- -
- 100%
- +
Глава 1
В первый четверг лета по дороге к небольшому городку северной Фландрии можно было видеть несколько повозок, накрытых обычными грубыми шкурами, на которых ярко выделялась надпись «Представления артистов».
Краска была когда-то яркой, а сейчас немного облупилась из-за ветра, дождя и солнца, но это не мешало попутчикам проявлять любопытство, спрашивать: «Что написано?» – услышав, уточнять: «Когда и где уважаемые артисты будут давать представления?» А потом радостно обсуждать эту новость, с попутчиками и возницами, обещая рассказать односельчанам и домочадцам.
Первой телегой управлял мужчина средних лет в широкополой соломенной шляпе, периодически почесывающийся, и по его виду было понятно, что занимают его мысли не о грядущем представлении, а о ночлеге, сытной похлебке и, возможно, каком-нибудь пруде с теплой водой. Третью направлял крепкий старик, бурча под нос какой-то мотивчик, периодически посматривая на безоблачное небо. Из телеги доносился сочный мужской храп. На облучке второй сидели два парня лет пятнадцати-шестнадцати, а чуть сзади, внутри возка, молодая девушка с рубашкой на коленях, которую она уже давно бросила шить, воткнула в ткань иголку и громко возмущалась, от избытка чувств взмахивая руками.
– А потом этот Клаус и говорит мне: изобрази-ка еще раз козочку! – и руки свои тянет.
– А ты?
– А я вывернулась и бегом из гостиницы. Он там поорал вслед разные гадости, но, кажется, даже догонять не побежал.
– А ты о чем думала, когда тебя позвали на представление в трактир? Одну! – раздался ворчливый мужской голос из глубины телеги. – О том, что выступишь и назад пойдешь?! Дура.
– Да ну тебя! – отмахнулась девушка и снова повернулась к парням: Зато теперь у нас есть два стюйвера, и один из них мы с вами отлично прокутим!
– А второй куда денешь?
– Куплю разноцветных ниток для вышивания и бусы из какого-нибудь камня красивого.
– Бери тогда из янтаря! Они тут не очень дорого стоят, а мы когда на зимовку поедем в Венецию, можно будет втридорога продать. Там он редкий.
– Фу на тебя! Я разве барыга какая-нибудь. Я для себя хочу. Носить буду.
– Он дело говорит, – прогудел тот же голос из повозки. – Поносишь полгода, если надоест носить, продашь.
– А ты с ними согласен, Адам?
Юноша, к которому обратились, сидел на облучке справой стороны, молча смотрел на медленно приближающийся лес и жевал травинку. Он был темноволос, жилист и худ, голубые глаза смотрели внимательно и прямо.
– Папаша Элбан говорил, что мы сейчас едем в Кортрейк. Это маленький, но богатый городок. Можно придумать особый номер и к бургомистру напроситься, развлекать его гостей. Если мы действительно на зиму в Венецию двинемся, я бы тоже янтаря купил и продал.
– Вы что сговорились все? – в шутку возмутилась девушка, не найдя желаемой поддержки.
– В Венеции зимой будет не продохнуть от артистов, – вступил в диалог второй юноше, Рубен. – Лучше б нам в Прагу рвануть, понравиться какому-нибудь герцогу и у него на всю зиму выступать остаться. У них зимы долгие, снежные… Все по замкам сидят или в гости ездят, хвастаются собаками, нарядами и развлечениями: кто какое позаковыристее придумает – а тут мы! Пусть нами хвастается, а уж мы не подведем.
– Или в Котор, – мечтательно протянул Адам. – Там и тепло, и купцов много. Они морские шторма в бухте пережидают и платят щедро. А в соседнем Дубровнике всю зиму гуляния идут.
– Папаше скажи об этом. Может, убедишь его в Котор податься?
Первая повозка снова поравнялась крестьянами, идущими навстречу. Возница перекинулся парой слов, и, только слева показалась протоптанная колея, свернул. Остальные повозки послушно двинулись вслед, и через полчаса неспешной дороги остановились в большом селе на площади, перед резной вывеской, на которой был изображена миска с ложкой. Трактир.
– Приехали, ребята! – спрыгнул с своих козел Элбан. – Распрягайтесь, а я пока договорюсь о ночлеге.
– Сейчас будет снова предлагать хозяину, чтоб нас кормили бесплатно, а мы за это у него в трактире выступим, – Рубен проследил взглядом за главой труппы, скрывшемся в трактире. – Вот зачем напрягаться, когда можно было просто заплатить и отдохнуть. Деньги ж есть.
– Денег много не бывает, – Адам слез на землю и начал оглядываться: где на этом постоялом дворе располагается конюшня? – А папаша просто экономный.
– Знаю я тебя, – пробурчал Рубен. – Тоже каждую монетку считаешь.
– Я не люблю голодать. Наголодался. Хватит.
Из соседней повозки спрыгивали остальные циркачи: две женщины средних лет, жена Элбана и жена силача Маркуса. И три девицы: хохотушка Тельза, умеющая изображать животных, гимнастка Айла и шестилетняя Эсра, которая в конце представления обходила зрителей со шляпой. Как заметил умный Элбан, когда зрители видят маленькую красивую девочку в веночке, то платят больше.
День клонился к вечеру, диск медно-красного солнца уже скатывался к горизонту и стрелял рыжими лучами между крон деревьев. По правую и левую сторону от трактира тянулись ряды домов, густо тянуло сыростью с засеянных полей. На пруду стонала выпь, где-то вдали брехала собака.
Предприимчивый трактирщик с предложением папаши Элбана согласился, разумно подсчитав, что расходы на ужин и возможность поспать ночь на сеновале будут меньше, чем он сможет заработать, если позовет половину села на представление. Поэтому сразу послал всех домочадцев пробежать по деревне и сообщить, что вечером будут выступать заезжие артисты. А в самом трактире подготовить дополнительные порции мяса, вытащить пива с ледника, поджарить колбасок, подтащить дополнительные скамейки.
После выступления гостей накормили сытной похлебкой, взрослые остались в зале посидеть с кружками пива, а Адам, чувствуя, что устал и отяжелел после всей еды и питья, наконец, растянулся на прошлогоднем сене. Рядом плюхнулся Рубен и сразу уснул. С другой стороны сеновала завозились девушки, тихо хихикала Тельза, потом тоже засопели.
Белый рогатый месяц светил через щель на крыше тонком белым лучом, стихли комары и только где-то вдали попискивала одинокая мышка. Адам лениво наблюдал за лучом из-под прикрытых глаз. Хорошо! Если мыши есть, значит, сытный дом. Завтра с утра накормят, лошадей запряжем и двинемся в город. Папаша говорил, что это – самый ближний постоялый двор. В городе все втридорога, а тут удалось и вовсе бесплатно переночевать. Тельза поиграла на дудочке, Айла с Маркусом сальто покрутили, Адам мячиками жонглировал и пару фокусов показал. Папаша с мамашей сегодня показывали сценку, как муж со свекровью ругается.
Адам вспомнил и фыркнул: смешно было.
Лунный луч скользнул по щеке – юноша повернулся на другой бок и уткнулся в пахучее сено: он привык ночевать на сеновалах, но именно в этих пахучих копнах к нему приходили сны.
Самым запомнившимся воспоминанием из своего детства Адам мог назвать вечер, когда он сидел до темноты у очага и ждал отца с графской охоты. Отец мог выследить любого зверя и в тот последний вечер, довольный, рассказывал сыну, что нашел для графа ван Хаальстена лежку матерого кабана. Никогда такого не находил! Поэтому граф поднимет зверя на рогатины и заплатит загонщику целый дукат!
– Большая удача, сын! Мы на этот дукат всю зиму проживем и еще на весну останется! Я – лучший охотник нашей деревни. У меня есть от графа милость: двух оленей он нам с тобой подарил. А это мяса – завались! Еще и бабок тебе сделаем для игры. А шкурку я соседке отдам: пусть до мездры соскребет, продадим весной в Генте.
Адам сидел на топчане, прижавшись к теплому боку отца, и думал, как хорошо, когда можно ложиться спать сытым. И что теперь приятель из дома через дорогу обзавидуется его новым бабкам! А еще это значит, что отец посватается к соседке и женится. В гости он к ней уже давно ходит, даже иногда мясом делится. Адаму соседка не нравилась.
Матери своей он никогда не видел, выходила младенца как раз соседка, родившая в тот же месяц, но чуть раньше. Муж ее отправился на заработки в Гент, нанялся матросом на какой-то корабль, но тот в южных морях утонул, и остались так два соседних дома наполовинку. В одном – хозяин, в другом – хозяйка, и у обоих по ребенку.
Когда Адаму исполнилось пять, отец начал брать его с собой в лес. Рассказал и про деревья, и про ягоды, и про повадки зверей, и как птицам подражать. Научил белку брать силками, птиц ловить, а когда Адам принес домой раненого голубя, противиться не стал: вместе перевязывал лапку, капал с ладони в клювик воды и пришел во двор посмотреть, как полетит вылеченный.
– Был бы у нас лекарь какой в деревне, я б тебя ему показал, – ладонь отца была твердая, с мозолями на пальцах от тетивы и ножа. – Может, ты и не охотник вовсе? Жаль, что нет у нас в деревне такого человека.
С охоты папа не пришел. Принесли товарищи. Уже мертвым. Рассказали, что кабан пошел не на охотников, а на загонщика. Положили золотой дукат на стол.
От графа.
Как хоронили отца, Адам помнил не сильно. На зиму его забрала к себе соседка, он не сопротивлялся:пустой родительский дом его пугал. И даже весной он старался поменьше смотреть в его сторону. В деревне ему было тошно, в соседкином доме все виделось чужим – и мальчик начал убегать в лес.
– Кровь играет, – говорили мужики, смотря на Адама, идущего по деревне к рощам. – Отец вечно в лесу пропадал, вот и сына туда же тянет.
Когда он принес домой двух подстреленных зайцев, соседка всплеснула руками и побежала к старосте за советом. Весь лес кругом графский. Спасибо, что валежник и ягоды разрешил брать, а зверя нельзя. Ведь это же кража! Отцу-покойнику за мастерство привилегия была дарована, а что с сыном делать?
Староста подумал и нашел выход из положения: одну тушку забрал и понес в графское поместье в день святой Терезии. Как раз именины младшей графской дочери. Со всем уважением поднес, повинился и представил, что Адам – сын лучшего загонщика, все умеет по мелкому зверью, но мальчишка еще и закона не разумеет.
Вымолил прощение.
Графиня растрогалась, велела мальчика приставить к графскому зверинцу: раз в повадках разбирается, пусть и ухаживает, и новых ловит. Осенью Адам нашел в лесу раненого совёнка, пытался выходить, но не вышло. Мальчик вытащил птенца из гнезда из веток и тряпок, которое он соорудил на птичнике, засунул себе под рубаху и пытался согреть. Птица потрепыхалась, а потом сложила крылья и начала что-то скрипеть Адаму в ухо.
Мальчик лежал, гладил сову через рубаху, говорил, что та скоро поправится, и не заметил, как уснул. Ему впервые со дня смерти родителей приснился отец и мать. Папа был одет словно собрался на охоту, а мама – в белой рубахе почти до пят. Они стояли в обнимку и говорили ему что-то ласковое, а потом мама наклонилась, поцеловала сына, превратилась в сову и улетела.
Утром мальчик похоронил совенка, выпустил всех птиц из зверинца и сбежал. Прибился к бродячему цирку. Благодаря ловкости рук, ему было легко обучиться жонглированию и несложным фокусам.
И каждый раз, засыпая вот так, на прелом сене в очередной конюшне, он вспоминал сон, в котором к нему пришли папа и мама и пытались что-то сказать на совином языке.
Глава 2
Жители больших городов с побережья, ни разу не бывавшие в глубине страны, назвали бы Кортрейк провинциальным и скучным. Город, действительно, не блистал рядами мачт и парусов, заполонивших гавани, не переливался красками множества языков и не гудел зычными голосами боцманов, следящих за разгрузкой. Но стремящиеся к спокойному и созидательному труду нашли бы в Кортрейке очарование тихих вечеров, когда солнце садится за холмы, освещая возделанные поля, стада овец, а каждый уважающий себя горожанин неспешно идет домой, прикидывая: каким ужином порадует его жена.
Кортрейк разместился на трех холмах, на берегу полноводной реки, несущей корабли к северным торговым городам бывшего ганзейского союза, так что лучшего места для закладки поселения было просто не найти. За несколько столетий своего существования город увидел многих властителей, пережил несколько пожаров, чуть не вымер во время большой Чумы, едва устоял во время Столетней войны и снова воскрес и расширился при испанском правлении.
Обильные луга вокруг города способствовали развитию скотоводства, а нужда прибрежных городов в качественной шерстяной одежде определила: каких именно животных будут разводить богатые горожане. Многочисленные ткацкие мастерские заняли в Кортрейке самый большой квартал, который своей западной улицей граничил с крепостной стеной, а восточной – выходил прямо на городскую площадь.
Двести десять лет назад, после пожара, когда выгорело почти полгорода и в том числе, старая церковь, на пожертвования цехов и большого вклада виконта Лимбурга был построен новый собор, каменный, с красивым резным шпилем и витражами с изображением святого покровителя города Мартина Турского.
Повозки бродячих артистов подъехали к городским воротам поздним утром, когда основная давка торговцев, стремящихся попасть в торговые ряды до окончания утренней мессы, уже схлынула, и теперь очередь состояла из жителей окрестных деревень, которые хотели без спешки купить, продать, получить работу, посетить аптекаря, нанять работников или просто послушать сплетни у ратуши. Очередь двигалась медленно, а шум стоял неописуемый: около двух сотен людей разговаривали, спорили за право пройти, возчики ругались со стражниками о стоимости налога за проход в город, орали птицы в клетках. Увидев кавалькаду из повозок, крестьяне спросили: а что написано на рогожке. Услышали про бродячих артистов, обрадовались, завалили вопросами про представление.
– А вы изображать птиц умеете?
– А как же, – папаша Элбан, подбоченившись, заулыбался: и домашних птиц, и лесных!
– Ух ты, – заволновался народ рядом. – А заморских можете?
– Мы приехали издалека, и проезжая по южным землям, видели на пристани редкую птицу павлина. Купец говорил, что привез ее французскому царю в подарок. Очень красивая птица.
– А как она поет?
– Да как-то странно, – хитро щурился Элбан. – Когда она в клетке сидит и на клетку еще платок наброшен, тоненько так… как девушка. А когда платок снимут – орет, как осел.
Народ захохотал.
– Почтенные, а очередь-то в город почему такая долгая?
– Неделю назад воров поймали, – сразу отозвался толстый крестьянин с телегой репы. – Хотели в поместье графини Лимбург залезть. Повесили их три дня назад, а магистрат приказал всех досматривать: вдруг еще какие злоумышленники едут.
– О, как, – крякнул Элбан.
– Да мимо них может протопать хоть дюжина воров, как они их отличат-то, – наклонился Адам к Рубену. – Одеты ж все одинаково.
Юноши ехали на второй повозке, и разговор им был отлично слышен. Рубен презрительно фыркнул, выражая свое отношение и к стражникам, и к вынужденной задержке, из-за которой они пол-утра торчат перед воротами вместо того, чтобы занимать хорошее место и строить помост для выступления.
Очередь медленно продвигалась, папаша Элбан не закрывал рта, расписывая будущее представление, и даже успел продать несколько билетов в первый ряд. Стража для вида поворчала, что за лошадями вечно дорога воняет, но повозки бродячих артистов были не одиноки, так что еще одна небольшая с передачей из рук в руки двух гро – платы за вход в город – и комедианты въехали к Кортрейк.
С перекрестка, начинающегося сразу у ворот, повозки двинулись прямо, по широкой улице, которая привела их на одну из площадей города. Адам и Рубен, первый раз приехавшие в Кортрейк, вовсю крутили головами, изучая новый город. Сложенные из обожженного кирпича домики стояли тесно прижавшись друг к другу, образуя сплошную стену чередующихся дверей и окошек. Большинство было двухэтажные, с декоративными скатами, выстроенными ступеньками. Жаркий май и начавшееся лето подсушило улицы, и повозки быстро катились вдоль редких деревьев, поднимая пыль и пугая собак, которые со звонким лаем припускали вслед.
Слова, щедро рассыпаемые папашей в очереди у ворот, упали на плодородную почву – возки артистов узнавало все больше и больше народу, а дополнительно еще и Айла с Тейлой, перебравшиеся на третью повозку, встали рядом с возницей и раскланивались горожанам, не забывая кричать про приехавших гастролеров и грядущее представление.
Элбан уверено провел первый возок по Длинной улице и через три квартала уверенно остановился перед забором большого трехэтажного дома.
– Чтоб я сдох! – цокнул языком Рубен. – В таком домище мы будем королями!
– Не бухти, – спрыгнул с козел Элбан. – Это не для нас, а для лошадок и вещей.
Он подошел к воротам и застучал кулаком – во дворе отрывисто забрехали псы.
– А я бы сейчас умял бы что-нибудь, – откинулся на козлах Адам. – Хлеба хочу. Чтоб горячий был, только из печки. И мяса.
– Мяса обязательно, – Рубен смотрел как открывается дверь и Элбан начинает разговор с мрачным стариком. – Жирного, много. Поросенка с луком бы…
– Густой похлебки.
– И пива.
– Хватит о еде, умники! – повернулся папаша Элбан. – А то у меня уже кишки к вашим сказкам прислушиваются. Мастер Перт любезно согласился пустить на постой наших лошадок и нас на сегодня. Заезжаем!
Адам и Рубен помогли раскрыть ворота и вскоре все три возка заняли двор, лошадей распрягли и увели на конюшню. Папаша Элбан с силачом Маркусом ушли договариваться с магистратом о выступлении и подбирать место для постройки временной деревянной сцены, строго запретив остальным покидать приютивший дом.
Адам вытащил из колодца воды, налил лошадям, напился сам и сел в тени сарая на скамью, прислонившись к теплым доскам.
– Ты заметил сову? – плюхнулся рядом Рубен.
– Где?
– Над воротами и над дверью дома.
Адам присмотрелся: действительно. Вырезанная из дерева сова был изображена очень четко, каждое перышко аккуратно вырезано.
– Неплохо сделано. Как думаешь, зачем?
– Может, для красоты?
Рубен не поленился встать со скамьи, подошел поближе к воротам, рассмотрел, подпрыгнул, чтоб дотянуться и потрогать:
– Ну не знаю. Вряд ли для красоты. Спросишь?
Адам вздохнул. Простодушное лицо Рубена вкупе с богатырскими плечами и кустистыми бровями очень часто принимали за физиономию разбойника. Адам с бледной кожей, забавными едва-заметными веснушками и тонким носом выглядел куда более аристократично и гораздо быстрее располагал к себе собеседников. Юноши дождались, пока из дома выйдет служанка, и Адам пошел навстречу:
– А что означает сова у вас на воротах?
Девушка поджала губки, сделав строгую мордашку, а потом рассмотрела юношу и улыбнулась:
– Наш хозяин делает сбрую для лошадей ее светлости и, когда отвозил свою работу, подсмотрел, как у нее конюшня украшена. И также у нас сделал. Красиво…
– А это герб ее светлости?
– Нет-нет! Что ты! У нее герб графский. Со львами. А сова – это как птица-защитник. У нас и на дверях собора совы изображены, потому что на их деньги построены. Ее дальний предок был рыцарем, ходил в Святую землю, и вот оттуда и привез сову. Есть легенда, что она спасла его от сарацин, – девушка лукаво посмотрела на Адама и захихикала. – в нашем городе это все знают.
– А мы только сегодня приехали. Мы – артисты. Будем балаган строить на площади. Выступать потом.
– Я знаю! – она совсем разулыбалась. – Мне как раз поручили вас накормить! Зовите всех ваших, идемте за мной.
Папаша Элбан вернулся к вечеру голодный, уставший и бесконечно довольный. Он успел обойти все площади, пообщаться с секретарем в магистрате, заплатить взнос в городскую казну за выступление и теперь сидел за столом на нижней кухне, уплетая ужин.
– Очень удачно приехали! – радостно вещал он, не забывая жевать. – Неделю назад магистрат сбил свежий помост, чтобы поставить виселицы для воров, только сегодня утром повешенных сняли, а разобрать помост думали завтра. А тут мы! Я договорился, что помост отдадут нам бесплатно. Строить не понадобится.
– Очень удачно, – поддакнул Мариус. – Я сам этот помост попробовал. Отличные доски. Позади только две стойки поставить, наши полотнища натянуть – и готова сцена.
– Мы когда с чиновником от магистрата пришли на этот помост смотреть, люди сразу вокруг собираться начали. Привыкли, что воры висят. Спрашивали: что будет? Снова казнь или что иное? Место прикормленное!
– Завтра, как рассвет, сразу строимся, а к обеду у них основной торг заканчивается, и можно будет всех к нам зазывать. Первое представление уже вечером дадим.
Мариус подтер хлебной коркой остатки жира в миске и потянулся к кружке с пивом:
– Я тогда с парнями перегружу повозки, чтобы завтра все на одной увезти. Если помост уже есть, нам доски все и не нужны. Все ненужное положим здесь, во дворе у мастера Перта. А ты, мамаша, с девчонками костюмы проверьте, зашейте, если нужно, и вечером к Пресвятой Деве сходите. После мессы, как народ из собора пойдет, рассказывайте, что завтра выступление будет.
Адам сидел в конце стола и лениво прислушивался к разговору. Ему не хотелось выходить из кухни и начинать перегружать телеги. После сытного обеда хотелось где-нибудь поваляться. Но надо.
Артисты распределили вещи, загрузили один полный возок всем, что нужно для представления: полотнище-кулису, столбы, веревки для растяжки, несколько деревянных палок, перекладину, грубо сбитый небольшой столик, потрепанные покрывала, сплетенные из ленточек с большой аккуратностью большой сундук с мелкими инструментами для фокусов.
Папаша Элбан залез на облучок, показывая дорогу до выбранной площади. Мариус взялся за вожжи. Адам и Рубен запрыгнули сзади, сели, свесив ноги. Пусть повозка перегружена и сидеть не очень удобно, а все лучше, чем пешком!
Выбранное папашей место было замечательным! На площади встречались три большие улицы, по вечернему времени заполненные народом. Двух- и трехэтажные дома зажиточных горожан были построены по северному обычаю: крыши домов напоминали ступеньки, а мостовая плитка подходила вплотную к стене, поэтому цветы росли не на земле, а в горшках на окнах.
В центре площади стоял добротный прямоугольный помост с двумя столбами по краям: крепежами для бывших виселиц.
– Можно будет между ними наши веревки натягивать, – довольный своим выбором показал Элбан на столбы. —Даже на этом сэкономим.
– Я только проверю, чтоб не шатались—Маркус спрыгнул с козел.
– Все, приехали. Разгружаемся!
К вечеру место свершившегося правосудия совершенно преобразилось. Артисты натянули несколько веревок, на одну из них через весь помост, перекинули кулису, возок разместили позади. Основной реквизит решили пока не расставлять, чтобы не привлекать лишнего внимания, поужинали пирогами с требухой и копчеными рыбами, запили водой.
Маркус и Рубен остались спать в возке, договорившись по очереди присматривать за имуществом, а Адам с Элбаном отправились обратно.
Вечерний город шумел после трудового дня, периодически обсуждая завтрашнее представление. Всю прошлую неделю стояла хорошая погода, и даже не мощеные улицы радовали отсутствием обычной грязи. Проезжая часть была утоптана и около самых домов присыпано мелкими камешками. Потом, когда начнется зима и ходить по городу будет скользко, заботливый хозяин рассыпет эти камешки у ступенек и, возможно, сохранит себе пару зубов, не поскользнувшись на родном пороге.
Улица привела их на площадь к Большому рынку. Впервые попав в такое скопление народа, Адам рутил головой во все стороны, боясь одновременно и потеряться, и пропустить что-нибудь интересное. Рынок показался ему не просто большим, а огромным.
– Купите лошадь! Отличная рабочая лошадка! Как раз соберете сено и вывезете весь урожай!
– Гр-и-ибы!
– Отличная сталь.
– Купите рыбки: только утром выловили.
– Это я дура? Да ты посмотри на свой сыр! Это, по-твоему, сыр?! Это плесень какая-то?!
– Держите вора!
– Я всегда ловлю в этом затоне. У меня повар их светлости всегда берет!
– А замки у меня еще лучше получаются. Замки – загляденье! Хочешь, замок на амбар?
– Вода! Кому воды!
– Кружева ненашенские, красавица! Их мне из Гента привозят. Роскошь!
– Ты поаккуратнее! Это не горшки в печку! Аккуратно грузи!
– Хватит мне на ноги наступать!
– Вожжи, уздечки, ремни! Ремни, уздечки!
Гвалт стоял даже громче, чем у въездных ворот. Адам хотел что-то спросить, но вопль мужика, сунувшего чуть ли не под нос вонючую рыбу, перебил весь разговор. Папаша отмахнулся от настойчивого торговца и сделал Адаму знак: мол, пора выбираться. Юноша старался не отставать и через несколько минут они выскочили на другую сторону площади, к главному собору Святой Девы Марии. Элбан перекрестился.
Месса давно закончилась, дверь в собор была закрыта, на высоких створках из темного дерева были искусно вырезаны совы. Адам указал на них спутнику.