Атман: танец двух зеркал

Глава 5. Лотос

Первые несколько суток Кейн приходит регулярно. Два раза в день — завтрак утром и ужин после работы. Каждый раз он приносит разную еду. Гречку с грибами — точно так, как я люблю: масла минимум, грибы обжарены до хруста. Томатный сок — соленый, густой, моего любимого бренда. В другой день — куриный суп с лапшой. Потом — жаренное мясо с овощами. Я чувствую запах свежей зелени, и желудок предательски урчит, хотя разум кричит: не ешь, это отрава, он тебя опять накачает. Но я ем. Потому что голод сильнее страха, и потому что иного выбора нет.

Он всегда сидит на стуле и отворачивается, когда я жую. Не прикасается и не пытается приблизиться. Просто сидит, положив руки на колени. Когда я заканчиваю есть, он наблюдает, как я ерзаю на кровати, пытаясь занять положение подальше от него. Он смотрит на меня, как зоолог, изучающий новый вид обезьян.

— Ты ешь медленно, — замечает он на третий день.

— Я всегда ем медленно.

— И это правильно. Торопиться за едой — значит не уважать ни еду, ни себя. Каждый кусок должен ощущаться как отдельное блюдо и полноценная трапеза.

Я не отвечаю ему. Посидев в молчании, он улыбается и уходит, и только когда дверь закрывается за ним, я выдыхаю.

На четвертый день он приносит на завтрак овсянку с ягодами и чай. Поставив поднос на тумбочку, он спрашивает:

— Как спалось?

— Отвали.

— Ты злишься. Это нормально.

— Ты похитил меня, мудак. В этой ситуации все не «нормально».

Он кивает, как будто я сказала что-то умное, подходит к стеллажу с моей одеждой, проводит пальцем по стопкам.

— Знаешь, я думал, что буду чувствовать вину. Но нет. Я чувствую только правильность всего этого. Каждая вещь здесь — на своем месте. Каждая книга — там, где должна быть. Ты — здесь. И это правильно.

— Для тебя правильно. Для меня — кошмар.

Он оборачивается. Смотрит на меня долго — так, что мне хочется отвести взгляд. Но я не отвожу. Я зло смотрю в ответ, пока глаза не начинают слезиться.

— Ты сильная, — говорит он. — Но знаешь, что я вижу под этой силой?

— И что же?

— Страх. Но не передо мной, а перед собой. Перед тем, что ты можешь мне поддаться.

Он подходит к кровати. Садится, впервые очень близко. Матрас проминается под его весом, и я чувствую тепло его бедра через одеяло. От него пахнет сандалом и еще чем-то сладким.

— Не дождешься, психопат ты чертов, — шиплю я сквозь сжатые зубы.

— Но ты уже поддалась. Ты ешь мою еду. Ты спишь на моей постели. Смотришь на меня.

— Это не «поддалась», а «я выживаю».

— Какая разница? Результат один.

Он протягивает руку к моему лицу. Медленно, давая время отшатнуться. Я не двигаюсь — замираю, как кролик перед удавом. Его пальцы касаются моей щеки — сухие, теплые, шершавые.

— Не трогай меня.

— Я просто хочу почувствовать тебя.

— Сказала же — не трогай!

Я резко бью его, наотмашь. Ладонь врезается в его скулу. Голова Кейна дергается в сторону, но он не вскрикивает. Только улыбается, поворачиваясь обратно. На щеке — красное пятно.

— Хорошо, — выдыхает он. — Очень хорошо. Злись. Это делает тебя живой.

Он встает и уходит. Замок за ним щелкает.

Я смотрю на свою левую ладонь. Она горит, а сердце колотится как сумасшедшее от того, что я все-таки это сделала, и от ужаса перед тем, как он отреагировал, и чем он может мне отплатить.

Вечером он не приходит и не приносит ужин. А на пятый день не приносит завтрак.

Я просыпаюсь от голода — желудок сводит, но еще легко, терпимо. На тумбочке — только стакан с водой. Больше ничего.

Я жду. Час. Два. Три. Никто не приходит. Я начинаю стучать в дверь и кричать:

— Эй! Ты там? Есть кто?!

Мне отвечает тишина, в которой только мое собственное дыхание. Проходит еще какое-то время, по внутренним ощущениям — несколько часов.

Паника поднимается внезапно, откуда-то из живота — теплая, липкая, как патока. Она заполняет грудь и сжимает горло.

— Нет, нет, нет, — бормочу я. — Только не это. Только не сейчас.

Я закрываю глаза. Дышу. Считаю до десяти. Метод, которому научили в терапии. Вдох — раз, два, три. Выдох — четыре, пять, шесть… Не работает.

Он ушел. Бросил меня здесь. Умер, может быть. Или его арестовали. Или ему надоело.

А если он не вернется? Если я останусь здесь навсегда, без еды, без воды, одна?

Я снова стучусь в дверь и кричу. Наконец, замок щелкает. Я отступаю от двери, и замираю в напряжении.

Кейн выглядит иначе. Под глазами — синяки, будто он не спал всю ночь. Одежда мятая. Он несет поднос, на котором — суп, хлеб и сок.

— Извини, — говорит он. Голос тусклый, безжизненный. — Я не мог прийти раньше.

Я молчу и смотрю на него. Он ставит поднос на тумбочку, садится на стул, в метре от меня и смотрит в пол.

— Ты в порядке? — спрашиваю я. Спрашиваю — и сама ужасаюсь этому вопросу. С каких пор меня волнует, в порядке ли мой похититель?

— Нет, — отвечает он.

Я настороженно замираю.

— Почему?

— Ты не поймешь.

Он поднимает глаза на меня. И в этом взгляде нет ничего от того уверенного, спокойного Кейна из первых дней. Только усталость и пустота.

— Ешь, — говорит он тихо. — Суп остынет.

Он уходит и оставляет меня одну с подносом. Я принимаюсь за еду. Ем медленно, ложку за ложкой. Суп оказывается вкусным.

Кейн возвращается через несколько часов, садится на стул напротив кровати, где я сижу.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он.

Он достает из кармана телефон. Включает экран, на нем — новостная лента.

«Пропала писательница Ви Падма. Полиция разыскивает свидетелей».

— Меня ищут, — говорю я. Голос ровный — слишком ровный, хотя я чувствую, как подскакивает пульс.

— Да.

— Ты поэтому не приходил? Ты боишься, что тебя, наконец, раскроют и посадят?

— Нет. Но я испугался. Не за себя. Я испугался, что тебя заберут. Отсюда. От меня.

Он смотрит на меня — и в глазах снова появляется золото, которое я видела в первый день. Он встает и подходит ко мне — медленно, как крадущийся зверь. Я отшатываюсь, но за моей спиной — стена, в которую я упираюсь лопатками. Он же не замечает этого, только опирается коленом о постель, наклоняется и берет мое лицо в ладони — нежно, почти благоговейно.

— Ты моя, — шепчет он. — Ты всегда была моей.

— Отпусти, — рычу я в ответ, сжимая кулаки.

И вдруг он целует меня в губы — мягко, осторожно, как будто я сделана из фарфора. Я замираю от неожиданности.

Губы у него сухие, теплые, с привкусом кофе. Я не отвечаю на поцелуй, но и не сопротивляюсь. Просто сижу с запрокинутой головой, чувствуя, как его руки скользят по моей шее, опускаясь на плечи.

Он отстраняется первым.

— Тебя трясет, — говорит он.

— Мне страшно.

— Да. Но ты боишься не меня. А себя. Тебе ведь понравилось?

Я не отвечаю, потому что с ужасом понимаю: он прав. Это отвратительно и неправильно — но мне действительно понравилось. Потому что на это короткое мгновение я перестала думать. И потому что на самом деле мне ужасно одиноко.

— Уйди, — говорю я.

— Атман…

— Уйди, блять! Прямо сейчас!

Он кивает и уходит молча, не оглядываясь, а я падаю на кровать и закрываю лицо руками.

Глава 6. Прицел

Я поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг дается мне с трудом — ноги ватные, в груди полыхает пожар. Я поцеловал ее. Наконец-то. Семь лет ожидания, и вот — ее губы под моими. Такие теплые, что можно сойти с ума.

Она не оттолкнула меня. Не ответила — да. Но и не оттолкнула

Я закрываю дверь вниз и прислоняюсь к ней лбом. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито. Я чувствую себя подростком после первого поцелуя — глупым, счастливым, потерянным.

Но я не подросток, и этот поцелуй не первый для меня. Однако, он первый настоящий.

Наверху я прохожу в ванную, смотрю в зеркало. Кончиками пальцев я касаюсь своих губ и улыбаюсь. Я и правда счастлив.

Я ложусь в кровать, но не могу уснуть. Перед глазами — ее лицо в тот момент, когда мои губы коснулись ее. Глаза распахнуты, зрачки расширены. Она не дышала. Я чувствовал, как подрагивают ее плечи под моими ладонями. Да, она боялась. Но она не отстранилась.

Я прокручиваю этот момент снова и снова, и каждый раз нахожу в нем что-то новое. В первый раз мне кажется, что она замерла от ужаса. Во второй — что в ее глазах мелькнуло что-то еще. Любопытство? В третий раз я убеждаю себя, что она почти ответила.

Она почти ответила.

Я засыпаю под утро и вижу сон. Мы с ней сидим в саду, с яблонями и мокрой травой. Ви смеется — громко, запрокинув голову. Ее рыжие волосы разметались по плечам. Я протягиваю руку, и она берет меня за пальцы.

— Атман, — говорит она. — Ты пришел.

— Я всегда был здесь, — отвечаю я.

Когда я просыпаюсь, часы показывают шесть утра. В доме тихо — только ветер гудит за окнами и где-то в трубах переливается вода.

Я спускаюсь в подвал тихо, почти бесшумно. Она спит — свернулась калачиком на кровати, поджав колени к груди. Одеяло сползло на пол, но я не подхожу его поправить. Не сейчас. Я просто стою в дверях и смотрю.

Ее лицо во сне — другое. Не то колючее, которое она надевает, когда я вхожу. А открытое, беззащитное. Губы чуть приоткрыты. Брови сдвинуты — даже во сне она о чем-то тревожится. О чем? Обо мне? О побеге? О том, что будет дальше?

Я хочу знать. Хочу забраться к ней в голову и прочитать каждую мысль. Но не могу. Пока не могу. Поэтому я просто смотрю и запоминаю каждую деталь: как падает свет на ее скулы, как вздымается и опускается грудь, как пальцы левой руки сжимают подушку.

Моя девочка. Моя.

На работу я еду с тяжелой головой и легким сердцем. В банке — обычная рутина. Клиенты, цифры, улыбки. Ко мне подходит незнакомая пожилая женщина с жалобой на процентную ставку. Я терпеливо объясняю, улыбаюсь, шучу. Она уходит довольная.

— Варп, — окликает меня начальник. — Ты сегодня какой-то… рассеянный. Все в порядке?

— Да, сэр. Просто не выспался.

Он хлопает меня по плечу и желает «взбодриться». Я киваю и возвращаюсь к монитору.

Рассеянный. Если бы он знал, о чем я на самом деле думаю. О том, как ее губы приоткрылись во сне. О том, как пахнут ее волосы — чем-то сладким, вроде цветов. О том, что сегодня вечером я снова увижу ее. И может быть, снова поцелую.

В обеденный перерыв я отпрашиваюсь и еду домой. Не потому, что забыл что-то важное — а потому что не могу больше ждать. Мне нужно увидеть ее. Убедиться, что она все еще здесь. Что вчерашнее — не сон.

Спускаюсь в подвал. Она сидит за столом — пишет. При моем появлении не оборачивается, но я вижу, как напрягаются ее плечи.

— Привет, атман.

— Я не твой атман, — отвечает она, не поднимая головы.

— Ты писала? — я подхожу ближе, заглядываю в экран ноутбука, и вижу огромное полотно текста. Она пишет быстро, почти бешено, будто выплескивает что-то, что держалось внутри слишком долго. Я не вчитываюсь в слова. Время еще будет.

— Отойди, — говорит она. — Не стой над душой.

— Извини.

Я отхожу к одной из полок, вожу пальцем по корешкам ее книг, пока она стучит по клавишам. Скоро стук утихает. Она встает из-за стола, подходит к кровати и садится на край, обхватив колени руками. Я замечаю, что сегодня она надела серую толстовку, которую я отглаживал для нее.

— Кейн, — говорит она устало. — Ты не можешь держать меня здесь вечно. Рано или поздно тебя вычислят, например, по номеру машины. Меня найдут. И тогда тебе конец.

— Найдут? — я усмехаюсь. — Ви, ты думаешь, я боюсь тюрьмы? Или считаешь, что я плохо подготовился? Этому плану не один год. Машина куплена за наличные и не зарегистрирована на меня. А сейчас она и вовсе колесит в другом городе… Впрочем, детали тебе ни к чему.

— Ты псих, — выдыхает она.

— Ты уже говорила.

— Потому что это правда.

Я сажусь на пол напротив нее — так, чтобы видеть ее лицо. Она смотрит на меня, и в ее взгляде — усталость, злость и еще что-то. Что-то, что она пытается спрятать, но у нее плохо получается.

— Скажи мне, — говорю я тихо. — Ты действительно хочешь, чтобы тебя нашли?

Она молчит. Слишком долго.

— Что за вопрос? — наконец отвечает она. — Конечно, хочу.

— Тогда почему ты не кричишь? Не стучишь в стены? Не пытаешься сбежать, когда я открываю дверь?

— Потому что я не идиотка, — огрызается она. — Я догадываюсь, что это бесполезно.

Я киваю, ведь она права. Из этого подвала ничего не слышно наверху. Взломать дверь она не сможет. Как и бороться со мной — даже в расслабленном состоянии я все равно в разы сильнее ее.

— Ты записываешь меня, — она кивает куда-то в угол. — Я видела камеру.

Я замираю. Камера — маленькая, черная, в углу под потолком. Она встроена в стену, замаскирована под деталь декора. Но она заметила. Конечно, заметила. Моя умная девочка.

— Да, — признаю я. — Камера есть.

— Ты смотришь на меня.

— Да.

— Когда я сплю? Когда в душе?

— Нет, — я качаю головой. — Душ — приватная зона. Камера не видит ванную. Я обещал тебе границы. Я держу слово.

Она криво усмехается.

— Границы. У похитителя. Какая ирония.

— Я не хочу тебя унижать, Ви. Я хочу тебя защищать.

— От кого?

— От мира. И от тебя — тоже. И я знаю, что ты не пытаешься бежать и не нападаешь по другой причине. Где-то глубоко внутри ты знаешь, что твой побег был бы бегством от самой себя. Я лишь удерживаю тебя от ошибки, которую ты оплакивала бы вечность. Настоящий воин выбирает поле битвы. Для нас с тобой оно здесь. Не друг с другом, а со своими демонами. Тут нет отвлекающего шума, и мы наконец можем встретить самих себя, настоящих. Когда-то ты поблагодаришь эти стены.

Она смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя неуютно — впервые за много лет. Потом она закрывает глаза и откидывается на подушку.

— Ты больной, — шепчет она. — Ты правда, правда больной.

— Возможно.

— И ты думаешь, что я — твое лекарство.

— Я знаю это.

Она не отвечает. Я сижу на полу и смотрю, как ее грудь поднимается и опускается.

— Кейн, — говорит она, не открывая глаз. — Я никогда тебя не полюблю.

Ее фраза бьет под дых. Я не ожидал ее — хотя должен был.

— Я буду ждать, — отвечаю я. — А если не дождусь, то буду любить за двоих.

— Я ненавижу тебя.

— Пусть так. Я все еще здесь.

— А если я убью себя?

В комнате становится тихо. Так тихо, что я слышу, как гудит электричество в стенах.

— Ты не сделаешь этого, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри все сжимается от ужаса. — Ты не сумеешь уничтожить храм, ведь ты и есть божество, которое в нем обитает. Это было бы святотатством над самой собой. И ты писала об похожем в «Точке невозврата». Ты говорила, что самоубийство — не храбрость, а капитуляция. А ты не капитулируешь. Никогда.

Она открывает глаза. Смотрит на меня — и в ее взгляде нет ненависти. Нет страха. Только тяжелая усталость.

— Ты и это запомнил, — говорит она.

— Я запомнил все.

Она закрывает глаза снова.

— Но это не тоже самое. Уйди, Кейн. Пожалуйста. Я устала.

Я поднимаюсь. Иду к двери. На пороге оборачиваюсь — она лежит на кровати, свернувшись клубочком, и кажется такой маленькой. Почти ребенком.

— Я принесу ужин через пару часов, — говорю я. — Что ты хочешь?

— Свободу.

— Кроме свободы.

— Тогда ничего.

Она отворачивается к стене. Я закрываю дверь, щелкаю замком и поднимаюсь наверх.

На кухне я открываю холодильник и долго смотрю на продукты. В конце концов я выбираю грибы и сливки, и достаю из шкафчика упаковку риса. Сегодня мы будем есть ризотто.

Закончив с готовкой, я сажусь за стол, включаю телефон. Новостные ленты все еще полны ее фотографиями. «Пропала писательница». «Полиция просит помощи». «Семья в отчаянии».

Какая семья? У нее никого нет. Мать с отцом умерли. Бывший муж — в прошлом. Друзей, которые действительно заботились бы о ней — может быть, один-два, но они далеко. Она всегда была одна. Как и я.

Я смотрю на ее фото — на том, которое выбрали для новостей. Она улыбается — натянуто, будто через силу. Волосы собраны в хвост, на шее — кулон в виде звезды. Я подарил бы ей такой. Если бы она позволила.

— Атман, — шепчу я. — Мы будем счастливы. Ты увидишь.

Я выключаю телефон и иду в душ. Вода горячая — почти обжигающая. Я стою под струями и чувствую, как уходит напряжение дня. Но не все. Часть его остается — там, внутри, где пустота постепенно заполняется ею.

Она сказала «уйди». Но она не сказала «никогда не возвращайся».

Я выхожу из душа, вытираюсь и смотрю в зеркало на татуировку на правой руке. Когда я набил ее, я думал, что это я — стрелок. Но теперь понимаю: я — мишень. И Ви попала мне в самое сердце. В тот самый момент, когда я увидел ее впервые. Семь лет назад. В душном зале поэтического вечера, где она стояла у стены с бокалом вина и смотрела куда-то в пустоту.

Она не знала, что я заметил ее настроение. Не знала, что с того самого вечера я принадлежу ей. Но теперь узнает.

Я одеваюсь, спускаюсь в подвал с ужином. Она уже спит — по-настоящему, глубоко. Я ставлю поднос на тумбочку, поправляю одеяло — осторожно, чтобы не разбудить — и сажусь на стул рядом. Просто смотреть.

Глава 7. Лотос

Я перестала понимать, сколько прошло дней. Сначала я считала по завтракам и ужинам, но в какой-то момент сбилась со счета. А потом ко мне и вовсе пришло осознание, что Кейн мог запросто обмануть меня, и приносить еду в случайное время, ведь он сумасшедший.

— Нет, это уже паранойя, — бормочу я себе под нос, и кошусь на камеру видеонаблюдения. Смотрит ли он сейчас на меня? Чем он вообще занят целыми днями, пока я сижу здесь?

Я сижу на кровати с раскрытой книгой на коленях, но не читаю, а думаю о нем, и понимаю, что знаю о своем похитителе ничтожно мало, а неизученный предмет внушает больше страха, чем тот, который рассмотрен со всех сторон. Поэтому я решаю во что бы то ни стало разузнать о нем больше. Во-первых, мне все равно больше не с кем разговаривать, а во-вторых, возможно я смогу найти подсказку в запутанных дебрях его психики и придумаю, как мне отсюда выбраться.

Глубоко погруженная в свои мысли я не замечаю, как дверь в подвал открывается.

— Доброе утро, атман, — говорит Кейн, и я вздрагиваю.

Сегодня он выглядит иначе — на нем черные брюки и белая рубашка, волосы собраны назад, а парфюм резкий — что-то ментоловое. Его взгляд прямой и сосредоточенный, и в нем нет привычного обожания. Вместо подноса он держит в руках небольшую черную коробку. Я напрягаюсь.

— Утро, — осторожно отвечаю я, внимательно наблюдая за ним.

— Что читаешь? — деловито спрашивает он, парой широких шагов пересекая комнату и садясь на кровать рядом со мной. — О, Паланик. «До самых кончиков». Интересный выбор.

Я молчу. Конечно, он знает Паланика. Иначе и быть не могло.

— Читал? — спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

— «Пережить можно все — даже самую страшную боль. Только тебе нужно что-то, что будет тебя отвлекать. Попробуйте вышивать. Или мастерить абажуры из цветного стекла», — цитирует он, — Да, читал. Ты ведь поэтому любишь его, да? За честность?

Я закрываю книгу и откладываю в сторону.

— Ты пришел поговорить о литературе или есть какая-то причина для визита?

Он протягивает мне черную коробку. Я не беру.

— Что это?

— Открой.

— Нет.

— Атман, — в его голосе появляется стальная нотка, новая для меня. — Это не бомба, а подарок.

— Я не принимаю подарки от похитителей.

— Тогда считай это… частью инвентаря. Как кровать или книги.

Он ставит коробку на одеяло между нами. Я смотрю на нее. Потом на него. Потом снова на коробку. Но любопытство — мое проклятие. Я ругаюсь про себя и осторожно открываю крышку.

Сначала я не понимаю, что внутри. А когда до меня доходит, то у меня перехватывает дыхание. Черный силикон, изогнутая форма, эргономичные очертания. Вибратор. Дорогой, анатомически точный, с пультом дистанционного управления в отдельной ячейке из пеноматериала. Еще одна ячейка почему-то пустая. И рядом — смазка. Маленький флакон, прозрачный, с надписью «на водной основе».

Комната перестает существовать. Я слышу только стук собственного сердца — тяжелый, сбивчивый.

— Ты… — начинаю я. Голос садится. — Ты охренел?

— Это «LeloMona2», — спокойно говорит Кейн, будто рассказывает о погоде. — Лучшая модель на рынке. Тело из медицинского силикона, бесшумный мотор, восемь режимов вибрации. Водонепроницаемый.

— Я знаю, что это такое, придурок!

— Тогда зачем спрашиваешь?

Он улыбается — своей убийственной улыбкой с ямочками — и смотрит на меня так, будто я — десерт, который он решил съесть не сразу, а растянуть удовольствие.