Влюблённые

Пролог

Август, 2022

Будь у тишины голос, она бы кричала.

Она бы взрывалась сиренами, ударами капель о водное зеркало озера и немыми укорами направленных на него глаз. Тишина не звенела, нет, она пульсировала в ушах. Телефон вибрировал в руке. Идиотский телефон в розовом чехле с котятами. Он вибрировал и сводил его с ума, тихого и застывшего.

Александр Куэрво искал взглядом сестру, как потерявшийся на вокзале ребёнок.

Они впервые в машине молчали. Впервые не ругались, а с его губ не срывались язвительные колкости – только холодные заученные фразы, за которыми можно было легко спрятать себя. Жирные капли дождя разбивались о лобовое стекло, пальцы нервно сжимали руль, иногда отпуская и пробегая кончиками по кожаной поверхности, а нога то и дело соскальзывала с педали газа, заставляя машину рычать и бросаться вперёд рывком. Конечно, сестра привычно ворчала на него за это. Наверное. Александр этого не слышал, не видел, как ее лицо испуганно морщится, а затем она отворачивается, чтобы спрятаться в растрепавшихся от дождя волосах. Он видел только дорогу и снующие туда-обратно дворники, скрывающие реальность за размытой плёнкой воды.

«Я приеду позже. Есть дела…»

Интересно, она действительно доверилась ему? Он уже никогда не узнает.

Тишина взрывалась на разбитых костяшках маленькими капельками и вдавливала в багровый бархат коридоров особняка. Тишина разбилась осколками журнального столика о вычурную плитку внутреннего двора. Все равно он никогда не нравился Александру. Да и интерьер в комнате давно пора было поменять. Тишина разбивалась криками прислуги и недовольными возгласами матери, столкнувшись с запертой деревянной дверью. Это так бессмысленно и глупо – делать вид, что тебе все равно, делать вид, что ты ничего не чувствуешь, только потому что так принято вокруг. И еще более бессмысленно объяснять, почему книга, брошенная на стол вчера, все еще лежит нетронутая с самого утра. Впереди ведь выпускные экзамены.

Тишина тонула в лимонном запахе одеяла и простыней, забивалась в лёгкие и затягивала сознание мягким туманом. Разбит? Наверное. Александр не был уверен в своих эмоциях, терялся в лабиринтах ощущений и не мог найти выход, как слепой, брошенный один на один с самим собой. Кажется, у него был подходящий случаю черный костюм. Но он будет думать об этом завтра, заливая остатки эмоций текилой и прячась за пожелтевшими листами книг, которые тоже пахли лимоном и весной.

А пока он хотел слушать тишину, кричащую вместо него своим молчанием, и разглядывать идиотский розовый мобильник с котятами, последний раз вспыхнувший экраном блокировки.

Интересно, он вспыхнет так же, чтобы навеки потухнуть, или будет медленно тлеть в собственном беспомощном отчаянии?

Александр Куэрво проворочался на кровати до самого утра. Он не слышал ни недовольных перешёптываний родителей в соседней комнате, ни знакомого звонка будильника. Или он его даже не ставил? Понедельник вплыл в город туманными сумерками и тишиной. Александр не слышал ничего. В его ушах стоял только звон разбившейся на осколки надежды и посуды. Кажется, там во дворике дома должны покоиться останки хрустальной вазы и стеклянного столика.

Губы Александра нервно дёрнулись, когда пальцы дотронулись до щеки, – слабое, едва ощутимое покалывание пронзило кожу.

Забавно. Его лицо было все таким же ровным, если не считать мелкой щетины, проступившей сквозь маленькие едва заметные поры, но кончики пальцев все же нащупали невидимый рубленый шрам на щеке. Кажется, ее шрам остался именно на этом месте. Или чуть левее? Нет, определённо именно здесь. Пальцы оглаживали кожу, словно это была не его щека. Дышал Александр рвано, ворочаясь в кровати и сминая одеяло под собой. Июль в этом году выдался невыносимо жарким, он налипал на кожу маленькими прозрачными капельками пота и скатывался по остро очерченной челюсти, чтобы замереть на секунду на кончике подбородка, собраться с силами и рухнуть на тёмный паркет. Александр ворочался, скользя кончиками пальцев второй руки по полу, изредка одёргивая их, как от разряда тока, когда они касались заброшенного под кровать телефона.

Он не помнил, как прожил эту неделю, скрываясь в книгах и утопая в собственном страхе посмотреть в зеркало.

Но, кажется, сегодня ему предстояло впервые проснуться.

***

– Я пришёл попрощаться.

Иссиня-черный костюм давил, галстук тугой удавкой на шее стягивал кожу, а выйти из автомобиля казалось Александру непосильной задачей. Небольшая толпа приглашённых гостей ютилась вдали, прикрываясь от дождя черными зонтами, среди которых он заметил знакомый темно-изумрудный зонт сестры. Разумеется, она была в первых рядах скорбящих, умывалась слезами и причитала, какого замечательного человека потерял этот мир. Его милая старшая сестрица, у которой вместо сердца – кусок кровавого льда.

Асфальт захлюпал под ногами Александра свежими лужами, стоило тому высунуться из машины. Зонт никак не хотел открываться, и он остервенело тряс его, бездумно жал на кнопку и чертыхался, проклиная всех создателей зонтов и одного конкретного создателя в частности, решившего, что в этот день только дождя не хватает для и без того скорбного настроения. Александр Куэрво никогда не был истово верующим человеком, в церковь ходил, лишь потому что заставляли родители, а заунывным молитвам предпочитал хорошую книгу. Амелия, его сестра, была иного мнения о религии – забавно, ведь именно она, по мнению церкви, должна была гореть в аду, существуй он, за все свои маленькие прегрешения.

Губы Алекса изогнулись в едкой ухмылке, – он Алекс, не Александр, как каждый раз повторяли ему родители, указывая на семейный герб и значительные суммы в банке, – стоило только вспомнить то, с какими раскрасневшимися щеками Амелия однажды вылетела из кабинета отца. Маленькие секреты сестры с возрастом прекратили быть таковыми, стоило Александру намекнуть родителям на то, что с их любимой дочкой что-то не так. Жалел ли он об этом? Ни одной секунды своей жизни. Да, Амелия, уже не Мэлли, определённо возненавидела его за это, но быть предателем в глазах сестры, казалось Александру лучшей участью, чем лицемером перед самим собой.

И все же он почему-то боялся смотреть в зеркало всю эту неделю. Проснулась совесть? Или же он просто устал от самого себя?

Амелия стояла перед ним, скрываясь в тени зонта, и закрывала притихшую за спиной подругу, чьи черные волосы то и дело выглядывали из-за плеча сестры. Амелия стояла перед ним, по-сестрински прекрасная в своём гневе, и прожигала своим взглядом, пока очередной знакомый семьи высказывался, каким чудесным человеком была Э… Александр поморщился: имя скользнуло по нервам раскалённым ножом, сорвалось когтями по школьной доске и наконец вонзилось маленькими иголочками в сознание. Эйлин Маккензи – имя замерло на кончике онемевшего языка.

– Попрощаться? – голос Амелии был тихим и вкрадчивым, она шипела, как взъерошенная змея, и зло трясла завившимися от воды волосами. – Ты уже попрощался, Алекс. Или ты забыл? Уходи, пока никто тебя не заметил.

Не заметить Александра Куэрво было так же трудно, как белую кошку в ясный день. Он возвышался над всеми на голову, одним только своим видом показывая, насколько он здесь лишний.

Его взгляд метнулся к трибуне, из-за которой выступали гости, – и Александр тут же закатил глаза. Если отец Эйлин и скорбел, то его траур закончился еще несколько дней назад. Улыбка Алана Маккензи прорывалась сквозь тщательно натягиваемое на лицо печальное выражение, глаза ехидно смотрели на присутствующих, а слова, произносимые не от чистого сердца, казалось, раздражали только одного Алекса. Алан Маккензи не скорбел, нет, он только отлично играл еще одну роль из своего длинного послужного списка, пока стоящий рядом с ним высокий мужчина то и дело толкал «скорбящего» отца в бок, заставляя не слишком яростно улыбаться. Но даже отсюда Александру было видно, как блестят глаза мужчины, как он подбирает слова, дающиеся с большим трудом, – конечно, нельзя радоваться на похоронах, если не хочешь, чтобы люди не поняли все неправильно, – и как его друг едва удерживается от того, чтобы провалиться под землю на уровень вырытой для гроба ямы и лечь рядом, лишь бы не испытывать этого стыда еще несколько минут.

Александр сглотнул горький, застрявший в горле комок и тряхнул разметавшимися темными кудрями. Капли воды плавно скатились по полукруглым спицам зонта, повиснув на их кончиках и сорвавшись на приподнятое лицо Амелии. Черная копна волос позади неё нехотя повернулась, открывая Александру миловидное веснушчатое лицо Ланы Блейк. Висок тут же пронзила острая боль, стоило встретиться с девушкой взглядом, и Алекс поспешно отвёл глаза, но из достойных внимания объектов он мог найти только Алана Маккензи или свою сестру. И он решил остановиться на последнем варианте.

– Не только ты любила Эйлин, – Александр снова раздражённо тряхнул головой, и его взгляд метнулся на Лану, а затем обратно на лицо Амелии. – Я имею такое же полное право находиться здесь, как и ты.

Амелия ответила не сразу. Она долго – как показалось Александру – смотрела на него, недовольно поджимала губы, напоминая их мать, и стискивала пальцами до побелевших костяшек рукоять аккуратного зонтика. Амелия прожигала его взглядом учителя, которой хочет, чтобы ты сам осознал свои ошибки. Но Александр не видел их. Он не понимал, в каком направлении ему нужно двинуться, чтобы разглядеть тот маленький огонёк света, что приведёт его к сути происходящего с его жизнью. И сколько бы он ни прислушивался к себе – в ответ доносилась лишь тишина. Его мысли были пусты, а лицо человека в зеркале казалось чужим.

Александра Куэрво не существовало. Была лишь его погрязшая во лжи оболочка.

– Ты никого не любишь, Алекс, – когда губы Амелии разомкнулись, слова ядовитыми каплями повисли на его пиджаке, прожигая ткань ровно напротив сердца. – Ты любишь только себя. Ты самый эгоистичный человек, которого я когда-либо знала. Ты ценишь только себя. И не пытайся убедить меня в обратном. Я слишком хорошо тебя знаю. А теперь пошёл вон. Тебе здесь не рады.

Александр едко хмыкнул и, сделав шаг вперёд, почти вплотную приблизился к сестре.

– Неужели ты даже на секунду не можешь предположить, что ошибаешься? – прошипел он, нависая над Амелией. – Моя милая старшая сестричка. Ты не идеальна и не знаешь всего. Очень жаль тебя разочаровывать. Ты так же лицемерна и эгоистична, как и остальные. Тебе не нужна была такая подруга, да? Ведь это расстраивало родителей. Но так ты могла раздражать их еще больше. Не пытайся убедить меня в обратном, Амелия. Не тебе упрекать меня в эгоизме. Ты не смеешь говорить мне хоть что-то после того, как использовала всех вокруг себя.

Хлёсткая пощёчина, казалось, привлекла к себе внимание всех, кто находился рядом с ними. Александр жмурился, ощущая, как толстые ледяные капли дождя обжигают щеку. Лана стояла прямо перед ним, выскочив из-за спины Амелии, как черт. Она стояла прямо перед ним, сжимая руку в кулак. Было глупо с его стороны на мгновение подумать, что Мэлли – имя застряло у него в горле низким грудным кашлем – сможет поднять на него руку. Нет, это было не в ее стиле. Она была такой же, как родители. Она ранила каждым словом, срывающимся с губ и вылетающим из-за этой миловидной маски лица. Если кто-то и мог хранить честь семьи, как то полагалось с рождения, то это Амелия.

Александр же был лишь эмоциональной обузой, от которой оказалось проще избавиться, отправив сначала в частную школу в Испании, а затем в университет в другой штат.

Единственным преимуществом перед сестрой оставалось то, что их отец слишком хотел сына.

Останавливаться сейчас означало проигрыш в их незаметной вечной борьбе. Поэтому Александр скользнул пальцами свободной правой руки по левой щеке, огладил челюсть, словно проверял, не вывихнул ли ее уверенный и поставленный удар Ланы. Бросив на неё предупреждающий взгляд, Алекс мог поклясться, что кончики волос девушки вспыхнули огоньками, а вокруг заплясали искры. Её яркие золотистые глаза опасно блеснули в сумерках набежавших на небо туч, а маленькие тёмные звёздочки вокруг зрачков поплыли, закручиваясь в спиралевидные узоры. Но нет, он моргнул – и все это осталось лишь в его памяти. Волосы Ланы мокрыми и потемневшими от дождя прядями свисали с ее головы – только сейчас Александр заметил, что в последнюю их встречу девушка была брюнеткой, – а Амелия безуспешно пыталась втянуть ее обратно под зонт.

Шаркнув ногой, Александр нервно мотнул головой в сторону сокрушающегося в наигранных слезах Алана.

– И да, я вижу, как расстроен ее отец, – едко оскалился Александр. – Улыбка так и не слезает с его лица.

Желваки под кожей на лице Амелии заходили. Она сжимала челюсть с такой силой, что Александр практически слышал, как скрипят ее зубы. Лана замахнулась еще раз – на этот раз Алекс успел поймать ее руку, удерживая небольшой кулак, в нескольких сантиметрах от своего лица.

– Ведите себя прилично, на нас все-таки смотрят люди, – рассеянно пробормотала Амелия.

Александр повернул голову – несколько ближайших гостей действительно смотрели на них. Рука отпустила кулак Ланы, и девушка тут же нырнула обратно за спину Амелии, словно та была ее защитным магическим плащом. Алан Маккензи уже закончил свою проникновенную речь, и на его место пришёл тот, что до этого все время толкал отца Эйлин в бок. Александр видел его первый раз в жизни, но не мог не отметить, какие взгляды они с Аланом бросали друг на друга, как закатывались глаза мужчины, стоило ему взглянуть на севшего в первом ряду Алана, и как напряженно он сжимал руками края деревянной трибуны.

Интересно – этот человек действительно переживал о произошедшем или просто играл лучше Алана свою роль?

– Я не знаю, что сказать. Эта потеря, – мужчина смолк на мгновение, напряженно сглатывая, – эта потеря оставила след на каждом из нас. Мы…

Взгляд Александра соскользнул на небольшой портрет перед гробом. Сердце резко сжалось, болезненно ударяясь о грудную клетку. Он чувствовал на себе взгляд сестры, но предпочитал больше не смотреть в ее сторону. Он вслушивался в произносимые мужчиной слова, но не мог разобрать ни одного из них. Воздух вокруг него стал густым, липким, наполненным душной смолой. Александр вздрогнул, когда сестра оказалась рядом с ним, выглянула из-за плеча и, приподнявшись на цыпочках, прошептала на ухо:

– Уезжай, Хано. Так будет лучше для всех нас.

***

– Что ж вы так не бережёте себя, мистер… Куэрво? Мешать текилу, вино и пиво – не самая лучшая идея. Даже в таком юном возрасте.

Знакомый мужской голос доносился до Александра из-за плотной густой пелены тумана. Знакомый голос раздавался совсем рядом, укутанный непроницаемым водяным куполом, и, кажется, на секунду запнулся об его фамилию. Если бы Александр мог, он непременно усмехнулся. Открывать глаза было больно – голова раскалывалась от каждой мысли, бьющейся о черепную коробку, а пляшущие перед взглядом оранжевые круги разносились волнами по трещащим швам. Глаза чесались, Александр попытался поднять руку и тут же уронил ее – кожа натянулась чем-то острым и длинным, а тупая ноющая боль разлилась по предплечью.

– Осторожней, мистер Куэрво. Вы же не хотите пораниться.

Чьи-то мягкие и заботливые руки в перчатках обхватили его за запястье, придерживая его, пока пальцы поправляли раздражающий острый предмет под его кожей. Недовольно прокряхтев, Александр все же разлепил сначала одно веко, тут же зажмурив его от яркой лампы прямо над головой, а затем и второе, на этот раз уже удерживая его открытым, несмотря на трещащую черепную коробку. Он помнил, как уехал с кладбища, – Амелия накричала на него, когда Александр отказался по-хорошему. Он помнил, как вернулся домой, стянул с себя душный могильный костюм и открыл семейный бар, выгребая из него первые попавшиеся под руку бутылки. Последним, что подкидывало его воспалённое от бессознательности состояние, был гранёный стакан, в который Александр ото всей своей широкой души плеснул текилу.

Алекс дёрнул головой, когда прямо перед его носом возник маленький и остро-яркий фонарик, которым ему тут же затыкали в глаза, оттягивая уверенным движением веки. Глаза задёргались, Александр пытался проморгаться, ощущая, как слизистая быстро сохнет под горячим искусственным светом, или хотя бы увернуться, от вездесущих лампочек.

– Что ж, вы пришли в сознание, это уже радует. – Наконец свет исчез, глухо щёлкнув выключателем и утонув в одном из карманов халата. – Вы что-нибудь помните, мистер Куэрво?

Что-нибудь было весьма обширным понятием. К своему сожалению, Александр помнил слишком многое. А о некоторых своих поступках предпочёл бы и вовсе забыть.

Взгляд через силу сфокусировался на замершем в ожидании ответа враче. Ему было не больше тридцати, а лицо казалось знакомым. Александр видел его, совсем недавно. Или же ему это просто казалось?

Еще раз повторив свой вопрос, мужчина обошёл койку, остановившись около надоедливо пиликающего экрана, и навис над Александром тучей неизбежного ответа.

– Не делайте вид, что вам есть дело до моего самочувствия, – слова надрывным хрипом вырвались из горла Алекса. – Вас волнует только счёт моих родителей и ваша зарплата.

– Как жаль, что вы такого обо мне мнения. Меня как раз-таки беспокоит ваше самочувствие. – Врач приложил руку ко лбу Александра и недовольно покачал головой, оставляя какие-то заметки на своём планшете. – Я хочу, чтобы вы побыстрее поправились и встали на ноги. Иначе я себе этого просто не прощу.

Простить можно было многое. И по отстранённому лицу мужчины было ясно, что Александр не первый, кому он это говорит. Врач продолжал делать записи, пока Алекс бесстыже его разглядывал во все глаза. Темные волосы, темно-синие глаза, искривлённый сломанный нос и аккуратно очерченные губы. Александр никогда не позволил бы себе так пристально рассматривать чужого человека, если бы не беспомощное положение, в котором он оказался. Вариантов, чем заняться, когда лежишь на больничной постели, оказалось не так много, как Александр себе предполагал. В этой палате даже не было телевизора. А ширма по соседству открыто кричала, что он оказался в приёмном покое, да еще и с соседом.

Александр попытался привстать, но вместо этого смог только с усталым выдохом повалиться обратно на койку, мысленно сгорая от стыда под насмешливо-понимающим взглядом доктора.

Бросив на мужчину взгляд, Алекс закатил глаза, нервно дёрнул рукой и снова поморщился, наконец заметив прозрачную трубку, отходящую от его кожи к висящему на штативе прозрачному пакету с размеренно капающей жидкостью.

– Советую не двигать слишком сильно рукой. Швы, которые мне придётся наложить, если вы поранитесь, – меньшее, с чем мы можем столкнуться. Не говоря уже о том, что пузырьки воздуха, попавшие в вашу кровь, приведут к медленной и мучительной смерти.

Врач говорил, глядя на Александра неморгающим взглядом, и все же он отвлёкся, заметив выглянувшую из-под его приоткрывшегося рукава намотанную на кожу плёнку. Интересно, какие татуировки набивают себе врачи? Наверняка что-то в духе «Здоровья Гиппократу» или «Юристов на мыло». Александр слабо ухмыльнулся сквозь боль: скоро он сам станет проблемой для всех сотрудников этой клиники. Нужно было просто сделать последний шаг к карьере адвоката – и можно было бы спокойно судиться за неправильно назначенные счета на лечение или не слишком хорошее отношение персонала.

И своего врача он уже хотел отправить на скамью за слишком ехидную ухмылку. Это было жестоко по отношению к страдающему от похмелья Алексу.

– Знаю я вас, – пробубнил Александр, отвернувшись. – Мой дед был таким же, как вы. Прикрывался заботой о человечестве, пока это было удобно.

– Не понял? – мужчина захрустел листами, шумно переворачивая их.

– Он был врачом. Вправлял людям мозги. – Александр посмотрел на доктора и взмахнул рукой, на этот раз здоровой, вычерчивая в воздухе круги около своего виска. – Какое тупое занятие. Людей нельзя исправить. Тем более тех, у которых вместо мозгов кашица. Разве что он находил это постоянным и устойчивым источником заработка. В конце концов, прийти к нему было дешевле, чем заказывать гроб и место на кладбище.

– Он был психиатром? – не отрываясь от записей, обронил врач.

– Что-то вроде того.

На несколько долгих секунд в палате повисла тишина, нарушаемая только шорохом царапающей бумагу ручки. Александр все так же морщился от яркого света больничных ламп, напрягал уши, словно это могло заставить его огородиться от стрёкота аппаратов, и хотел расчесать руку, сквозь которую в его организм вливалась спасительная жидкость, до крови, вырвав иглу вместе с куском мяса – лишь бы больше не чувствовать этого горения в вене.

Мужчина закончил свои записи через несколько минут, которые они провели в молчании. Врач то и дело хмурился, не обращая внимания на Алекса, покусывал нижнюю губу, рассматривая собственные заметки на жёлтых листах, и размашистыми росчерками оставлял новые пометки, иногда посматривая на подключённые к Александру аппараты. Когда же он закончил, опустив планшет, его тёмные глаза впервые за все это время показались светлыми и тёплыми.

– Поверьте мне, мистер Куэрво. Людей нельзя исправить, но можно помочь им быть лучше, оставаясь собой, – он говорил мягко и вкрадчиво, его тёплый голос укутывал Александра одеялом лучше больничной простыни и пятнистой пижамы, бывшей ему на несколько размеров больше. – Возможно, вам это покажется глупым, но без таких людей, как ваш дед, многие наверняка бы потеряли силы жить и двигаться дальше, предпочтя более простые методы решения своих проблем.

– Откуда вам знать?

– В конце концов, я тоже врач, мистер Куэрво, – уголки губ мужчины растянулись в мягкой улыбке. – Я знаю, зачем я живу и что делаю.

Он лгал? Александр этого не знал, но спорить с доктором у него просто не было сейчас сил. В другое время он наверняка бы вывел этого мужчину на открытые дебаты, растянув разговор на несколько часов, но сейчас все, чего он хотел, – это спать. Веки были тяжёлыми, глаза наверняка раскраснелись – ему все еще хотелось их чесать, но Александр держался, смахивая выступавшие в уголках песчинки слез. Врач смотрел на него еще несколько долгих секунд, а затем развернулся, чтобы уйти, но вместо этого замер.

Дверь в палату приоткрылась и из коридора внутрь просунулась взлохмаченная голова Амелии. Алекс скривился, словно от неспелого лимона, и поспешил отвернуться – встречаться с сестрой глазами он не хотел, но знал, что вскоре его оставят с ней один на один и разговора избежать не получится.

– Когда мы сможем его забрать? – Амелия нырнула в палату, щёлкнув замком, и нетерпеливо смотрела на доктора, ожидая от него ответа. – Родители не хотят, чтобы он слишком долго находился… здесь, – последнее слово она выделила с таким усердием, что было сложно не услышать за ее холодным сдержанным тоном истеричные нотки матери.

Оскалившись собственным мыслям, Александр даже позволил себе повернуться, чтобы посмотреть на схватку двух титанов. Увы, открывшаяся картина была более чем прозаична: возвышающийся над Амелией врач удивлённо вскинул бровь, глубоко вздохнул и, подняв исписанные мелким убористым почерком листы к глазам, пробежался по ним взглядом.

– Все его анализы в норме, – Александр только сейчас заметил, как он забавно говорит, растягивает звуки и, кажется, имитирует актёров старого кино, – так что думаю, мы понаблюдаем вашего брата еще несколько дней, а затем отправим его восвояси. Если бы мы держали тут каждого подростка, страдающего от несчастной любви, – врач оглянулся на Алекса с такой насмешливой ухмылкой, что захотелось подскочить на койке и бросить в него чем-нибудь тяжёлым, например, той странной металлической тарелкой, что стояла на тумбочке рядом, – больница была бы переполнена.

– Я не подросток, – обиженно просопел Алекс, складывая на груди руки и морщась, потому что игла в очередной раз дёрнула чувствительную раздражённую кожу. – И я не страдаю от несчастной любви, много вы понимаете.

– А ведёте себя, как подросток. Впрочем, – мужчина развёл руками, – не буду мешать. Наверняка вы хотите побыть с сестрой. Загляну чуть позже.

Врач аккуратно обошёл Амелию, бросая ручку в нагрудный карман, и уже нажал на ручку двери, как его снова позвали, обращая на себя внимание:

– Спасибо, доктор Белл. – Амелия остановилась в ногах Александра, глядя на замершего доктора.

Тот улыбнулся и уже хотел было уйти, но снова остановился, на этот раз глядя на приподнявшегося на кровати Алекса, чей голос показался чужим ему самому:

– Я вас знаю, – слова царапали горло, вырываясь сухим воздухом по сдавленным стенкам горла, и Александр зашёлся громким низким кашлем.