Любовь под паролем

Глава 3

— Хорошо… — выдавила я, подходя к стойке и изо всех сил стараясь не смотреть на босса. Ради него менять планы точно не стоит. — Раф с солёной карамелью. И кусочек чизкейка, пожалуйста.

Я упрямо глядела вперёд, пока бариста готовил заказ. Напряжение между нами клубилось, словно кофейный пар. Он взял крошечную чашку с густой чёрной жидкостью, я — огромный стакан, увенчанный лёгкой пеной. Неловкость толкнула меня пригласить его жестом к свободному столику у окна. Он лишь коротко кивнул.

Ну и встреча...

Мы сели друг напротив друга: я уставилась в белую пену, он — в тёмную бездну эспрессо.

— Сегодня вы заставили меня много работать, — знала, что лучше промолчать, но слова сами сорвались с губ. В присутствии Грачёва разум как будто отключился, уступая место непонятной злости.

— Вы опоздали на шесть минут, — сказал он.

Искра тлела. Я вдохнула сладковатый аромат карамели.

— Я была в здании вовремя. Лифт, — начала я, но он перебил, всё так же невозмутимо:

— Опоздание — это когда вы не на месте в назначенный час. Лифт — проблема вашего планирования.

Горькая усмешка сорвалась сама собой.

— Как и всё остальное, если судить по вашим замечаниям. Баннеры — «не работают», шрифт — «робкий», цвет — «безликий», композиция — «статична»... — перечисляла я его сегодняшние уколы, чувствуя, как обида поднимается комом в горле. — Что именно вас во мне раздражает, Кирилл Сергеевич? Или придираться ко мне — ваше хобби? Всё началось с книги, да?

Он, наконец, поднял глаза.

— Почему вы воспринимаете мои слова как придирки? — произнёс он, чуть наклонив голову. — Я не придираюсь, Виктория. Я работаю с вами. Беру над вами шефство, если угодно. Потому что вижу потенциал, который вы упорно закапываете под слоем обид и нежелания слышать критику.

— Шефство? — я не поверила своим ушам. — Я не просила вас быть моим наставником! И уж точно не просила публично разносить мои работы на планёрках!

— Но именно этого вам и не хватало, — спокойно возразил он, сделав глоток эспрессо. — Ваши первые варианты для «Аквамарина» были технически аккуратны, но безжизненны. Вы можете гораздо больше, но прячетесь за безопасной, скучной эстетикой. Кто-то должен был вытолкнуть вас из зоны комфорта.

И всё-таки он меня вывел.

— Вы издеваетесь? — голос дрогнул, несмотря на все усилия удержать его ровным. — Это и есть ваше «шефство»? Драконовские сроки, унизительные замечания при всех, постоянное ощущение, что я ни на что не гожусь? Это помогает мне «расти»? Или просто помогает вам чувствовать себя всемогущим боссом, которому дозволено ломать подчинённых как вздумается?

Бровь босса едва заметно дёрнулась. В глазах мелькнуло что-то — раздражение? Нет… скорее искреннее непонимание.

— Я требую результат. Качественный и вовремя. Всё. Если для вас требование профессионализма — это «издевательство», значит, вы выбрали не ту стезю, Виктория. «Пульс» — не детский сад для талантливых, но ранимых дизайнеров.

— Всё это вы уже говорили. — В груди сжалось, и три недели накопленной усталости, обиды и несправедливости рванули наружу. Я даже не пыталась сдержаться. — А может, дело не во мне? – выпалила я, вставая. Стул с грохотом отъехал назад. – Может, дело в вас? В том, что вы просто... злой человек? Вечно недовольный, придирчивый, неспособный на простое человеческое участие! Потому что иначе и быть не может, если ты одинок! Ведь с таким характером, с таким умением отравлять всё вокруг себя, пристроиться просто невозможно! Вот вы и вымещаете свою злобу на тех, кто слабее, кто не может дать сдачи! На мне!

Последние слова прозвучали слишком… даже для меня. Громкие и резкие, они перекрыли тихую мелодию. Пара за соседним столиком замерла, уставившись на нас. Бариста за стойкой застыл с тряпкой в руке. Да, похоже, меня понесло. Окончательно понесло.

Лицо Грачёва окаменело. Ни следа прежней усталой озадаченности. В серых глазах словно выключили источник света. Они потемнели и стали нечитаемыми.

Он медленно поднялся.

— Что… вы… сказали?

Страх и стыд перемешались во мне со жгучим удовлетворением: кажется, я попала точно в цель, в самое больное место. Оставаться под этим взглядом, тяжёлым и прожигающим, было невыносимо. Я резко схватила сумку.

— Вы всё слышали! — бросила я, пятясь к выходу. Сердце колотилось в висках. — Наслаждайтесь своим эспрессо… и одиночеством!

Развернулась и вылетела на улицу. Дверь кофейни захлопнулась за спиной, отрезав от тёплого света и запаха кофе. Осенний ветер ударил в лицо, холодный и пронизывающий. Несколько шагов — и дыхание сбилось, будто я бежала гораздо дольше. Я не знала, куда иду, просто двигалась прочь.

И тут позади хлопнула дверь. Быстрые, решительные шаги по мостовой.

— Виктория! — голос Грачёва разрезал вечернюю тишину, низкий, злой.

Я ускорилась. Сумка с ноутбуком больно била по бедру. За углом — узкий переулок между старыми домами, фонари здесь едва теплились. Я почти бежала, захлёбываясь воздухом, и впервые в жизни почувствовала себя настоящей добычей.

Внезапно сильная рука схватила за плечо, резко развернув. Я вскрикнула — от неожиданности и боли. Передо мной стоял Грачёв, тоже запыхавшийся. Его обычно безупречная причёска растрепалась, галстук сбился набок. В серых глазах бушевал шторм.

— Что это было?! — выдохнул он. — Ты считаешь себя вправе вот так… судить? Бросать обвинения и убегать?!

— Отпусти! — я дёрнулась, но хватка была стальной. — Я не хотела этого говорить! Ты сам довёл! Три недели! Три бесконечные недели! Ты придираешься, издеваешься… Сколько можно?!

Он наклонился ближе, глаза сверкнули в полумраке переулка.

— Это ты доводишь меня с первого же дня, — прошипел он.

Его лицо было слишком близко. Слишком. Я видела каждую черту — резкую линию челюсти, тень щетины, отблески фонаря в глазах. Дыхание перехватило. И внезапно, нелепо, будто удар током, мелькнула мысль: а что, если он сейчас меня поцелует? Сердце загрохотало. И ужаснее всего было осознание предательской искры внутри меня, которая этого хотела.

Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. И он, кажется, тоже это почувствовал. Его глаза на миг потеряли фокус, скользнули к моим губам, снова вернулись к глазам. Дыхание стало неровным. Рука на моём плече сжималась и разжималась, будто он боролся сам с собой.

— Ты… — начал он хрипло, но запнулся.

— Что? — вырвалось у меня. Голос предательски охрип, но вызов прозвучал. Я резко дёрнула подбородком вверх, словно сама подталкивала его к развязке.

— Ты готова, — сказал он низко, вплетая пальцы в мои растрёпанные ветром волосы у виска, — нести ответственность за каждое своё слово, Вика?

Глава 4

Я вздрогнула от того, как он произнёс моё имя — тихо, почти интимно.

— Всё, что я сказала — правда, — выдохнула я.

Собрав последние силы, дёрнулась назад, отчаянно пытаясь вырваться. Сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком ударилась о брусчатку. Этого оказалось достаточно — его пальцы на миг ослабили хватку. Вырвалась, схватила сумку и, не оглядываясь, бросилась бежать к свету улицы, оставив Грачёва в темноте переулка.

Лишь смахнув влагу с щеки, я поняла: моросил дождь. Или это была слеза? Неважно. Главное — бежать. Прочь от него. Прочь от этих серых глаз.

***

Одиссей:

Бывают ли у тебя странные дни, когда ты делаешь то, чего совершенно не хотела, и сама себя не понимаешь?

Ледяной цветок:

В последнее время всё чаще. 😔 И я не представляю, как выбраться из этого.

Одиссей:

Тогда ты меня понимаешь.

Ледяной цветок:

Что случилось?

Одиссей:

Просто неприятности на работе. Не бери в голову.

Я не удержалась от улыбки, хоть в горле ещё стоял ком после случившегося в переулке. С каждым сообщением Одиссея мир вокруг становился теплее и светлее.

Я уже успела принять душ. Ужинать не стала — аппетит пропал, хотя в холодильнике ждала вчерашняя селёдка под шубой. Уже ясно: придётся её выбросить.

Устроилась удобнее на диване, закуталась в плед и начала печатать.

Ледяной цветок:

Удивительно, но не впервые у нас в один и тот же день одинаковое настроение.

Одиссей:

Думаешь, это судьба? 😉

Ледяной цветок:

Не иначе. Хорошо, что ты есть.

Одиссей:

И ты.

***

Кирилл

Шагнул под обжигающе горячую воду и прикрыл глаза. День выдался хуже некуда. Я рассчитывал спокойно закончить правки и, может быть, вечером выпить кофе с Ледяным цветком, пусть и виртуально. Вместо этого — дерзкий выпад Соболевской на совещании, взрыв в кофейне, нелепая сцена в переулке. И что на меня вообще нашло?

Такого со мной ещё не бывало. Недавно я поймал себя на мысли: мне нравилось её задевать. От осознания стало неловко, даже стыдно, но всё равно нравилось, и я не мог остановиться. Нравилось наблюдать, как трещит её безупречная маска — от идеально собранных в узел волос до сжатых в бессильной злости кулаков.

Викторию сложно выбить из колеи: ни сроки, ни капризные клиенты, ни нелепые правки коллег не могли поколебать её хладнокровия. Но я добился в этом отличных результатов. Я быстро понял, как её спровоцировать, и продолжал это делать — отчасти ради того, чтобы снова увидеть огонь в её глазах, отчасти потому, что в глубине души Кирилл Грачёв оставался законченным идиотом, не умевшим проявлять ничего, кроме грубого настойчивого давления.

Сегодня должен был просто уйти из кофейни. Но вместо этого оказался рядом с ней — поддразнивая, доводя до взрыва, а потом... Потом этот переулок. Её взгляд, губы. И как-то незаметно мы перешли от криков и взаимных обвинений к невыносимо напряжённому, почти... физическому контакту.

В тот миг, когда пальцы запутались в её волосах, а она гордо и вызывающе приподняла подбородок, я понял: в этих глазах очень просто утонуть. А я — не хотел тонуть. В её злости сверкало что-то завораживающее, дикое, первобытное. И от этого сердце билось так, как не билось уже много лет. И всё же — до сих пор я не могу понять, что произошло со мной в переулке.

А когда она вырвалась я пытался не замечать собственного разочарования.

Но стоило силуэту раствориться в дожде, как я поплёлся домой — прямиком в душ. Иначе так бы и стоял посреди улицы, вдыхая след её парфюма, смешанного с сыростью ночи, и чувствовал себя окончательным идиотом.

Выбросить её из головы — вот единственное, в чём я нуждался.

Другое дело — Ледяной цветок. Настоящая. С ней всегда просто: легко, тепло, честно. С недавних пор она стала моей отдушиной.

Ледяной цветок умна, но умна и Виктория. Разница в другом: в Ледяном цветке я улавливал удивительное душевное тепло, которого Соболевская была напрочь лишена. Виктория стремилась наверх, готовая сражаться за место под солнцем. Я понял это с первой нашей встречи в книжном.

А Ледяной цветок — просто милая девушка.

Я резко тряхнул головой. И зачем вообще начал их сравнивать?

Позволив горячей воде бить в затылок, пытался смыть из памяти взгляд Соболевской в полумраке, тепло её кожи под моими пальцами. Потянулся за гелем, замешкался — и тут же выругал себя за глупую слабость: не хотел окончательно стереть её след.

А не предложить ли снова Ледяному цветку встретиться? Хотя она уже однажды мягко, но решительно отклонила мою попытку. Я ломал голову: может, она боится, что я сочту её некрасивой? Хотел написать, что для меня это не имеет значения. Но тут же мелькнула другая мысль: вдруг всё наоборот, и она боится, что я её разочарую? Или... может быть, она вовсе не та, за кого себя выдаёт?

Фотография могла снять все вопросы. Но это означало бы нарушить нашу негласную договорённость об анонимности. Так что мне оставалось только верить, что где-то есть женщина, которая порой понимала меня лучше, чем я сам.

Просто я никогда её не видел.

Вышел из душа и сразу потянулся к ноутбуку. Там уже ждало сообщение.

Ледяной цветок:

Ты сегодня какой-то не такой...

Одиссей:

Немного раздражён.

Ледяной цветок:

И кто осмелился испортить твоё настроение?

Одиссей:

В офисе есть одна девушка.

Ледяной цветок:

Ого, интрига! Ну давай, рассказывай. 😯

Одиссей:

Да ничего особенного. Просто она вечно меня злит. Дерзкая без меры и не к месту считает себя правой.

Ледяной цветок:

Небось ужасная зазнайка? 😏

Одиссей:

Ну... не без этого. Характер ещё тот.

В общем, глупости всё это. Забудь.

Глава 5

На следующее утро я шла в офис с ощущением, будто на мне всё ещё оставался след вчерашнего вечера — лёгкий нажим его пальцев на плече и тень взгляда в полумраке переулка. Сон не принёс облегчения: он лишь перемешал воспоминания в тревожный калейдоскоп стыда и странного волнения.

Только этого мне ещё не хватало. Ну что за наваждение!

Мама писала с самого утра:

«Когда приедешь, Вика?»

«Возьмись за ум, не доводи меня до сердечного приступа».

«Что бы сказал твой отец, если бы был жив?»

«Ох, и почему я не родила ещё кого-нибудь… Говорила мне мама…»

«Катюша принесла твои старые тетради. Что с ними сделать?»

«И так далее… и так далее…»

Отвечать сейчас совсем не хотелось.

На работу я пришла с запасом в полчаса — отчасти чтобы успеть подготовиться к встрече с боссом, отчасти назло. Я знала: моё раннее появление выбьет его из привычного ритма. Кирилл Грачёв наверняка ожидал подвоха. Он был уверен, что я снова опоздаю или, в лучшем случае, войду в дверь в последнюю минуту. Но никак не мог предугадать, что сегодня я появлюсь раньше — и, что самое удивительное, по собственной воле.

Кабинет московского начальника (скорее бы он убрался восвояси) располагался на пятом этаже. Разумеется, он уже был на месте — порой казалось, что Грачёв и вовсе живёт в офисе. Лифт, как назло, не работал: о его неисправности сообщала криво прибитая табличка. Пришлось подниматься пешком.

Запыхавшись, я потянула тяжёлую дверь на лестничную клетку. В нос ударил запах холодного бетона, смешанный с лёгким привкусом дешёвого чистящего средства. Флуоресцентные лампы тускло мерцали и жужжали, словно нарочно доводя до раздражения. Не иначе — пыточная.

Подъём в туфлях на каблуках оказался не самым радостным началом дня. Я приподняла юбку, чтобы та не стесняла шаг, и двинулась наверх. Звук каблуков гулко отдавался в пустых бетонных стенах. Где-то этажом выше хлопнула дверь, и я услышала быстрые, решительные шаги. Я машинально опустила подол, пригладила складки на блузке, поправила выбившуюся прядь — и замерла в ожидании встречи. С кем угодно: с уборщицей, курьером, коллегой…

Но сердце уже бешено забилось, предупреждая о надвигающейся опасности. Я узнала эту стремительную походку задолго до того, как он появился в поле зрения.

Кирилл Грачёв спускался вниз, уткнувшись в экран смартфона. Если бы это был кто-то другой — я бы молча прижалась к стене и уступила дорогу. Но стоило мне уловить очертания его острого подбородка, увидеть идеально уложенные, хотя и чуть выбившиеся из-под геля пряди, безупречно сидящий дорогой костюм, — я застыла на месте, вцепившись в ремешок сумки.

Кирилл резко затормозил, едва не задев меня плечом, и поднял глаза. Поразительно, с какой скоростью его сосредоточенное выражение сменилось раздражением.

— Девять тридцать, Соболевская. Встреча назначена на десять, — отчеканил он. В серых глазах блеснул азарт, но ни следа смущения. Ни тени раскаяния за вчерашнее.

Я выпрямилась во весь рост на ступеньке, остро осознавая: это наша первая встреча после того переулка. После его пальцев, запутавшихся в моих волосах, и горячего дыхания на моей коже.

— Я не знала, что существует правило, запрещающее приходить раньше, — парировала я, стараясь держать голос ровным, хотя кровь грохотала в висках и мешала мыслить ясно. Казалось, теперь я подхватила его азарт. Опасная, заразительная игра.

— Ты пытаешься выбить меня из колеи, — его глаза сузились, блеснув знакомым упрямством. Он сделал шаг, сокращая расстояние между нами. — Думаешь, если будешь сидеть у моей двери идеально собранная, тогда я… что?

Ещё шаг. Я машинально попятилась. Холодная бетонная стена коснулась спины, лишая пути к отступлению. Его взгляд скользнул по мне — оценивающе, медленно, хищно.

— Хорошая попытка, — произнёс он тихо.

Я пыталась удержать маску превосходства.

— Правда? — бросила я насмешливо. — Рада, что вы оценили.

— Но это тебе не поможет.

К моей досаде, он не собирался отступать. Но и я тоже. Я чувствовала исходящее от него тепло, видела, как напряглась челюсть.

— Если это не работает… — выдохнула я, — почему ты выглядишь так, будто готов взорваться?

Его рот искривился в вызывающей ухмылке, глаза потемнели. Он наклонился так близко, что губы оказались всего в сантиметре от моих. Нос скользнул по моей щеке, дыхание обожгло кожу у виска, шевеля выбившиеся пряди волос.

— Похоже, не я один взвинчен, — прошипел он низким, хриплым голосом, от которого по спине пробежали мурашки.

Я совсем не этого ожидала. Хотелось заехать по его наглой физиономии, но тело будто парализовало. Казалось, я больше не распоряжаюсь собой.

Вика… как же ты это допустила…

Его рука легла на стену рядом с моей головой, окончательно зажимая меня в угол. Вторая схватила меня за запястье, не давая отодвинуться. Настоящее вторжение. Демонстрация силы. Моё глупое тело отозвалось дрожью и томительным волнением где-то глубоко внутри. Я сжала свободную руку в кулак, лишь бы не дотронуться до него, не вцепиться в идеальные складки пиджака.

Губы Грачёва коснулись моего уха.

— Вчера ты с большим интересом разбирала мой характер на атомы. А сама? Не кажется тебе, что мы очень похожи? Именно поэтому…

Внезапно босс отступил, будто от удара током. Замешательство. А затем лицо его снова стало холодным, непроницаемым.

— Десять часов. Мой кабинет. Не опоздайте.

Он развернулся и быстрым шагом спустился вниз. Дверь в холл с грохотом захлопнулась.

Я прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось как сумасшедшее, а внутри всё горело — от унижения, злости и чего-то ещё, чего я не хотела признавать. Совсем не это я планировала.

Хотела сбить его с толку, а получилось наоборот. На этот раз последнее слово осталось за ним. Но больше такого я не допущу.

Потребовались минуты, чтобы прийти в себя. Я поднялась на пятый этаж, зашла в дамскую, поправила макияж и собрала волосы в тугой пучок. Глядя в зеркало, пыталась увидеть уверенную в себе женщину, а не взволнованную девчонку, только что прижатую к стене.

Ровно в десять я вошла в кабинет Грачёва. Он сидел за столом, безупречный и собранный, и смотрел на меня с видом, в котором читалась явная победа.

— Садитесь, Соболевская, — произнёс он, указывая на стул. — Обсудим ваши баннеры. Вчерашний вариант, несмотря на ваши эмоции, всё ещё далёк от идеала.

Я села, сжав руки на коленях.

Игра продолжалась.

Только теперь правила стали ещё сложнее.

Глава 6

Я сжимала в руках стилус до онемения пальцев. В горле пересохло, будто весь воздух выкачали из комнаты, оставив лишь густую, вязкую тишину. Её прерывали только щелчки пальца босса по планшету — перелистывание слайдов.

Грачёв молчал. Только смотрел. И это было страшнее любой критики.

Наконец, слайд-шоу закончилось. Он отложил планшет, сложил пальцы домиком и медленно поднял взгляд на меня.

— Виктория Соболевская, — после паузы произнёс он. — Технически — безупречно. Композиционно — выверено. Цвет… приемлемо.

В груди дрогнула глупая надежда. Может, сегодня обойдётся?

— Но это мёртво, — добавил он, и надежда рассыпалась прахом.

Грачёв поднялся, подошёл к экрану и ткнул пальцем в центральный элемент.

— Вот здесь. И здесь. Вы вообще думали, когда делали это? Или просто собрали из чужих осколков? Где мысль? Где та самая глубина, о которой вы так любите говорить?

Каждое слово попадало в цель. Я чувствовала, как заливаюсь краской, ненавидя себя за эту слабость.

— Я исходила из брифа, Кирилл Грачёв, — намеренно выделила его имя — так же, как он. — Бровь босса приподнялась. — Клиент хотел сдержанности и элегантности.

— Клиент не знает, чего он хочет! — резко перебил он. — Наша работа — показать ему это. А вы принесли обёртку без конфеты. Красиво, но пусто.

Он встал, упёрся ладонями в столешницу, наклонился вперёд. Его фигура будто заполнила всё пространство.

— Вы способны на большее, Виктория. Я это видел. Но вы прячетесь. Боитесь ошибиться. Боитесь быть слишком смелой. Слишком живой. Так не получают здесь очков. Так их теряют.

В глазах потемнело от злости и унижения. Опять этот тон — как будто я упрямый ребёнок.

— И что же вы предлагаете? — процедила я сквозь зубы.

В его взгляде мелькнул хищный огонь, от которого у меня перехватывало дыхание с первого дня.

— Предлагаю перестать играть в дизайн. Начать его чувствовать. Вернитесь к работе и найдите там себя. Мне нужна ваша голова, Виктория, а не просто умелые руки.

И самое ужасное — в глубине души я знала: он прав.

Этот страх жил во мне с детства. Учителя качали головами над моими «слишком смелыми» сочинениями: «Есть каноны, Вика, не изобретай велосипед». Каждую попытку выразить себя глушили чужим авторитетом: «Умные люди уже всё придумали, просто повторяй». Дома — то же самое: «Не выдумывай. Делай как все».

Годы дрессировки сделали своё дело. Я научилась прятать мысли, подбирать «правильные» решения, которые никого не заденут. Я стала мастером идеальных, безупречных работ — и совсем забыла, что значит создавать по-настоящему.

И теперь этот надменный, невыносимый человек одним ударом разрушил все мои защиты. Он увидел то, что я сама боялась замечать.

Но признать это вслух означало капитуляцию.

***

Кирилл

Обсуждение баннеров Соболевской закончилось так же, как и началось — моими правками и её сжатыми от злости зубами. Она молча кивнула, приняла всё без единого возражения и вышла из кабинета с видом мученицы, идущей на казнь. Слишком театрально.

И всё же, когда дверь за ней закрылась, внутри что-то щёлкнуло. Сожаление? Возможно. Может, я и правда был с ней слишком резок?

День растворился в совещаниях и звонках. Я делал вид, что сосредоточен, но мысли упорно возвращались к Виктории. К тому, как в том тёмном переулке её волосы пахли дождём. Сбросить этот образ было невозможно.

К вечеру офис опустел. Я задержался до полуночи.

Осталась только тишина, нарушаемая гулом серверов да редким шумом машин на набережной. Я откинулся в кресле и устало потёр переносицу.

Телефон лежал на столе. Я взял его, провёл пальцем по экрану. Чаты с клиентами, рабочие письма… и единственный диалог, который сейчас имел значение. С Ледяным цветком.

Последнее её сообщение: «Хорошо, что ты есть».

В груди кольнуло неприятное чувство вины. Я писал ей о «дерзкой сотруднице», которая выводит меня из себя. А сам едва не поцеловал эту самую сотрудницу в сыром переулке — слишком явственно ощущая, как бешено бьётся её сердце. И думая вовсе не о работе. Ещё чуть-чуть — и это точно бы случилось. Не понимаю, что тогда на меня нашло.

Такого больше не должно повториться.

И вдруг до тошноты захотелось услышать голос Ледяного цветка. Настоящий. Не холодные буквы на экране, а живой, тёплый тембр. Когда-нибудь это обязательно случится.

Я открыл наш чат и написал:

Одиссей:

Не спишь?

Ответ пришёл почти сразу, будто она держала телефон наготове.

Ледяной цветок:

Нет. Не могу уснуть. Мысли всякие.

Одиссей:

Какие?

Ледяной цветок:

О работе. О людях. О том, как иногда один человек может перевернуть всё с ног на голову.

Одиссей:

У нас похожие проблемы.

Ледяной цветок:

Твой «монстр» с работы снова достал?

Я усмехнулся и посмотрел на тёмное окно, где отражалось моё собственное усталое лицо.

Одиссей:

Сказать, что достал, — ничего не сказать. Порой кажется, мы говорим на разных языках.

Я набрал эти слова, на миг замер, сомневаясь, стоит ли отправлять. Но всё же нажал «Отправить».

Ледяной цветок:

Ужасно, когда не дают спокойно работать. Это убивает нервную систему.

Точно в цель. Как всегда.

Одиссей:

А ты почему не спишь?

Ледяной цветок:

Не могу. Мозг работает на повышенных оборотах. Кстати, ты так и не рассказал, что за краски используешь в своём секретном проекте. Отвлеки меня.