанный к луке седла.
Борис медленно поднял взгляд. Его истерзанные ноги утопали в степной пыли, а каждый шаг теперь отзывался в теле глухой, тягучей болью. Но он не опустил головы. В этом медленном, тяжёлом движении было что-то каменное ,будто он вытёсывал из себя эту стойкость, как мастер вырубает статую из гранита.
Он сжал серебряную ладанку под холщовой рубахой , пальцы впились в металл, словно тот мог удержать его на краю пропасти. Леденящий страх перед неизвестностью сжимал горло, но он не позволил ему сломать себя.
«Но вот мы и приехали…» — уныло, глухо подумалось ему.
Стержень его воли дал глубокую, невидимую трещину под этим полынным небом. Он отчётливо понимал: этот лагерь, сейчас весёлый и шумный, завтра станет местом его самых лютых, позорных истязаний.
...
В кочевье встречали хана и его сына с ликованием. Половецкие женщины шуршали дорогими персидскими шелками, их голоса звенели, как натянутые струны. Батыры падали ниц на сырую землю, касаясь лбом пыли, прославляя синеглазого наследника, вырванного из славянских кандалов.
Был большой той. Из огромных медных котлов валил густой, жирный пар от варёной конины — запах был тяжёлый, пряный, с привкусом дыма и полыни. Кумыс рекой лился в кованые чаши, и каждый глоток, казалось, смывал остатки разума, оставляя только хмельной, бешеный восторг.
Полынный лагерь хмельно бесновался и гулял до самых звёзд.
А посреди этого угара и шума про Бориса забыли. Он сидел у коновязи, привязанный, словно привесок к дани, и казался здесь чем-то лишним, ненужным — как забытый у порога мешок.
Ни один молодой воин Бачмана не подошёл к нему с плетью. Даже сам Бачман, затаившийся в тени шатров, пока не смел сорвать занавес своей интриги — все были слишком пьяны и ослеплены триумфом.
Один из пирующих батыров, весело хохоча, швырнул в него кусок мяса — полусырой, жирный, с волокнами жил. Он шлёпнулся в пыль прямо у разбитых в кровь ног Бориса.
Витязь намеренно отвернулся, сжав зубы до хруста. Но булатную славянскую гордость он не уронил — даже сейчас, сидя в пыли, он оставался княжеским сыном.
Из главных ханских палат, пошатываясь от хмельного кумыса, вышел Алтан. Его походка была твёрдой, но в движениях чувствовалась какая-то натянутость, будто он сам не верил в эту свою показную уверенность.
Он медленно подошёл к Борису, держа в руке кованый кубок. На глазах у протрезвевших стражников, которые вдруг стали тише, будто почувствовав перемену в воздухе, Алтан с издёвкой произнёс:
— Жри, славянин. Степь сегодня добрая. Он резко швырнул кубок на землю, и тот глухо звякнул о камень. Потом наклонился к самому лицу брата , так близко, что Борис почувствовал запах кумыса и степного ветра.
— Отдыхай, Борис. Сегодня ты гость за моим столом. А завтра посмотрим, какой ты батыр!
Борис поднял свои суровые синие глаза , и в этом взгляде не было ни страха, ни ненависти. Только упрямая, каменная решимость.
— Посмотрим,половецкий волк, — хрипло, едва слышно выдохнул он, глотая горький полынный дым.
— Моя кость крепка. Твоя дыба меня не сломает. Посмотрим завтра, чья кровь окажется сильнее!
Алтан хищно усмехнулся. Эта усмешка была как маска, жёсткая, непроницаемая. Он резко развернулся и ушёл к пирующим, растворился в шуме и свете костров.
А в его мыслях лихорадочно стучало:«Ешь и набирайся сил, брат. Ночь я тебе подарил. Бачман до тебя сегодня не доберётся. А завтра начнётся наша самая главная, опасная игра — игра на выживание по закону крови…»
Братья на время расстались.
После короткой утренней стычки у коновязи колесо празднества снова закрутилось, разделяя две родные крови.
Борис продолжал сидеть в пыли, прижавшись спиной к деревянному столбу. Израненные ноги ныли, холщовая рубаха пропиталась едким потом, но он упрямо держал лицо , не позволял половцам увидеть слабость.
А Алтан пошёл к праздничному дастархану. Он шёл мимо пирующих, ловя восторженные крики батыров, но теперь этот блеск шёлков и звон чаш не радовал его. В груди ворочалось что-то тяжёлое, чужое — предчувствие беды.
Оба не знали, что утро рождается в ночи.
И в этой ночи в веже произошёл потайной излом.
Алтан почувствовал это кожей , как холодный ветер, который вдруг пробирает до костей. Что-то случилось. Ему что-то недоговаривали.
Его зоркий, нечеловеческий взгляд волка мгновенно уловил перемены: молодые батыры виновато отводили глаза, старые воины напряжённо молчали, а Бачман откровенно торжествовал. Он сидел на лисьих шкурах у самого ханского трона и хищно, сыто оскалился, завидев племянника.
Потайная паранойя ледяной змеёй поползла по спине Алтана.
Нервы его были натянуты, как тетива лука. И он, уже не сдерживаясь, выкрикнул, останавливаясь посреди палат и буравя отца взглядом:
— Что случилось?! — голос его прозвучал сочно, с оголённым степным надрывом.
— Почему батыры прячут глаза, словно побитые псы? Почему у костров шепчутся, нарушая зарок тишины? Говори, отец!
Хан Аргун медленно поднял на него свои синие глаза. Его старческий голос прозвучал зловеще спокойно: