Атман: танец двух зеркал

© Валя Винтер, 2026

ISBN 978-5-0070-6961-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ (что вы найдете в этой книге):

• Похищение средь бела дня с подсыпанием запрещенных веществ в кофе

• Наручники? Нет, вы что. Атласная ленточка с БАНТИКОМ.

• Герой, который цитирует древние индуистские тексты, пока вы привязаны к кровати.

• За вибратор с пультом дистанционного управления извините.

• Мастурбация перед камерой видеонаблюдения с прямой трансляцией на компьютер.

• Случайное (и не очень случайное) чтение чужих личных дневников.

• Упоминания о жестоком обращении с детьми и родителях-алкоголиках (в рамках сюжета).

• Попытка суицида в прошлом и рецидив самоповреждения в настоящем.

• Психиатрическая больница, где дают таблетки и запрещают мобильные телефоны. Зато разрешают свидания с девушкой, которую вы похитили.

• Диагноз «биполярное расстройство».

• Смерть родителей (за пределами сюжета)

Глава 1. Лотос

Сознание возвращается кусками — рваными, липкими, как пожеванная бумага. Сначала вокруг меня плотная темнота. Просто темнота — никаких образов, никаких мыслей. Только ощущение, что ты где-то есть, но где — непонятно. Потом — тело. Оно напоминает о себе медленно, будто проверяет: а стоит ли вообще включаться?

Голова раскалывается. Это не мигрень, и не привычное похмелье, а явно что-то другое. Тяжелое, глухое, будто череп набили мокрым песком. Онемевший язык прилип к небу. Во рту — привкус металла и еще чего-то сладковато-химического, отчего желудок совершает судорожную попытку подняться по пищеводу. Я подавляю этот позыв.

Я не сразу открываю глаза. Инстинкт — старый, выученный еще в те годы, когда я просыпалась в чужих квартирах после ночных смен в клубе — приказывает: сначала оцени ситуацию. Где ты? Безопасно ли? Можно ли дышать?

Дышать можно. Воздух странный — сухой, с примесью чего-то древесного. Какая-то химия? Нет. Просто дерево. Старый дом?

Я лежу на чем-то мягком. Слишком мягком. Моя кровать дома — жесткий матрас, почти аскетичный ортопедический минимум. Это другое. Перина? Какая глупость. Кто сейчас спит на перинах?

Руки. Где мои руки?

Левая — вдоль тела. Чувствую прохладу у плеча — значит, одеяло натянуто только наполовину. Правая… не двигается, вытянута куда-то вверх. Не больно, но не пошевелиться. На запястье ощущается ткань. Что-то вроде бинта? Нет, точно не бинт — слишком гладкая текстура.

Вот теперь можно открывать глаза.

Свет бьет по зрачкам. Я щурюсь, но заставляю себя смотреть.

Первое, что я вижу — побеленный потолок и на нем потолочную лампу с абажуром. Не люминесцентная, не холодная — теплый желтоватый свет. Уютная. Твою мать, почему здесь уютно?

Я дергаю правую руку. Запястье зафиксировано чем-то нежным — шелк? Привязано к… к чему? К кровати. К деревянной спинке кровати. Намертво.

Левая рука свободна, и это хреново, потому что моя правая рука — ведущая.

Опускаю глаза вниз. Я одета. Одежда своя: вижу футболку, ниже чувствуется плотная ткань джинсов. На месте даже носки — резинка сдавила щиколотки. Это почему-то важнее всего остального — что меня не раздевали. Что моя кожа под одеждой — только моя.

Осматриваюсь.

Комната выглядит своеобразно. Стены обшиты деревом — светлым, аккуратным, без щелей. Пол — ламинат под паркет. Под потолком — балки, тоже деревянные, с вырезанными на них цветами. Что это за цветы? Напоминает… лотосы? На стенах развешаны полки с книгами — очень много книг, точно, как у меня дома.

Напротив кровати — письменный стол. Массивный, старый, но ухоженный. На столе — ноутбук. Мой ноутбук?! Это точно он — все наклейки на нем я отлично помню. Рядом стопка бумаги, карандаши, стакан с водой.

В углу — дверь. Белая, с блестящей ручкой. И еще одна в паре метров, но без ручки с этой стороны. Почему она без ручки?

Между дверями — стеллаж. На нижних полках — какая-то одежда. Сложена стопками, висит на плечиках. И… я узнаю эту кофту. И эти джинсы. И…

— Какого хера?

Мой голос хриплый, чужой. Я сама не узнаю его.

Дергаю правую руку сильнее. Шелк врезается в кожу, но не больно — слишком мягкий. Странно, что это не наручники и не цепь, а лента — широкая белая лента, завязанная бантом. Бантом, мать его.

Я неловко двигаюсь, разминая затекшее непослушное тело и кое-как сажусь. Левая рука хватается за край кровати, потому что голова идет кругом. Тошнота подкатывает к горлу, но я давлю ее — старый навык, когда рвоты полный рот, а улыбаться надо так, будто тебе только что сделали предложение.

Взгляд цепляется за детали.

У книг, аккуратно расставленных на полках, знакомые корешки. «120 дней Содома» — мое издание, потрепанное и бугристое, потому что я читала его в ванной и уронила. «Жизнь и смерть сестры К.» Витткоп — с закладкой, торчащей в середине, я как раз перечитывала в то утро до… в какое утро? До чего?

Когда это было?

Я зажмуриваюсь, пытаясь вспомнить последнее, что со мной произошло до попадания сюда.

Помню… маленькое кафе у набережной, куда я хожу, когда нужно дописать особенно сложные главы. В последний раз я как раз сидела там с ноутбуком, пила кофе… Нет. Кофе я уже допила и выходила. Снаружи накрапывал канадский дождь — мелкий и противный. Я натянула капюшон, хотела поймать такси, но…

Он стоял возле машины — темный седан, дорогой, но не новый — и улыбался. Темно-русые волосы до плеч, мокрые и чуть завившиеся от дождя. Ямочки на щеках. И теплый, смеющийся взгляд.

— Кейн? — кажется, я даже улыбнулась в ответ. — Ты здесь откуда?

— Заезжал за кофе, увидел тебя. Давай подвезу, пока ты не промокла до нитки.

И я села. Я села в машину к мужику, которого видела… сколько? Два раза в жизни? На поэтическом вечере лет семь назад? На презентации какого-то сборника? Он был знакомым лицом, приятным и безопасным. Тогда, в юности, он писал стихи о зависимостях, кажется. Или о депрессии. В общем, что-то мрачное, как все мы тогда.

Мы разговорились, Кейн спросил о книгах. Я ответила — коротко, потому что не очень-то люблю говорить о работе с теми, кто не в теме. Он понимающе кивнул. Сказал, что читал мои последние рассказы. Что ему понравилось, и что я выросла как автор. О, ну конечно, мне это польстило.

Потому он протянул мне стакан с кофе — сказал, купил сразу два, потому что любит капучино до смерти. Я выпила и почувствовала горьковатый привкус, но подумала — может, сорт такой. А дальше — темнота.

— Охренеть.

Я говорю это вслух. Звук падает в тишину комнаты и глохнет, будто стены забиты поролоном.

Он похитил меня. Кейн, милый поэт с ямочками на щеках, похитил меня и запер черт знает где. И это «черт знает где» забито моими книгами, моей одеждой, и тут даже мой ноут.

Я понимаю, что это не спонтанный поступок, а план, и меня мутит с новой силой.

Неожиданно я слышу тяжелые, спокойные шаги где-то совсем рядом. Потом — дверь без ручки открывается.

Он входит.

Кейн высокий, так что кажется, будто он заполняет собой весь проем. Русые волосы чуть влажные, как тогда, под дождем, — будто он только что мылся или, наоборот, пришел с улицы. Легкие волны, спадающие на плечи. Короткая щетина с сединой серебрится в теплом свете лампы. Глаза светлые — серо-зеленые, с золотистыми крапинками, если присмотреться. Сейчас они смотрят на меня с выражением, которое я не могу прочитать сразу: смесь нежности, любопытства и чего-то еще… собственности? Да. Собственности.

Он одет просто — темная футболка, джинсы. На правой руке, на кисти, я замечаю маленькую татуировку — прицел или мишень.

Он улыбается. Ямочки на щеках появляются сразу, делая лицо почти детским. У глаз собираются морщинки.

— Атман, — говорит он. Голос мягкий, глубокий, с интонацией, с которой произносят что-то священное. — Ты проснулась.

Я молчу и смотрю на него. Он стоит у двери, не приближается, и это почему-то страшнее, чем если бы он сразу подошел. Дистанция — рассчитанная. Он знает, что делает.

— Как голова? — спрашивает он. — Я старался подобрать дозировку аккуратно, но организмы у всех разные. Может быть легкая тошнота. Это пройдет.

— Ты… — голос срывается. Я прокашливаюсь, собираю остатки самообладания в кулак. Левая рука сжимает одеяло. — Ты ебнулся?

Он улыбается шире. Кивает, будто я сделала ему комплимент.

— Да. Наверное. Для кого-то — точно да. В этом мире все относительно.

— Отпусти меня.

Слова звучат плоско. Я знаю, что это бесполезно, но рот говорит сам, на автомате. Торг — первая стадия. Я проходила это в терапии. Торг, гнев, депрессия, принятие. Только там речь шла о травме потери, а здесь — о клетке с ремонтом в стиле «деревенский шик».

— Нет, — спокойно отвечает он. — Не отпущу. Извини.

— Извини? — я давлюсь истеричным смешком. — Ты похитил меня, привязал к кровати, накачал хер знает, чем и говоришь «извини»?

— Я говорю это искренне, — он делает шаг вперед. Один шаг. — Мне жаль, что пришлось использовать химию. Но атман познается только в безмолвии мира. Я создал это пространство, чтобы ты могла подумать.

— О чем, блин, подумать? — я дергаю правую руку, демонстрируя ленту. — Какой еще «атман»? Это похищение, придурок! Ты украл меня средь бела дня, накачал наркотой и притащил… куда? В подвал?

— Это не подвал, — мягко поправляет он, игнорируя остальные мои слова. — Это твое пространство. Здесь есть все, что тебе нужно. Твои книги. Твой компьютер — интернета нет, извини, но и без него ты можешь писать. Я принес твою одежду, косметику, средства гигиены. Ванная — за той дверью. — Он кивает на белую дверь в углу. — Нормальная, с горячей водой. Унитаз, раковина. Полотенца мягкие.

Я смотрю на него и не могу поверить в происходящее. Он говорит все это так, будто сдает мне квартиру. Будто я здесь по своей воле выбрала экзотический вайб «отшельничество в стиле хоррор».

— Зачем? — спрашиваю я. Голос на удивление ровный, хотя я все еще ни черта не понимаю.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом подходит, садится на корточки рядом с кроватью — так, что его лицо оказывается на уровне моего. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах — чистый, мыльный, с ноткой дерева или сандала. Он пахнет прилично. Ну разумеется.

— Затем, что ты моя, — говорит он просто. — Ты всегда была моей, просто не знала этого. А я знал. Я читал каждую твою строчку, разглядывал каждое фото, слушал каждое интервью. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— Офигеть, — выдыхаю я. — Ты реально псих. Клинический.

— Я Кейн, — он улыбается, и в этой улыбке нет обиды. Только терпение — безграничное, жуткое терпение. — И ты — мой атман. Моя высшая суть. Моя душа, которую я искал в сотнях воплощений.

— Атман? — я кривлю губы. — Ты сейчас цитируешь индуизм, чтобы оправдать похищение человека?

— Я не оправдываю, — качает головой. — Я объясняю. Ты — писательница. Ты должна понимать ценность слов. Атман — это не просто слово. Это — истинное Я. То, что не рождается и не умирает. То, что есть за пределами тела, имени, социальной роли. Ты носишь это в себе, даже не зная. Твоя фамилия — Падма — означает «лотос». Чистота среди грязи. Ты — моя чистота.

— Меня зовут Ви, — говорю я четко. — Ви Падма. Я не «атман», и не «лотос». И я хочу домой.

— Дом здесь, — он кивает куда-то в сторону. — Внешний мир — лишь иллюзия, которая крадет нашу подлинность. Со временем ты поймешь.

Он поднимается. Идет к столу, берет стакан с водой, возвращается. Протягивает мне.

— Пей. Это просто вода.

Левая рука сжимается в кулак. Я не беру стакан.

— Развяжи правую.

— Нет.

— Тогда иди на хер со своей водой.

Он усмехается. Ставит стакан на тумбочку рядом с кроватью.

— Упрямая. Я знал. Это я в тебе и полюбил.

— Ты меня не любишь, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. — Ты любишь картинку. Идею обо мне. То, что сам себе придумал. Ты просто чокнутый фанат.

Он замирает. Смотрит на меня внимательно. Потом наклоняет голову — жест почти нежный.

— Посмотрим, — говорит он. — У нас много времени.

Разворачивается и идет к лестнице.

— Эй! — окликаю я. — Вернись! Развяжи меня, придурок!

Он оборачивается на пороге. В глазах — тепло, снисхождение и что-то похожее на… обожание? От этого взгляда внутри все сжимается сильнее, чем от любой угрозы.

— Я приду позже, — обещает он. — Принесу поесть. Что ты любишь? А, я знаю. Пасту с грибами и чай со льдом. Ты писала про это в блоге.

Я молчу и просто смотрю на него, а он улыбается — и эта улыбка с ямочками и морщинками у глаз кажется самым страшным, что я видела в жизни.

— Отдыхай, атман, — говорит он. — Ты в безопасности.

Дверь закрывается. Щелчок замка — громкий, окончательный.

Я сижу на кровати, привязанная за руку атласной лентой, и смотрю на дверь.

В безопасности. Он сказал, что я в безопасности.

Я еще раз оглядываю комнату. Мои книги на полках — я вижу и «Повелителя мух» Голдинга, и «Осиную фабрику» Бэнкса, и Стокоу с его «Свиньями-убийцами». Вся трансгрессивная классика, которую я собирала годами, стоит здесь, аккуратно расставленная по алфавиту.

На столе — стопка бумаги с моими собственными заметками на полях — мелкий, кривой почерк. Он принес даже это. В стеллаже — моя любимая толстовка, но аккуратно отглаженная, без единой складки. Висит на вешалке так, будто она на витрине магазина. Это похоже даже не на похищение, а на… коллекционирование? Черт возьми. Я — экспонат.

Смех поднимается изнутри неожиданно — нервный, истерический, с хрипотцой. Я смеюсь вслух, глядя на атласную ленту на запястье. Бантик. Сука, он завязал бантик.

Я дергаю руку — сильно, с отчаянием. Лента врезается, но не рвется. Шелк — дрянь скользкая, узел держит.

— Твою мать, — выдыхаю я.

В голове — каша. Страх — где-то глубоко, настолько, что я пока даже не ощущаю его, потому что все слишком неправдоподобно. Слишком… стильно.

В книгах, которых я написала за последние десять лет целую кучу, героини в такой ситуации уже нашли бы способ освободиться, ударить похитителя по голове тяжелым предметом и сбежать. Но у меня нет тяжелого предмета. Есть только шелковый бантик.

Я тупо уставляюсь на свои книги. Де Сад ухмыляется корешком: «Философия в будуаре». Иронично, мать его. Мысли скачут.

Кейн. Я вспоминаю его обрывками — моложе, с того поэтического вечера семилетней давности. Он читал стихи о том, как передознулся и едва не утонул в кружке с водой. Метафоры о зависимостях, что-то о матери, о пустоте внутри. Я слушала тогда вполуха — своих проблем хватало. Но запомнила его глаза — серо-зеленые, с золотом. И то, как он посмотрел на меня после выступления — слишком долго, слишком пристально. Я тогда подумала: «Еще один творческий чудик, влюбился в первую попавшуюся девицу с декольте». Но отмахнулась.

Семь лет.

Семь лет он следил? Собирал информацию? Читал мой блог, покупал книги, продумывал этот подвал?

— Так, — говорю я вслух. Голос звучит сипло, но я заставляю его быть ровным. — Давай по порядку.

Я — Ви. Мне двадцать восемь лет. Я писательница. Давно разведена и живу одна. Один раз я лежала в психушке. Сейчас — привязана к кровати в подвале психопата.

— Класс, — резюмирую я. — Просто пиздец какой класс.

Левая рука тянется к стакану с водой. Я пью — жадно, давясь, потому что во рту действительно сухо, как в пустыне. Вода чистая, без привкуса. Похоже, он не врет — это просто вода.

Ставлю стакан обратно. Смотрю на дверь.

И только теперь мне становится страшно. По-настоящему, до холодного пота под футболкой, до дрожи в коленях. Но внутри, где-то на самом дне этого липкого ужаса, ворочается что-то еще.

Любопытство. Чертово писательское любопытство.

Потому что этот долбанутый мужик — реален. Он существует. Не как персонаж тру-крайма, не типаж из моих книг. Он — живой, в обычной одежде, и с цитатами из Упанишады, который спер женщину на глазах у кучи прохожих и обустроил ей подвал люкс-класса.

Что у него в голове? Как он дошел до такой жизни? Почему я?

Я мотаю головой, отгоняя эти мысли.

Нет. Не смей. Не смей его анализировать, не смей превращать преступника в материал. Это — защитный механизм. Ты так всегда делаешь — когда страшно, включаешь режим «исследователь». Превращаешь ужас в текст, боль — в метафору. Но это не текст, а реальность. Твоя жизнь. Твое тело, привязанное к ультрамягкой кровати.

Я смотрю на свою правую руку. Пальцы чуть отекли от неудобного положения, но кожа под лентой не стерта — обхват точный. Он даже об этом подумал.

— Гребаный перфекционист, — шепчу я, и пробую ослабить узел левой рукой — бесполезно. Пальцы скользят по шелку, узел затянут хитро, профессионально.

Устав, я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.

— Атман, — бормочу я. — Падма. Лотос. Очень остроумно, придурок.

Глава 2. Прицел

Она спит.

Я стою над кроватью и смотрю, как вздымается и опускается ее грудь. Ровно. Глубоко. Снотворное сделало свое дело — дозировка была рассчитана идеально. Ни много, ни мало — ровно столько, чтобы она проспала достаточно долго, но без вреда для организма.

Я не хочу ей навредить. Я хочу ей дать.

Утро началось рано. Я не спал — я вообще мало сплю в последнее время, но это хорошо — есть куча времени на планирование, поэтому я раз за разом проверял списки, в сотый раз прокручивал в голове каждый шаг.

Подвал готов. Я переделывал его полгода — своими руками. Дерево выбирал сам — светлое, теплое, чтобы создавало ощущение уюта, а не тюрьмы. Ламинат — с подогревом, потому что на севере Канады всегда холодно, особенно в подвалах, а она у меня мерзлявая. Я знаю — видел, как она кутается в пальто даже в мае.

Книги. Я собирал новые годами — все, что она упоминала в интервью, блогах, постах. Де Сад — потому что она говорила, что он «честен про природу человека». Витткоп — потому что она писала эссе о трансгрессии в женской прозе. Стокоу, Бэнкс, Голдинг — все, что она называла «терапией тьмой». Но после оставил их себе, а для нее привез ее собственные — действовать пришлось быстро, замок в ее квартире заедал, и нельзя было наделать шума.

Я расставил их по алфавиту. Не потому, что я педант. Потому что она — писательница. Она должна видеть порядок. Должен чувствовать, что здесь все продумано. Для нее.

Я подъехал к кафе за час до того, как она вышла. Знал, что она там — трекер на телефоне работал безупречно. Я установил его полгода назад, когда она оставила телефон на столике в книжном, а я был рядом. Достаточно было секунды. Она достаточно рассеянная, чтобы ничего не заметить, и это в ней тоже хорошо.

Она не знала, и не узнает никогда. Хотя, может быть, когда-то я все же расскажу ей об этом, и мы вместе будем рассказывать эту забавную историю нашим детям.

Шел дождь. Я очень люблю дождь. Он смывает лишнее, оставляя только главное. Она вышла, натянула капюшон, и я увидел, как она замерла на мгновение — оценивая расстояние до такси, до козырька, до любой возможности не промокнуть.

Идеальный момент.

Я вышел из машины, нервно сглотнув. Улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках — я знаю, что они обезоруживают. Мать ненавидела мои ямочки. Говорила, что это дьявольская отметина. А женщины, с которыми я пытался быть, говорили, что они милые. Ви пока ничего не говорит о них. Но обязательно скажет, я точно этого добьюсь.

— Ви? — окликнул я. Голос ровный, спокойный, дружелюбный и безопасный.

Она обернулась. В глазах — узнавание. Сначала растерянное, потом… радость? Удивление? Она не испугалась. Это главное.

— Кейн? Ты здесь откуда?

— Заезжал за кофе, увидел тебя. Давай подвезу, пока ты не промокла до нитки.

Она согласилась и села в машину к парню, которого видела пару раз в далеком прошлом. Это точно знак свыше, я уверен. Карма на моей стороне.

В машине пахло моим одеколоном — сандал, дерево, чуть сладковатый запах, схожий с ее парфюмом. Я специально выбирал его. Нечто приятное и привычное, не вызывающее тревоги.

Она говорила о книгах. Я слушал. Кивал. Спрашивал — ровно столько, чтобы поддержать разговор, но не вызвать подозрений. Она расслабилась. Даже улыбнулась пару раз.

Кофе. Я купил два стакана в кафе через дорогу, пока ждал. В ее — снотворное. Растворил заранее, в пакетике, который держал в кармане. Никакого вкуса и запаха быть не должно.

Она пила. Я смотрел, как двигается ее кадык, когда она глотает. Безумно красиво. Все в ней красиво. Я еле удержал себя в руках, чтобы не припасть губами к ее коже на шее.

Через десять минут ее глаза начали слипаться.

— Что-то я… — пробормотала она. — Не выспалась, наверное…

— Отдохни, — сказал я мягко. — Я довезу.

Она откинулась на сиденье и отключилась.

Я вез ее сорок минут. Не спеша, соблюдая правила, ведь последнее, что мне было нужно, — это остановка полицией.

Она спала, прислонившись головой к стеклу. Рыжие волосы упали на лицо. Веснушки, разбежавшиеся на коже, манили — я хотел коснуться их, провести пальцем, как по созвездиям, но нельзя. Потом. Все потом.

Дома я вытащил ее из машины — она оказалась очень легкая, — и отнес в подвал. Уложил на кровать, сняв только обувь. Остальное пусть будет, как есть. Она не должна проснуться в чужой одежде или, боже упаси, раздетой. Это слишком.

Правую руку привязал атласной лентой — мягкой, широкой, не оставляющей следов. Подумав, завязал бантик. Она увидит бантик и поймет, что я не хочу причинять боль. Что я не монстр.

Мать считала меня монстром. Она сказала это в тот вечер, когда попыталась убить меня. Я был маленьким, и не понимал, за что. Уже потом я узнал причину, но теперь это не важно.

Ви спит уже шесть часов. Я привез ее вещи, разложил их на места и теперь сижу на стуле рядом и смотрю. Изучаю, как впервые.

Вблизи она еще интереснее, чем на фотографиях. Рот — чуть приоткрыт, губы сухие. Я схожу с ума от желания провести по ним языком, но держусь. Брови изогнуты домиком — даже во сне это придает лицу выражение вечной иронии.