- -
- 100%
- +
Глава 1. Возвращение балканского ветра
Есть мужчины, которых невозможно забыть, даже если очень хочется.
Мне казалось, за восемь лет я наконец научилась жить без Стефана Радича.
А потом в мою машину врезался черный внедорожник. Тогда я еще не знала, что спустя несколько секунд из покорёженной машины выйдет мой бывший муж.
Восемь лет — приличный срок. За это время я открыла агентство, закрыла ипотеку и научилась спать одна на кровати шириной два метра. Иногда мне кажется, что я справляюсь слишком хорошо. Строишь себе жизнь по чертежу, доводишь до идеала каждую деталь, а потом стоишь внутри и слушаешь, до чего в ней гулко.
Впрочем, сегодняшний день удался.
Лера роняет коробку с макетами прямо у лифта.
— Яна Андреевна, я сейчас всё соберу.
Она стоит на коленях среди распечаток, и у нее дрожат ресницы. Двадцать три года, первый крупный проект, ночь без сна. Знакомая история.
Я опускаюсь рядом на корточки — в юбке-карандаше зрелище так себе — и складываю листы по порядку.
— Выдохни. И покажи мне охряный вариант.
Она протягивает лист. Я смотрю.
— Его и покажем первым. Остальные положим для приличия.
Лера смотрит на меня так, будто я разрешила ей жить дальше. Она успокаивается. Это единственный управленческий фокус, который работает всегда: дать человеку доказательство его состоятельности ровно за минуту до того, как оно понадобится.
В десять в переговорной сидят шестеро из «Северного дома»: сеть отелей, четырнадцать регионов, бюджет с достойным количеством нулей. Их директор по маркетингу разглядывает охру.
— Слишком смело. Но черт с вами, Корсакова. Берем охру.
Подписываем.
В час дня Лера визжит в коридоре, за что получает выговор и премию — именно в таком порядке. В два курьер привозит букет от клиента: белый, размером с куст сирени, с открыткой «Спасибо». Ставлю его на ресепшен. Дома показывать некому, а здесь хоть люди порадуются.
К пяти появляется Матвей — ноутбук под мышкой, два стакана из кофейни на первом этаже.
— Американо. Без сахара, — он ставит стакан на угол моего стола. — Я отстоял очередь из четырех человек. Считай это подвигом.
— Считаю. Могу выдать грамоту.
— Выдай лучше пропуск в новый офис на постоянной основе. — Он разворачивает экран. — Сеть развел, шлюз поднял, доступы настроил. Осталось решить, кто получит права администратора.
— Ты, конечно.
— А я готовился уговаривать. У меня было три аргумента в мою пользу.
— Прибереги до корпоратива.
Он улыбается и смотрит на меня неотрывно. Матвей вообще слишком часто на меня смотрит. Пять лет назад я вытащила его из истории, где ему светил срок за чужую глупость, и с тех пор он всегда рядом.
— Кстати, — говорит он, закрывая ноутбук, — шестой этаж в нашем новом здании арендует подрядчик. «Радич Инвест», строительство.
Я давлюсь кофе, но тут же беру себя в руки. Фамилия распространенная. В Белграде их, наверное, по три на улицу. А тот Радич давно уехал и возвращаться не собирается.
— Понятно, — говорю я.
Перед выходом стою у зеркала, застегиваю пальто. На шее греется тонкая цепочка. Тяжелое кольцо висит напоминанием о крахе. Я сняла его восемь лет назад, но сохранила. Это память о моей слепоте. Память о дне, когда посторонняя женщина заняла мое место в нашей спальне. Каждое утро застегиваю этот замок. Каждый вечер обещаю себе выбросить.
Прячу золото под свитер, гашу свет.
Садовое стоит.
Восемь вечера, ноябрь, асфальт блестит от мокрого снега, и вся Москва одновременно решила поехать домой. Я двигаюсь метрами. Впереди — цепочка красных огней до самого горизонта, позади — то же самое в зеркале.
Звонит телефон. На экране «Мама».
— Яночка, ты за рулем? Тогда я коротко.
Мама говорит коротко минут двенадцать. Про соседку Валю, у которой протек потолок, про давление, про то, что в четверг она едет к тете Гале и вернется в воскресенье. Я слушаю и вставляю «угу» в нужных местах.
— Ты ела?
— Мам.
— Я же просто спрашиваю.
Мама у меня одна. В смысле — она единственный человек, который звонит мне без повода. Отец ушел, когда мне было девять. Друзья по прошлой жизни остались в прошлой жизни: их отсортировали в тот год очень аккуратно, и я до сих пор помню, кто перестал отвечать первым.
— У меня хорошая новость, — говорю. — Мы подписали «Северный дом».
— Это большой?
— Большой.
— Умница моя, — говорит мама, и в трубке слышно, как она улыбается. — Ты приезжай как-нибудь. Я борщ сварю.
Кладу трубку и включаю радио. Что-то слишком бодрое. Переключаю. Джаз. Переключаю. Женский голос поет на сербском, и я быстро переключаю канал. Тишина в салоне. Дворники ходят туда-сюда.
Пробка наконец трогается. Я сворачиваю на боковую, где всегда свободнее, и минут пять еду почти нормально, километров сорок в час, думая о том, что дома есть паста, вино и новая серия сериала, который я смотрю восьмую неделю.
Перекресток. Зеленый.
Я въезжаю.
Свет справа.
Фары.
Слишком близко.
Визг тормозов.
Удар.
Подушка выстреливает в лицо. Меня бросает вперед и тут же назад.
Машина замирает поперек полосы.
Тихо. Только гудит сигнализация где-то далеко и щелкает поворотник, который я так и не выключила.
Я дышу. Раз, два. Шевелю пальцами — работают. Шеей — больно, но работает. На языке кровь, губа разбита о подушку.
Открываю дверь и выхожу.
Правое крыло помято.
Вот ещё проблемы на мою голову. А ведь какой хороший был день.
Перед бампером стоит черный внедорожник, огромный, с московскими номерами и абсолютно целой мордой.
Закипаю от злости.
— Вы вообще на светофор смотрите? — говорю я, шагая к нему. — Или водите по принципу «еду как хочу»?
Водительская дверь открывается.
Черное пальто. Ботинки в снегу. Мужчина выходит и встает у капота, засунув одну руку в карман.
— Я вызываю ГАИ, — продолжаю я, роясь в сумке. — И страховую. И, честно говоря, мне интересно послушать, что вы им скажете, потому что…
Я поднимаю глаза.
Мир замирает, а потом рушится с треском.
Он стоит в трех шагах. Восемь лет добавили ему линию между бровями. Всё остальное по-прежнему. Рост, разворот плеч, привычка стоять чуть боком, будто мир обязан подстраиваться под угол его взгляда.
— Здравствуй, Яна, — говорит Стефан Радич.
В день развода я думала, что умерла. Но мёртвые не вздрагивают, услышав знакомый голос.
Глава 2. Этажом ниже
Мои пальцы смыкаются на ручке сумки, и руки сводит от напряжения.
Он смотрит сверху вниз, и в этом взгляде столько презрения, что впору отойти на шаг.
Но я стою.
— Ты изменилась, — говорит он.
— А ты вернулся?
— Вернулся.
Снег падает ему на плечи и тает. Он опускает взгляд на мою машину, оценивает ущерб.
— Я оплачу ремонт.
— Сама разберусь.
— Разумеется. — Уголок рта у него приподнимается. — Ты всегда со всем разбиралась сама. Особенно по ночам.
Его наглость обжигает. Изменник смеет рассуждать о моих ночах. Гордость велит молчать. Я хладнокровно смотрю ему в глаза.
Становится трудно дышать.
А потом я вижу, как большой палец его правой руки медленно двигается по основанию безымянного. Туда и обратно. По тому самому месту, где когда-то было кольцо.
Он этого движения даже не замечает.
Зато замечаю я.
— Ты... — начинаю я, но не могу договорить.
— Я, — отвечает он.
И всё. Посреди перекрёстка стоят два взрослых человека с общим прошлым и молчат.
Сзади сигналит машина. За ней вторая. Кто-то опускает стекло и объясняет, что мы перекрыли левую полосу, и делает это в выражениях, которые я потом припомню как самое разумное из услышанного за вечер.
Реальность возвращается вместе с гудками.
— Ты стоишь на проезжей части, — говорит Стефан.
— Я знаю, где я стою.
— Отойди на тротуар.
— Спасибо за заботу. — Я разворачиваюсь к своей машине и достаю телефон. — Мне нужен ваш полис. И права.
Обращение на «вы» получается само. Так проще: у «вас» есть страховая, у «тебя» — только память.
Он пристально на меня смотрит, а потом идет к внедорожнику и открывает бардачок. Возвращается уже с документами. Я фотографирую полис, номера, наши машины, светофор, тормозной след. Вполне получается не думать.
— У тебя кровь, — говорит он.
— Забудь.
— У тебя кровь, Яна.
Я провожу тыльной стороной ладони по губе. На руке остается темная полоса.
Он достаёт из внутреннего кармана пальто платок и протягивает мне.
Рука останавливается на полпути.
Мы оба смотрим на эту руку.
А потом он убирает платок обратно и достает телефон.
— Можно вызвать полицию, — говорит он, — а можем разойтись полюбовно.
— Полюбовно не получится, но полиции, пожалуй, не надо.
Он убирает телефон.
Я иду к своей машине за полисом. Он лежит в бардачке под руководством по эксплуатации, я это знаю, но пальцы у меня заняты дрожью, и я вываливаю на сиденье салфетки, зарядку и чек из химчистки за март. Полис оказывается на самом дне. Разумеется.
Когда я выпрямляюсь, мимо на скорости идет фургон доставки — водитель объезжает нас по встречной и берет слишком близко к моей открытой двери.
Стефан оказывается рядом и резко дёргает меня за локоть.
— Склони се! — рявкает Стефан над ухом. — Луда жено!
Сумасшедшая женщина. Такой он меня всегда и считал.
Он держит меня за локоть еще секунду, а потом отпускает.
Восемь лет назад я выучила простое правило: сербский появляется в двух случаях. Когда он в бешенстве и когда ему страшно. В остальное время он говорит по-русски лучше, чем я.
Мы стоим у машины и делаем вид, что ничего не было.
— Сядь в машину, — говорит он. — Так будет проще.
— Обойдусь.
— Как хочешь.
Он идет к внедорожнику, открывает пассажирскую дверь и оставляет ее распахнутой. Из салона тянет теплом. Через минуту я всё-таки сажусь боком на край сиденья, потому что ноги у меня в туфлях, а не в чем-то разумном.
Он возвращается, останавливается у двери и, глядя куда-то в сторону светофора, протягивает мне бутылку воды.
Беру бутылку. Говорю «спасибо» так, чтобы прозвучало как «отойдите».
Заполняем документы.
И всё. Ни спора, ни звонка юристу.
А мне, оказывается, нужен был спор. Я к нему готовилась. У меня внутри лежала целая заготовленная речь, и теперь ее некуда деть.
— Тебе нужно в больницу, — говорит Стефан.
— Я сама решу, куда мне нужно.
Стефан подписывает документы.
— Ты всё-таки поменяла фамилию, — спрашивает он.
Он ведь до этой минуты не знал. Восемь лет назад я подписывала документы как Радич, а как только он уехал пошла менять паспорт, потому что жить с его фамилией было всё равно что жить с ножом у горла.
Эвакуатор приходит, когда уже темнеет. Мою машину грузят, и она уезжает с задранным носом, помятая, нелепая, единственная пострадавшая сторона за весь вечер.
Я вызываю такси. Приложение обещает семь минут.
— Я тебя отвезу, — говорит Стефан.
— Такси уже едет.
— Яна.
— Стефан. — Я впервые за вечер произношу его имя вслух. — Мы всё оформили. Страховая разберётся. Дальше нам общаться незачем.
Он смотрит на меня долго. На его плечах лежит снег.
— Незачем, — повторяет он.
Потом идет к своей машине, открывает дверь и останавливается.
— Значит, ты всё-таки осталась в Москве, — говорит он. — А я слышал, ты уехала.
— Мне некуда было ехать.
— Странно.
Он садится. Двигатель заводится с первого раза, фары бьют по мокрому асфальту, и черный внедорожник уходит в сторону Курского.
Я стою на тротуаре с бутылкой воды в руке. Такси приезжает через минуту.
Всю дорогу до дома я повторяю себе одно: Москва большая, и больше мы никогда не увидимся.
Дома я выбрасываю бутылку в мусорное ведро.
Потом ставлю будильник на семь и ложусь спать.
В понедельник приезжаю в восемь пятнадцать на прокатной машине, потому что моя в ремонте. Место сорок один, третий столб, разметка стерлась еще прошлой зимой.
В багажнике лежит коробка с макетами, в руке стакан из кофейни через дорогу, где бариста пишет на крышке «Я.К.» и рисует восклицательный знак. Лера в чате пишет, что кофемашина снова сломана, а она уже, конечно, вызвала мастера. Отвечаю ей смайликом.
Восьмой год я строю свою жизнь. Сегодня понедельник, у меня прекрасный контракт и разбитая губа, которая почти зажила.
Вращающаяся дверь, мрамор, знакомый гул вентиляции.
Дальше происходит что-то странное.
Обычно в восемь пятнадцать здесь пусто: охранник Валерий Петрович с кроссвордом, девушка на ресепшене с телефоном и запах кофе с первого этажа. Сегодня у турникетов стоят коробки в четыре ряда, двое в спецовках катят по мрамору тележку.
— Доброе утро, Яна Андреевна, — говорит Валерий Петрович, отрываясь от планшета. — Осторожнее слева, там разгрузка.
Я отхожу левее.
И оказываюсь рядом с тележкой. На ней офисные кресла под пленкой, на пленке — стикеры транспортной компании.
И еще один. Синий, с диагональю.
«Радич Инвест».
Стакан у меня в руке становится очень горячим.
Матвей говорил про шестой этаж, но тогда я подумать не могла, что это он.
Разворачиваюсь к ресепшену.
Вращающаяся дверь за спиной делает оборот.
И я слышу голос.
— Шестой этаж, — говорит Валерий Петрович. — Господин Радич? Ваша карта готова.
Поворачиваюсь.
Стефан стоит в трех метрах, с телефоном у уха и молчит, глядя на меня.
Телефон в его руке продолжает что-то спрашивать.
— Яна Андреевна, вам письмо оставили, заберете? — окликает девушка с ресепшена. — И лифт только левый работает, правый до обеда закрыли.
Мы стоим и смотрим друг на друга.
Створки лифта разъезжаются.
Стефан опускает телефон.
— После вас, — говорит он.
Глава 3. Этажом выше
Стефан
Она заходит в лифт первой. Спина прямая, в руке стаканчик черного кофе. Взгляд — строго в зеркало напротив.
Я захожу следом. Жму шестой. Кнопка седьмого уже горит.
Двери смыкаются. В кабине зеркала по трём стенам, и это отдельный вид пытки: куда ни посмотри, везде она. Слева, справа, за спиной. Восемь лет я строил жизнь так, чтобы Яны Корсаковой не было ни в одном отражении, и вот пожалуйста — три штуки разом, в замкнутом ящике шириной полтора метра.
Корсакова. Теперь Корсакова. Я узнал об этом вчера, когда увидел её данные, и всю ночь эта фамилия стояла у меня поперёк горла.
Я медленно поправляю запонку, старательно изображая скуку.
— Я въезжаю в офис, который арендовал полгода назад.
Она молчит. Стакан в её руке чуть поворачивается — на нём маркером написано «Я.К.» с восклицательным знаком. Кто-то в кофейне через дорогу знает её инициалы. У неё есть жизнь, где ей рисуют на стаканах восклицательные знаки. И меня в этой жизни нет. Это правильно. И это бесит.
Лифт останавливается на третьем. Заходит парень в спецовке с мотком кабеля, смотрит на нас двоих, чувствует что-то и утыкается в телефон. Мудрое решение.
Я ловлю себя на том, что верчу большим пальцем по основанию безымянного. Кольца там нет восемь лет.
Убираю руку в карман.
Третий, четвёртый, пятый. Парень выходит.Мы снова вдвоём.
— Шестой, — объявляет женский голос из динамика.
Двери открываются. Я делаю шаг и оборачиваюсь — сам не знаю зачем.
— Хороший офис, — говорю. — Окна на воду.
— На седьмом вид лучше.
Двери закрываются раньше, чем я успеваю ответить.
Мой этаж — это коробки, провода и двенадцать человек, которые изображают бурную деятельность, потому что приехал я. Данила, мой зам по строительному блоку, встречает меня у входа с планшетом и лицом человека, который спал четыре часа.
— Стефан, по гостиничному проекту есть вопрос. Срочный.
— Через минуту.
— Он правда срочный.
Я иду в угловой кабинет, где ещё пахнет краской и стоит стол без единой бумаги. Сажусь. Данила кладёт передо мной папку.
— «Северный дом», — говорит он. — Сеть, четырнадцать регионов. Мы заходим в проект как генподрядчик, ты в курсе. Так вот, брендинг и весь визуальный пакет сети ведёт подрядчик заказчика. Агентство. Они уже подписали контракт, на прошлой неделе.
— И?
— И без их макетов мы не можем запускать айдентику объектов. Фасады, навигация, входные группы — всё завязано на их гайдлайн. Мы зависим от их сроков. А сроки у нас горят.
— Название агентства.
Данила листает.
— «Корсакова Брендинг». Владелица — Корсакова Яна Андреевна. Сидит, кстати, прямо над нами, седьмой этаж, вот совпадение.
Я смотрю на папку.
Есть у судьбы такое чувство юмора — тяжёлое, как самосвал. Женщина, из-за которой я восемь лет назад собрал чемодан и уехал из страны, теперь держит в руках деталь, без которой стоит мой проект.
— Стефан? Ты чего?
— Ничего. — Я открываю папку. — Дай финансовую справку по этому агентству.
Данила уходит и возвращается через десять минут с распечаткой. Я читаю.
Читаю внимательно.
Она построила крепкую компанию. Обороты ровные, репутация чистая, клиенты приличные. Одна деталь: полгода назад она взяла кредит под расширение. Второй офис, новое оборудование, штат. Кредит обеспечен долей в компании. Платежи расписаны на три года вперёд, и всё держится на выручке, а выручка — на крупных контрактах.
Таких, как «Северный дом».
Я сижу и смотрю на цифры, и в голове тихо и методично складывается план. Заказчик — сеть отелей. Генподрядчик — я. Мне достаточно намекнуть заказчику, что сроки поставки макетов срывают весь график строительства, что агентство не тянет, что нужен подрядчик посерьёзнее. Одно слово в нужное ухо — и контракт уходит. Выручка проседает. Кредит повисает. Через полгода я могу купить «Корсакова Брендинг» целиком, вместе со столом, за которым она сидит, и стаканом с восклицательным знаком.
Могу.
Я закрываю папку.
Разумный человек на моём месте отказался бы от этой мысли. Взрослый мужчина, глава холдинга, который восемь лет твердит себе, что вылечился, посмотрел бы на эту женщину сверху вниз и прошёл мимо. Заключил бы с ней вежливый деловой договор, получил свои макеты в срок и забыл, как её зовут.
Но я не разумный человек. Я это выяснил восемь лет назад, стоя в дверях спальни в четыре утра.
Память услужливо подсовывает кадр. Она у меня всегда наготове, эта картинка, я даже вызывать её не должен — сама приходит. Смятая постель. Чужой пиджак на стуле. Её волосы на подушке. И её наглое притворство, когда на следующий день она сделала вид, что ничего не случилось.
Восемь лет прошло, а я до сих пор помню это в деталях.
Люди говорят: время лечит. Люди врут. Время просто учит носить рану так, чтобы её не было видно из-под пиджака.
— Данила.
Он заглядывает.
— Организуй встречу с «Корсакова Брендинг». По гостиничному проекту, координация сроков. Официально, с их стороны — владелица, с нашей — я.
— Ты сам пойдёшь? Обычно такие вещи ведёт проектный отдел.
— Сам.
Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно. Данила работает со мной шесть лет, он знает мою манеру и понимает, что глава холдинга не ходит лично согласовывать графики поставки макетов. Но он также знает, что вопросы мне задают только один раз.
— Понял. Когда?
— На этой неделе. И, Данила. — Я подвигаю к нему папку. — Подними, кто ещё на рынке делает брендинг гостиничных сетей.
Он выходит.
Я встаю, подхожу к окну. Мой этаж действительно с видом на воду. Река свинцовая, набережная в мокром снегу, редкие люди под зонтами. Красиво.
Над головой у меня — потолок. Бетонное перекрытие, за ним — седьмой этаж. Там — она. Ходит сейчас, пьёт свой кофе с восклицательным знаком, живёт свою построенную без меня жизнь.
Я потираю большим пальцем основание безымянного.
На этот раз замечаю сразу. И не убираю руку.
Пусть.
Восемь лет я внимательно следил, чтобы между нами были страны. Теперь между нами одно бетонное перекрытие толщиной двадцать сантиметров. И впервые за очень долгое время я точно знаю, чем займусь в Москве.
Звонит внутренний телефон. Данила, коротко:
— Стефан, встречу подтвердили. Четверг, десять утра, их переговорная. Госпожа Корсакова просила передать дословно.
— Передавай.
— «У нас говорят на языке заказчика, а не подрядчика. Пусть поднимется к нам».
Я кладу трубку.
И впервые за восемь лет ловлю себя на том, что улыбаюсь без злости.
Четверг. Десять утра. Этажом выше.
Глава 4. Вода с лимоном
Яна
К четвергу я готовлюсь как к тендеру.
В переговорной убрано. Кофемашина починена. Лера предупреждена, что во время встречи заходит только по вызову. Я надеваю серый костюм, в котором похожа на человека, с которым шутки плохи, — и сажусь во главе стола за двадцать минут до срока. Ставлю ноутбук. Раскладываю распечатки веером, как карты. Проверяю, что стул напротив стоит спиной к окну: пусть свет бьёт ему в глаза, а не мне.
Мелко? Возможно. Но восемь лет назад этот человек выиграл у меня всё, не потратив ни единого аргумента, и с тех пор я предпочитаю выигрывать хотя бы расстановку мебели.
В девять пятьдесят восемь в дверь стучат.
Он входит один. В костюме без галстука, с одной кожаной папкой под мышкой. И маленькой бутылкой воды в кармане. Оглядывает переговорную и замечает и разложенные веером бумаги, и стул.
Уголок рта у него приподнимается.
Он обходит стол и садится не напротив, а сбоку от меня. Через угол. Туда, где свет из окна ему не мешает и где между нами метр вместо трёх.
Первый раунд — за ним.
— Госпожа Корсакова, — говорит он.
— Господин Радич.
— Спасибо, что нашли время.
— У нас говорят на языке заказчика. — Я открываю ноутбук. — А заказчик у нас общий. «Северный дом».
— Именно поэтому я здесь.
Он кладёт папку на стол, но не открывает. Складывает руки. Смотрит на меня так, будто мы сели играть в шахматы, и он уже видит партию на десять ходов вперёд, а мне сообщать об этом считает излишним.
Я включаю презентацию. График поставки макетов, этапы, дедлайны. Говорю спокойно и по делу. Пункт, срок, зона ответственности. Он слушает. Слушает внимательно — так, как умеет только он: не перебивая, не кивая, просто впитывая, и от этого внимания у меня по коже идут мурашки.
— Ваш блок зависит от нашего гайдлайна, — заканчиваю я. — Мы отдаём пакет по объектам первой очереди пятнадцатого декабря. Ваши фасады и навигация стартуют с этой даты. Всё расписано. Вопросов быть не должно.
— Один есть.
— Слушаю.
— Пятнадцатое декабря — это дата, к которой вы отдаёте макеты. А если ваш ключевой дизайнер сляжет с гриппом десятого? Резерв у вас какой?
Хороший вопрос. Раздражающе хороший. Я объясняю про распределённую команду и дублирование по критическим задачам. Он слушает, потом задаёт следующий вопрос. И следующий. И я вдруг понимаю, что мы уже двадцать минут говорим о деле, о настоящем деле, о сроках и рисках, и что это первый за восемь лет разговор с ним, в котором мне не хочется ни ударить его, ни расплакаться.
К середине разговора становится сухо в горле. Я тянусь к телефону вызвать Леру, чтобы принесла воды.
К моему локтю подвигается пластиковая бутылка.
Вода с лимоном.
Я даже не заметила, когда он её достал из кармана.
Вода с лимоном. Восемь лет назад он всегда покупал мне такую воду, потому что знал, что я её люблю.
Мы оба смотрим на бутылку.
Я беру её. Не потому, что хочу пить — теперь уже точно расхотелось, — а потому что не взять означало бы признать, что эта бутылка что-то значит.
— Спасибо, — говорю.
— Не за что. — Большой палец идёт к основанию безымянного, замирает на полпути, возвращается на стол. — Продолжим.
Мы продолжаем. Но что-то изменилось, и мы оба это чувствуем, и оба делаем вид, что нет.
К одиннадцати мы проходим весь график. Он раскрывает наконец свою папку — там встречные сроки его блока, аккуратные, выверенные. Наши документы ложатся рядом на стол, его и мои, и совпадают по датам почти идеально, будто их писал один человек. Я смотрю на два листа впритык и отгоняю мысль, которая мне тут совершенно ни к чему.
— Значит, договорились, — говорю я. — Пятнадцатое декабря. Ваши люди работают от нашего пакета.
— Договорились.
Но он почему-то не встаёт. Складывает руки, смотрит на меня, и деловое выражение сходит с его лица.
— Ты хорошо это построила, — говорит он тихо. — Агентство. Команду. Я смотрел цифры. Аккуратно, умно, с запасом прочности.