Бывший. (не) возвращайся в моё сердце

Глава 5. Верный союзник

Матвей приезжает через сорок минут, хотя я звала на вечер. Появляется на седьмом этаже с рюкзаком через плечо и двумя стаканами кофе, один из которых молча ставит мне на стол. Американо. Без сахара.

— Ты сказала «по-тихому», — говорит он, падая в кресло напротив. — Я решил не тянуть. Рассказывай.

Я закрываю дверь кабинета. Сажусь. И понимаю, что не знаю, с какого места начать, чтобы не начать с перекрёстка, с воды с лимоном, с большого пальца, который трёт пустое место на его пальце.

Начинаю с безопасного.

— Наш новый сосед снизу. «Радич Инвест». Его владелец — Стефан Радич.

— Тот самый строительный холдинг, я же говорил. — Матвей отхлёбывает кофе. — А что не так с владельцем?

— Мы были женаты.

Пауза. Матвей ставит стакан. Смотрит на меня так, будто я сообщила, что здание заминировано.

— Восемь лет назад, — добавляю я. — Развелись. Он уехал в Белград. Теперь вот вернулся, снял этаж ровно под моим и держит контракт, от которого зависит половина моей годовой выручки. Он уже намекнул, что может отдать «Северный дом» другому агентству, если я оступлюсь.

— Совпадение?

— Не знаю. — Я верчу стакан. — Этаж он снял давно. Но о том, что это Стефан, я вот только узнала. А ещё, наши машины столкнулись. Авария была случайной, тут я почти уверена. Но дальше… — Я замолкаю. — Дальше он ведёт себя так, будто у него есть план. А я не люблю, когда у людей на меня есть план.

— И ты хочешь знать, есть ли он.

— Я хочу знать, копает ли он под меня. Под агентство, контракт и сотрудников. Есть ли у него на нас что-то. И если он собрался меня душить — я хочу увидеть руку раньше, чем она коснётся шеи.

Матвей кивает. Он никогда мне не отказывает и всегда приходит на помощь даже раньше, чем я прошу.

— Закрою периметр, — говорит он. — Заодно посмотрю, кто им интересуется снаружи. Если люди Радича щупают нашу сеть, я это увижу. Дай мне доступ к логам за последние полгода и не мешай.

— Не буду мешать. Только… — Я подбираю слова. — По-тихому. Без имён в переписке, без следов. Если он такой, каким я его помню, он замечает всё.

— Яна. — Матвей улыбается. — Я всегда был невидимкой, ты же знаешь.

Он уходит в серверную и пропадает там до вечера.

Возвращается в половине девятого, когда офис уже пуст, Лера ушла, а я доедаю салат из пластикового контейнера прямо за столом, потому что дома всё равно некому готовить.

По лицу Матвея я сразу вижу: он что-то нашёл. Матвей, когда находит, становится тихим. Азарт у него уходит внутрь.

— Садись, — говорю. — У тебя лицо человека с новостями.

Он садится. Разворачивает ноутбук экраном ко мне.

— Начну с хорошего. Твою сеть никто не ломает. Периметр чистый, я закрыл пару дыр, спи спокойно. — Он делает паузу. — Теперь об интересном. За тобой следят.

Я перестаю жевать.

— В смысле?

— В прямом. Не за сетью — за тобой. — Он показывает строчки, которые мне ничего не говорят, но по его тону я понимаю, что говорят они много. — Кто-то за последние недели трижды пробивал тебя. Не любитель. Работают чисто, через прокладки, но почерк профессиональный. Так делает служба безопасности, а не ревнивый бывший с телефона. Тебя аккуратно изучают, Яна. Кто-то хочет знать о тебе всё.

Я кладу вилку в контейнер, чтобы Матвей не увидел, как дрожат пальцы.

Значит, план есть. Я права. Но почему-то от собственной правоты мне не легче.

— Это он, — говорю я. — Радич. Изучает противника. Логично.

— Возможно.

Мы молчим. За окном река, редкие огни, снег закончился.

Я собирала эту жизнь восемь лет по одному чертежу: он изменил, разрушил, я ушла, точка. Всё разложено по ящичкам, подписано, ящики закрыты. И вот Матвей достаёт один-единственный лист, которого в чертеже не было, и от этого листа вся конструкция вдруг начинает казаться не той, что я построила.

Я не хочу этот лист. Я честно его не хочу.

Матвей смотрит на меня долго.

— Хорошо, — говорит он. — Всё выяснили. — Он закрывает ноутбук, встаёт, вешает рюкзак на плечо. У двери оборачивается. — А может, поужинаем?

— Прости, не сегодня.

Улыбается и уходит.

Я остаюсь одна с пластиковым контейнером и мыслью, которая не даёт мне успокоиться: а что если Стефан что-то задумал насчёт меня.

Открываю ноутбук. Нахожу папку с фотографиями, ту, что тащу за собой из года в год, ни разу не заглянув внутрь. Открываю.

Кухня цвета топлёного молока. Он смеётся. На столе перед ним — бутылка воды с лимоном.

Я закрываю ноутбук и сижу в темноте, но успокоиться уже не могу.

Глава 6. Шёпот из прошлого

В субботу я еду в торговый центр за увлажнителем воздуха.

Звучит как капитуляция взрослого человека перед бытом, и это она и есть.

В спальне сухо, я просыпаюсь с болью в горле, врач восемь лет назад сказал бы, что я мало сплю и много работаю, но врача у меня теперь нет, есть только я и интернет, который советует увлажнитель. Вот я и еду.

Торговый центр уже готовится к Новому году. Я иду по нижнему этажу мимо витрин с гирляндами, держу в руке стакан кофе и почти чувствую себя человеком, у которого выходной.

Магазин техники в дальнем крыле. Я беру увлажнитель, самый простой, без wi-fi и приложения, потому что мне хватает вещей, которые хотят со мной разговаривать. Плачу. Выхожу в атриум, где под стеклянным потолком стоит наряженная ёлка высотой в три этажа, и торможу у скамейки, чтобы переложить коробку из руки в руку.

На скамейке сидит женщина.

Седые волосы собраны в пучок. Тёмное пальто хорошего кроя, но висит на плечах, будто куплено на другую, более крупную женщину. Рядом прислонена трость. Женщина смотрит на ёлку, сложив руки на коленях, и в позе её столько усталости, что становится не по себе.

И тут она поворачивает голову.

Восемь лет складываются в одну секунду и рассыпаются.

Ирина Андреевна.

Я узнаю её не сразу — узнаю по глазам, потому что всё остальное изменилось. Лицо похудело так, что проступили скулы. Кожа приобрела оттенок, который я видела у больных людей и научилась не комментировать. Женщина, которая на моей свадьбе смотрела с презрением, теперь опирается на трость.

Она узнаёт меня тоже. Я вижу это по тому, как вздрагивают её сложенные руки.

Мы смотрим друг на друга через два метра мраморного пола, и я жду.

Жду, сама не знаю чего. Может, желчи? Восемь лет назад её хватало на то, чтобы отравить комнату за тридцать секунд. У меня даже спина выпрямляется заранее, готовясь.

— Яна, — говорит она.

Но голос вовсе не злой. Он вообще какой-то бесцветный.

— Ирина Андреевна.

Отвечаю поставленным голосом, которым общаюсь с клиентами.

Она чуть двигается на скамейке, освобождая пространство, будто на всякий случай. Вдруг я захочу сесть.

Но я не хочу.

Мне даже видеть её трудно.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит она.

Я замираю. Потому что восемь лет назад из её рта в мою сторону не вылетело ни одного доброго слова, ни единого.

— Спасибо, — говорю я. — Как ваше здоровье?

Идиотский светский вопрос. Он выскакивает раньше, чем я успеваю его остановить, и мы обе понимает, как глупо он звучит рядом с тростью, худобой и цветом её лица.

— Как видишь, — говорит она и слабо ведёт рукой вдоль себя. — Врачи находят новые определения каждый месяц. Я в них уже путаюсь.

Где-то под стеклянным потолком играет праздничная музыка. Мимо идут люди с пакетами. А я стою напротив женщины, которая когда-то разобрала мою жизнь на части и разбросала — некоторые я ищу до сих пор. И молчу. Потому что ненавидеть её у меня не выходит.

На секунду память подсовывает другую Ирину. Свадьба, ресторан на воде, я в белом, слишком молодая и счастливая до глупости. Она подходит с бокалом, наклоняется к моему уху под видом поцелуя и говорит негромко: «Ты здесь ненадолго, милая. Такие, как ты, не смогут задержаться в нашей семье». И отходит с улыбкой, а я стою и не понимаю, послышалось мне или нет.

Не послышалось. Я это поняла позже.

— Стефан вернулся, — говорю я. Зачем — не знаю. Может, чтобы вернуть между нами хоть что-то, за что можно держаться.

— Я знаю, что вернулся. — Она смотрит на ёлку. — Не знаю зачем. Он мне не докладывает. Мы… — Она подбирает слово. — Мы теперь мало разговариваем.

— Мне жаль.

— Тебе не жаль. — Она вздыхает. — И правильно.

Мимо проносится ребёнок, за ним мать с криком «Артём, стой», и на секунду атриум наполняется обычной жизнью. Ирина Андреевна провожает мальчика взглядом, и по её лицу проходит тень. Голод. Тоска по тому, чего нет.

— У него нет детей, — говорит она тихо. — И у меня, выходит, нет внуков. Большой дом, и в нём я и сиделка. Знаешь, о чём думаешь в таком доме по ночам?

Я молчу. Мне нечего на это ответить, и я подозреваю, что ответа она и не ждёт.

— Обо всём, — говорит она. — Обо всём подряд. О себе. О прошлом. О своих ошибках.

Она берётся за трость, собираясь встать. Я делаю движение помочь — дурацкий рефлекс. К этой женщине у меня не должно быть рефлексов, но иначе я не могу.

А она принимает мою руку.

Ладонь у неё сухая и лёгкая, почти невесомая.

Она встаёт. Мы оказываемся близко, и она смотрит на меня снизу вверх, потому что она как будто стала ниже.

— Прости меня, — говорит она.

И тихо смотрит в глаза.

Я стою и держу под локоть женщину, которая сломала мне жизнь, и не понимаю, что происходит. По моей версии событий её вина ясна и названа: она травила меня, она хотела моего ухода, она добилась своего. Но почему теперь она так изменилась?

Ирина Андреевна смотрит на меня ещё секунду. Потом руку, и опирается на трость.

Она разворачивается и идёт к выходу. Тёмное пальто висит на её плечах, и седая голова покачивается в такт шагам. Я стою у скамейки и смотрю ей вслед, пока она не растворяется в толпе.

Долго сижу в машине, положив руки на руль, и смотрю на бетонную стену парковки перед собой.

Почему это всё снова меня настигло?

Я не хочу об этом думать. Я честно, изо всех сил не хочу.

Завожу машину.

И весь путь до дома одна мысль едет со мной рядом на пассажирском сиденье, пристёгнутая, тихая, и я никак не могу её высадить: а что, если я его не забыла?

Глава 7. Один месяц на любовь

Стефан

Теория у меня простая, и мне она нравится тем, что в ней не предусмотрены чувства.

Тело помнит. Вот и всё. Восемь лет я держал между собой и этой женщиной две границы и один разрыв, и за это время организм ничего не забыл — ни как она пахнет, ни как выгибает спину, ни как смотрит перед тем, как сказать что-нибудь, за что хочется её встряхнуть или поцеловать. Память живёт в мышцах, а не в голове. Голова у меня в порядке.

Голова знает, что эта женщина сделала. И знает, кому я обязан тем, что вовремя открыл глаза. Мать невзлюбила Яну сразу, и с первого дня, твердила: беги, пока не поздно, эта тебя проглотит и не подавится. Я не поверил, я с ней месяц не разговаривал. А оказалось — права. Единственный раз в жизни, когда её жёсткость меня спасла, а не придушила. Стоило уехать за тысячу километров, чтобы это признать.

С головой, словом, всё решено давно. А вот тело оказалось тупее и памятливее хозяина.

Значит, лечится это тоже через тело.

Я вывел это ночью, глядя в потолок, и к утру уверился окончательно. Незакрытая дверь. Восемь лет назад нас разорвало посреди фразы, и осталось ноющее, недосказанное, физическое. Это нужно закрыть. Один раз. Спокойно, по-взрослому, без иллюзий. И тогда отпустит. И я снова смогу ненавидеть её нормально, на трезвую голову, без этой примеси, от которой темнеет в глазах.

План хорош ещё и тем, что у него есть предлог. Предлог всегда найдётся, когда двое завязаны на один контракт.

Я поднимаюсь к ней в четверг вечером.

Я всё замечаю, пока иду: как здесь светлее, чем у меня, как пахнет кофе и чем-то цветочным, как на стенах висят её работы в рамках — чужие бренды, которые она вылепила из ничего. Хорошая компания. Я это уже знал по цифрам, но цифры не пахнут кофе.

Офис пуст. Восемь вечера, все ушли, только в дальнем кабинете горит свет.

Она за столом, без пиджака, в одной блузке, рукава закатаны, волосы собраны наспех. Перед ней три монитора и раскрытый макет. Она работает так, как работала всегда, — уйдя в это с головой, забыв про время, про еду, про то, что взрослой женщине положено ужинать в приятной компании, а не пить кофе литрами за рабочим столом. Восемь лет назад я приходил в такие вечера, забирал у неё из рук карандаш и уводил спать.

Я стучу по косяку.

Она поднимает голову. И спина у неё выпрямляется. Она натягивается всякий раз, когда Яне страшно, но она решает, что бояться не будет.

— У нас назначено? — спрашивает она.

— Нет.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— По контракту вопрос. — Я вхожу без приглашения. — Ваши сроки по второй очереди. Хочу свериться, пока не поздно правки вносить.

Ложь. Она в неё не верит — я вижу, — но принимает, потому что деловая ложь удобнее правды. Мы оба любим, когда есть повод.

— Садись, — говорит она и разворачивает один из мониторов. — Вот график. Что именно тебя смущает?

Я обхожу стол. Сажусь сбоку. Она это отмечает и ей не нравится. Но гордость не позволяет ей отодвинуться, и я на эту гордость и рассчитываю.

Мы говорим о сроках. Настоящих сроках, я не поленился их выучить, чтобы предлог держался. Она объясняет, водит пальцем по экрану, я слежу за пальцем и слушаю вполуха, потому что занят другим: замеряю расстояние. До плеча. До ключицы, где расстёгнута верхняя пуговица. До места под ухом, где кожа тоньше и где восемь лет назад билась жилка, когда я её целовал.

Теория требует проверки. Я тут ради проверки.

— Ты меня слушаешь? — спрашивает она.

— Да.

— Повтори последнее.

— Ты сказала, что макеты второй очереди уйдут в течение двух недель, и что если я хочу правки, вносить их надо до праздников, иначе поедет вся цепочка. — Я поворачиваюсь к ней. — Я слушаю, Яна. Я тебя всегда слушал. Это ты почему-то уверена, что нет.

Что-то меняется в воздухе. Она чувствует — я вижу, как она сглатывает, как замирает палец на экране.

— Не начинай, — говорит она тихо.

— Я ничего не начинаю.

— Ты пришёл в восемь вечера в пустой офис сверять то, что можно было прислать письмом. — Она поворачивается ко мне, и мы оказываемся лицом к лицу, слишком близко. — Я похожа на человека, который верит всему?

Умная. Всегда была умнее, чем удобно.

Я мог бы отступить. Разумный человек отступил бы. Но я пришёл проверить теорию, а теория проверяется вблизи, и вот я вблизи, и её духи те же, что восемь лет назад, она даже это не сменила, и в голове у меня становится горячо и пусто.

— Нет, — говорю я. — Не похожа.

Я поднимаю руку и медленно убираю прядь, выбившуюся у неё из пучка. Даю ей время отстраниться, оттолкнуть, сказать что-нибудь холодное.

Она не отстраняется.

Её дыхание сбивается. Зрачки расширяются. Я знаю это лицо — я его видел тысячу раз, оно снилось мне в Белграде так, что я просыпался с колотящимся сердцем и ненавидел себя до рассвета. Она смотрит на мои губы. Один короткий взгляд, она сама, может, его не заметила, а я заметил.

Вот оно. Теория подтверждается. Тело помнит, и её тело помнит тоже, и сейчас мы это закроем, оба, и завтра я проснусь свободным.

Я наклоняюсь.

Между нами остаётся сантиметр. Я чувствую её тепло, её дыхание, её пальцы, которые вцепились в край стола, — нервы натянуты до предела, вся она натянута, и я почти касаюсь её губ.

И тут она отшатывается.

Стул отъезжает, она встаёт, оказывается в двух шагах, обхватив себя руками, будто ей холодно в натопленном кабинете. Между нами снова расстояние, и она его выстроила за полсекунды.

— Уходи, — говорит она.

Голос дрожит. Она это слышит, злится на себя за это — глаза сверкают, и голос дрожит сильнее.

— Яна.

— Уходи, Стефан. — Она смотрит на меня, и в глазах у неё появляется страх. — Я не знаю, зачем ты пришёл. Но мне всего этого не надо.

Она говорит это, обхватив себя руками, и я встаю и понимаю, что план мой провалился. Тот, с которым я поднимался. Наивный план взрослого человека: закрыть дверь одним движением и уйти свободным.

Потому что я поднимался сюда закрыть дверь. А выхожу с этой дверью настежь.

Ничего не закрылось. Стало только хуже. Я коснулся тепла, увидел, как она смотрит на мои губы, — и теперь это со мной, поверх всего, что было, и никакая ненависть это не перекроет. Я думал, тело меня вылечит одним разом. Оказалось, одним разом такое не лечится.

— Хорошо, — говорю я.

Голос слушается меня плохо. Я встаю, застёгиваю пиджак, иду к двери. У порога останавливаюсь, потому что не остановиться не могу.

— Ты права, — говорю, не оборачиваясь. — Письмом было бы проще.

Я спускаюсь к себе пешком, один пролёт, и всю дорогу большой палец правой руки трёт основание безымянного, где восемь лет назад было кольцо, и я даже не пытаюсь остановить эту руку. Пусть.

На шестом этаже темно и пусто. Я захожу в свой кабинет, сажусь за пустой стол и смотрю в потолок.

Над потолком — она. Стоит сейчас, наверное, всё так же обхватив себя руками, и злится, и боится, и хочет того же, чего хочу я, и держит себя железной волей, которой я в ней всегда восхищался и которую всегда хотел сломать.

Один этаж. Двадцать сантиметров бетона.

Значит, так. Раз одним разом не вышло — сделаю иначе. Я разберу эту её волю по кирпичику. Она сама придёт, сама захочет, сама скажет «да» — потому что хочет уже сейчас, я это видел, а я умею ждать, когда знаю, что объект мой. Дам себе месяц. За это время получу её стану свободным.

Я поднимаю руку и наконец останавливаю большой палец на безымянном.

Месяц. Это даже честно — ей больше и не нужно, чтобы вспомнить, что она моя. А мне — чтобы забыть.

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.