По закону крови

— Ничего особенного, сынок. Просто твоя наложница Любава пыталась сбежать с другим рабом. Она тебе изменила. Такое бывает. Завтра их обоих ждёт казнь. Ждали только

тебя , чтобы ты сам свершил расправу.

Он отпил из кованой чаши и веско отсек любое прошлое:

— Остальных невольниц отдали батырам. Все они были повязаны в измене. Теперь твой шатёр пуст. В нём только связанная Любава ждёт тебя под стражей. Если хочешь — сам убей её.

Слова хана грохнули в разуме Алтана, как раскат грома, ломая домашний покой. Он оцепенел, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Пораженный, он вышел из палат. В груди клокотал гнев, а яростный славянский нрав Станислава внутри него кричал от страшной, несправедливой боли.

Капкан Бачмана захлопнулся идеально: он убрал Любаву с её русскими песнями, лишил племянника гарема и выставил его перед курнем рогоносцем, которого предали собственные рабыни.

Алтан тяжело швырнул походный кафтан на землю. Он шёл к своему шатру через притихший лагерь, сжимая в пальцах серебряную ладанку — она грелась от его руки, как живое сердце.

Он понимал: в опустевших шёлковых покоях его ждёт самый страшный, роковой выбор в жизни.

Полог шатра рванулся, будто его сорвал вихрь, и ткань, надсадно треща по шву, хлестнула по столбу, как плеть. Алтан ворвался внутрь — не шагнул, а влетел, словно его швырнула сама буря. Его тень, чёрная и угловатая, метнулась по узорчатым коврам, и в этом движении было столько ярости, что даже воздух в шатре, ещё хранивший запах ладана и пряных масел, вдруг стал колючим, как степной мороз.

— Вон! — рявкнул он, не глядя на воинов. Голос его грянул так, что у молодых стражников дрогнули руки, а в глазах мелькнул первобытный, звериный испуг. Они отпрянули, точно обожжённые, и, ломая каблуками узорчатый войлок, выскочили прочь, оставив после себя только горький запах пота и сырой кожи.

Тишина, упавшая следом, была плотной, тяжёлой — как мокрая дерюга, накинутая на плечи. По потайным шёлковым покоям, где ещё вчера царил уютный покой, теперь стлался ледяной холод Дикого поля — он пробирался сквозь щели, шевелил края ковров, заставлял мерцать тусклые лампады. Шатёр казался выпотрошенным: ковры сдвинуты, сундуки опрокинуты, дорогие ткани валялись комьями, будто их рвали зубами. И посреди этого разорения, на голом войлоке, сидела Любава.