Ван Вэй. Собрание стихотворений

Автор: Ван Вэй

Переводчик: Архип Леонидович Мавандуйский

Возрастное ограничение 18+

©А.Л. Мавандуйский: переводы, вступительная статья, примечания, оформление, 2023-2026

Для связи с переводчиком и составителем: mawangduisky@mail.ru

Вступительная статья

Раскрывая томик китайской поэзии, каждый станет искать в нём что-нибудь своё, особенное — но чьи ожидания обманутся от встречи с поэтическим миром Ван Вэя, классика «Золотого века» эпохи Тан? У него — и образ отшельника, что вглядывается в холод осенних гор или перебирает струны гуциня в бамбуковой роще; и размышления о бренности бытия под стрекотанье ночного сверчка; и зарисовки жизни воинов на границе; и трогательные сцены расставания с другом на речной пристани. Он не был ни настоящим философом, ни в полном смысле отшельником, ни романтическим бунтарём, круто поменявшим свою чиновничью жизнь, однако сумел вдохновить многие поколения чувствующих так поэтов и художников, в том числе за пределами Китая. Знаменитый в особенности пейзажными стихотворениями, Ван Вэй мог передать душу пейзажа или иной наблюдаемой им картины и объяснить через её посредство душу человека, делая это в прозрачной и ясной манере, которая приводила в восхищение современников и стала одним из образцов стиля. Порой не столько лирические, сколько философские, исторические, географические, его стихи выказывают дисциплину мысли и точность описаний, представляя нам документ эпохи, интересный как для любителя поэзии, так и для исследователя.

Современники запомнили его как человека многогранного дарования — поэта, художника, каллиграфа, музыканта. В зрелые годы он проявил себя и как литератор в широком смысле, автор трактатов. Его поздняя поэзия насыщена буддийской философией, подчас с оттенками полемики. Даже и в ранних текстах Ван Вэй обнаруживал яркий ум и широчайшую эрудицию. Таланты его вообще открылись рано: приехав в столицу в 15 лет как сын провинциального чиновника, уже к 19 он, благодаря искусной игре на лютне, поэтическим способностям и остроумию стал вхож в аристократические дома и познакомился с членами августейшей семьи. Всего через пару лет успешно прошёл высшие императорские экзамены и был назначен помощником музыкального секретаря во дворце. Рассказывали, что, глядя однажды на картину, изображавшую исполнение музыки, Ван Вэй точно определил по запечатлённым позам музыкантов название исполняемой пьесы, её часть и даже номер такта. Если считать это лишь анекдотом, то он имел под собой почву.

В его произведениях проглядывает деликатный, впечатлительный, вдумчивый и добрый характер, часто присущий одарённым людям. И было закономерным, что всю жизнь Ван Вэй углублялся в буддийскую веру, «врастая» в неё — быть может, даже пришёл бы к монашеству, отпусти ему судьба ещё несколько лет. Как бывает у глубоких художников, имелась в палитре личности Ван Вэя и некоторая двойственность, контраст: любовь к медитативному уединению соперничала с невозможностью отказа от чиновной стези; а порядочность и ответственное отношение к службе не помешали подпасть под влияние, а возможно и посулы, мятежников, изменив законному государю, итогом чего стало раскаяние и ещё больший уход в себя. Впрочем, обо всём этом ещё будет рассказано далее.

Становясь с годами всё более знаменитым поэтом, сам он когда-то перестал считать поэзию, да и вообще слова, хорошим способом передачи смыслов:

(«Случайные стихи», ч.6)

Его прижизненная слава художника была, пожалуй, не менее велика. Он вошёл в историю создателем новой техники живописи тушью; ему приписывают основополагающие трактаты «Тайны живописи» и «Рассуждения о живописи». В каллиграфии Ван Вэй превосходно владел как уставным, так и скорописным почерком, и говорили, что его художественная каллиграфия не менее прекрасна, чем его картины. Императорская коллекция, описанная в эпоху Сун, насчитывала 126 его картин на свитках шёлка: это были виды рек и гор, дорог, переправ, заснеженных перевалов, усадеб и павильонов, деревенских рынков, купеческих караванов. Были портреты чань-буддийских наставников, архатов, учеников Будды, конфуцианского философа Фу Шэна, поэта Мэн Хаожаня, декламирующего стихи. Ван Вэй расписывал не только шёлк, но и стены монастырских двориков и особняков знакомых. Оригинал знаменитой «Картины Ванчуаня» — панорамы любимого поместья поэта — был написан им на стене местного храма. Пейзаж тушью на шёлке «После снегопада на берегу реки», оригинал которого приписывают Ван Вэю, изображает величественную перспективу, увенчанную справа заснеженным горным пиком. От него к центру картины спускаются всё более близкие к зрителю планы — река, холмы, деревья, корабль, домики и, наконец, в самом низу две крошечные, но хорошо различимые человеческие фигурки, мирно болтающие, встретившись на улице. Эта последняя деталь отвечает представлению о человеке как о неотъемлемой, но всё же микроскопической части естественного мира. Другие пейзажи, по словам современников, показывали фантастические зрелища извилистых, поросших соснами, гор и потоков, окутанных плывущими облаками причудливых форм — знак духовной свободы художника.

Прискорбно, что до нас не дошли подтверждённые живописные подлинники Ван Вэя — лишь пара десятков поздних копий, которые, скорее всего, не являются точными (так как есть, например, несколько мало похожих друг на друга «копий» «Картины Ванчуаня»). Оригиналы из императорского собрания утрачены или разошлись по неизвестным коллекциям; не сохранились и каллиграфические работы; а что уж говорить о фресках. Соприкоснуться с его талантом нам позволяет главным образом литературное наследие, благо что в китайской культуре оно хранится наиболее бережно; только вот объём того, что удалось посмертно собрать младшему брату Цзиню, весьма невелик — всего около 430 произведений (правда, Цзинь уверял императора, будто бы это лишь десятая часть); а если исключить те, чьё авторство вызывает сомнения у исследователей, останется приблизительно 370. И несмотря на это, Ван Вэя причисляют к блестящей плеяде поэтов «золотого века» в одном ряду с современниками Ли Бо и Ду Фу, которых он в свои годы даже затмевал популярностью.

Читая произведения Ван Вэя, непременно обращаешь внимание на привкус его религиозно-философского мировоззрения: в нём древняя даосская традиция, коренившаяся в сознании практически всех китайцев, сочеталась с убеждениями буддийской религии, усвоенной ими в первые века нашей эры. Согласно доктрине даосизма, вся «тьма вещей» — элементы природы, человек, мир его идей и чувств, общественные явления — это феномены безымянного Единого, движимого единым Путём, тонкое совершенство которого надлежит постигать духовным зрением (по слову Чжуан-цзы — «можно постичь, нельзя увидеть»). Не бороться с этим путём, что предначертан всем природным силам, но уловить его — вот ключ к овладению этими силами и смыслом собственной жизни, к удовлетворению и гармонии. На этой почве, богатой философскими традициями и ритуалами, прижился в 3-5 веках н.э. буддизм направления Махаяны, чьи представления и практики настолько хорошо соответствовали даосским, что Будду начали называть воплощением Дао и чуть ли не путать с Лао-цзы, причём буддизм эффективнее отвечал на духовные запросы. Здесь он подвергся заметной китаизации, как и всё, что переносилось на китайскую почву: в частности, была создана и распространилась по Восточной Азии не имевшая аналога в Индии школа чань. Впитав даосский дух первых адептов и переводчиков сутр, она проповедовала интуитивную спонтанность и естественность (стремясь к просветлению, не думать о нём, а предоставить сознанию свободу), передачу смысла вне слов, пренебрежение учёными спекуляциями, необязательность монастырской жизни; поощряла созерцательное единение с природой. Иероглиф чань, более известный нам в японском произношении как дзен и означающий «алтарь, престол», приобрёл новую функцию: стал аппроксимировать звучание санскритского термина дхьяна — «созерцание, медитация». Именно созерцательный буддизм пришёлся по душе тем, кто был больше склонен к медитативно-мистическому даосизму, чем к социальному, этизированному конфуцианству. В произведениях Ван Вэя обильно выражены именно чань-буддийские мотивы, встречаются и специфически даосские, зато очень мало конфуцианских идей, над которыми он иногда подтрунивает. Здесь не будет лишним заметить, что все эти учения могли естественным образом уживаться в одной голове. Всякий чиновник того времени, каким был и Ван Вэй, пройдя через горнило подготовки к государственным экзаменам, а затем поступив на службу императору и стране, просто обязан был быть конфуцианцем, когда дело касалось общественного служения — ибо такова была суть высшего образования и системы управления. Но, возвратившись в частную обстановку, сняв чиновничий халат и шапку, он мог преобразиться в даоса, ищущего эликсир бессмертия, или в читающего сутры буддиста.

Похоже, что буддийское направление духовного развития было ещё с детства предопределено Вэю, так как сама его мать ревностно исповедовала эту религию, к чему приучала и сыновей. Когда наступило совершеннолетие, и нужно было выбрать второе имя, Вэй не случайно взял себе иероглифы Ма Кит (в современном произношении Мо Цзе): сочетание Вэй-Ма-Кит было транскрибированным именем Вималакирти, легендарного бодхисаттвы-мирянина. Ван Вэя часто упоминают как Ван Моцзе, да и сам он подписывал так свои работы. Позже он навсегда получит почётное прозвище «Будда поэзии» — не только признание величины таланта и роли буддизма в его творчестве, но и намёк на спокойную, мягкую силу его стихов (для полноты стоит ещё добавить, что по названию последней должности, которую Ван занимал, он получил в конце жизни прозвище Ючэн). Начиная с 28 лет он проходил уже целенаправленное, продолжительное посвящение под руководством чаньских наставников из господствовавшей «южной ветви» — той, что утверждала о возможности случайного спонтанного просветления — хотя сам себя не приписывал исключительно к чань, почитая все школы буддизма.

Наблюдательность живописца, сопричастность и эмпатия, любовь к природе и к естественной, бессуетной жизни, прозрачная выразительность, деликатно передающая глубинные идеи — всё это замечательные свойства и самой личности Ван Вэя, и его поэзии. Освоение и оценка её совершались как при его жизни, так и в последующие века, и начиная с обширных антологий сунской эпохи, он занял прочное положение среди нескольких величайших классиков танского времени. Вот некоторые из оценок, высказывавшихся тогда:

Изящество манеры Ючэна … — кристально ясное, словно текущий вдаль чистый ручей.

Ван Вэй имел незаурядный талант, был особенно искусен в написании пятисложных стихотворений, и в своё время ему не было равных. Едва он откладывал кисточку, все читали написанное.

Если вы хотите писать ясную, глубокую, свободную и лёгкую поэзию, вам следует почитать… <пять имён, в их числе Ван Моцзе>.

Ван-ючэн подобен лепестку лотоса в осенней воде, с улыбкой гонимому ветром.

Вкушая поэзию Моцзе, чувствуешь в ней живопись; разглядывая живопись Моцзе, видишь в ней поэзию.

Последняя цитата стала расхожей — и правда, нечто важное живёт в его стихах за пределами слов. Недаром особенно удачно реализовались в них пейзажные приёмы. Как известно, и чань-буддисты, и даосы утверждали, что никакие слова не адекватны для передачи истинного смысла (в самом начале Дао-дэ-цзин напрямую сказано: «Если именем можно назвать, это не постоянное имя»; а сам Вималакирти, в честь которого назвался совершеннолетний Ван Вэй, в конце посвящённой ему сутры переходит к наставлению молчанием). И всё-таки при помощи слов — но как бы рисуя ими картины или даже снимая фильм — Ван Вэю удаётся выразительно передать бессловесные смыслы, создавая «эффект присутствия» через визуальный, звуковой и тактильный пласты.

(«Осенние сумерки в глуши»)

(«Средь гор»)

(«Перекат у дома под клёном»)

Что замечательно, в этих картинах зачастую передаётся и психологическая суть изображаемой сцены, соотносимая с эмоциями человека. Тогда стихотворение приобретает созерцательность, направленность на постижение мира внутренним зрением, на общение с ним вплоть до слияния (как тому учила школа чань). В «Возвращении к горе Суншань» поэт неторопливо подъезжает к месту будущего затворничества и — то ли сам входит в общий медитативный ритм с вечерней природой, то ли природа подлаживается под его умиротворённое состояние:

Созерцание не предполагает отстранения. Когда стихи Ван Вэя кажутся отстранёнными — это деликатная сокрытость чувств, которые он, чем-то похожий на чаньского наставника, предлагает читателю обнаружить в самом себе:

(«Пруд с ряской»)

С такой полускрытой игрой образов и эмоций, с наглядностью картины и созерцательной глубиной он почитается первостепенным мастером в ряду поэтов пейзажной лирики, представителями которой были также Се Линъюнь, Мэн Хаожань, Чу Гуанси, Лю Чанцин… Впрочем, иногда и его эмоции проявляются открыто, как, например, в строчках: Горькой печали своей не узнаю предела («Холм Хуацзы») или Вся жизнь его — лишь миг, и плачет сердце у цветка («Красный пион»): всегда прятать чувство от читателя не хотел бы ни один поэт.

К жанру пейзажных «стихов гор и вод» примыкают пасторальные стихи «полей и садов», где фокус перемещается к человеку, с любовью использующему силы природы. Эта лирика воспевает естественную жизнь земледельца или отшельника. Здесь Ван Вэй показывает знание и уважение поэтической традиции великого «отшельника в миру» Тао Юаньмина. Ярким примером этого служит семичастная поэма «Радость полей и садов» — несомненный трибьют поэме Тао «Возвратился к садам и полям». Правда, в собственных пасторальных произведениях Ван Вэй мало воспевает крестьянский труд, а самого себя представляет наблюдателем и собирателем даров природы.

Представляя широкой аудитории поэтическое наследие Ван Вэя, исследователи обычно приводят пейзажные и пасторальные стихи. Однако же нельзя характеризовать нашего автора лишь как поэта «гор и вод», «полей и садов» — этот распространённый стереотип о нём не вполне справедлив. Широту охвата его творчества красноречиво выразил в одном из предисловий В. Т. Сухоруков:

Он воспевал дружбу и отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, подвиги странствующих удальцов и мирные бдения буддийских монахов; есть у него стихи на исторические темы и бытовые зарисовки, размышления о старости и о бренности мирской, стихи о достойных мужах, оказавшихся не у дел, и о развлечениях столичной знати, и, конечно же, многочисленные стихи о полях и садах, о горах и водах. Без преувеличения можно сказать, что он так или иначе затронул в своей поэзии едва ли не все темы, волновавшие его предшественников и современников…

При рассмотрении в несколько ином аспекте, наибольшая доля стихотворений Ван Вэя направлена на формулирование жизненной философии, утверждение собственного, и должного, отношения к жизни, к миру. Это можно уловить и в стихах, процитированных выше, но чётче выражено в некоторых других — таких как, например, «Отвечаю шаофу Чжану»:

или в буддийском «Сижу один осенней ночью»:

Такие философские мотивы мы можем повстречать в стихах Ван Вэя на любые сюжеты; чаще всего они погружены в описания пейзажей и пасторальных сцен, хотя нередко «центр тяжести» лежит в области раздумий и рассуждений, а не описаний. В сумме этот сюжетный сплав составляет половину всего корпуса. Здесь особо выделяется буддийская линия — умиротворяющие встречи с просветлёнными монахами, посещение монастырей, религиозные размышления среди горных просторов. Отчётливо выраженными буддийскими идеями вдохновлены порядка двадцати художественно-лирических стихотворений; ещё примерно столько затрагивают их, будучи в целом посвящены иным темам. В конце жизни Ван Вэй писал (в том числе по заказу) также и буддийские гимны, гатхи и трактаты в прозе, однако они вряд ли будут уместны в этой книге — интересующиеся могут обратиться к монографии Г.Б. Дагданова «Чань-буддизм в творчестве Ван Вэя», где даны и некоторые переводы. Несправедливо будет умолчать и о десятке произведений, выражающих даосские мистические представления, притом свидетельствующих о глубокой эрудиции Ван Вэя в даосском предмете: часть из них отражают религиозный синкретизм самого автора, в молодости искавшего ответы в даосизме; другие адресованы друзьям-даосам и выражают таким образом комплиментарность.

Сохранились более полусотни его стихотворений, написанных по случаю проводов приятеля, друга или сослуживца, уезжающего в дальний край — и можно не сомневаться, что на самом деле Ван Вэй оставил таких ещё больше. В них можно найти и пейзажный мотив, и непосредственные чувства поэта (когда отъезжающий особенно дорог ему), и мысли о жизненном выборе, востребованности чиновника для государства. При этом несколько стихотворений о дружбе и разлуке — поистине вневременные. Пятнадцать, или около того, посвящены женщинам, их любви и тоске ожидания, но в большей мере — их судьбе в разных социальных обстоятельствах. Все эти сюжеты дружбы, любви, разлуки, достоинства, утраты — касающиеся самых личных струн — в сумме занимают почти третью часть наследия Ван Вэя.

Специфическим для китайской культуры темам, рассмотрения которых нельзя избежать, посвящены около двадцати его стихотворений «пограничной» лирики и около тридцати «придворных» поэм. Пограничные стихи — очень древний жанр. Они описывали военную жизнь, неприветливые пейзажи, тяготы разлуки с домом, воспевали подвиги, обращались к славе предков. А Ван Вэй, лично изведав некоторые особенности военной службы, уделял внимание и тёмным сторонам этих доблестных историй: выдвижению не по заслугам, невостребованности истинных героев и патриотов. При Западной Хань развился придворный жанр и появились соответствующие сюжеты. Такие стихи главным образом описывали церемонии и выезды, тонко восхваляли мудрость императора и сановников. Многие писались по приказу государя к определённому событию, что указано в их заголовках. Также в заголовках отмечалось, если придворный поэт слагал вторящее стихотворение к сочинённому государем, то есть на ту же тему и повторяющее его рифмы. Примером у Ван Вэя может служить приведённое в этой книге «По высочайшему повелению вторю стихам Совершенномудрого правителя о благодатной весне и весеннем пейзаже под дождём на павильонной дороге из Пэнлая в Синцин». К этому же классу можно с оговорками отнести и другие произведения, в которых напрямую поднимается тема службы чиновника. Но, как бы то ни было, придворно-чиновничья тематика в наименьшей степени была способна выразить внутренний мир поэта, и в этой книге ей уделено скромное место.

Многие стихотворения Ван Вэя являют смешение традиционных сюжетов, когда он, к примеру, превращает описания дворцового пейзажа в грустные размышления о собственной старости, или когда, напутствуя близкого приятеля, вспоминает о достоинствах мужей прошлого. Есть произведения на первый взгляд сюжетные, но с совершенно иным подтекстом: например, «Си Ши воспеваю», казалось бы, полностью посвящено легендарной красавице, однако по скрытому смыслу — это «эзопов» памфлет на придворную жизнь. Попадаются и такие, чьи идеи и посылы закамуфлированы в литературных аллюзиях, правильное прочтение которых остаётся уделом образованнейших людей. Среди них большое количество двустиший, сочинённых во время дружеских поэтических состязаний. Эти лёгкие отрывки не передают нам ценных смыслов, хотя и могут представлять филологический интерес.

Разумеется, творчество Ван Вэя претерпевало смены периодов и настроений, чему причиной были повороты его жизни: основные её вехи хотелось бы осветить. В популярных источниках и даже в старинных анналах эти сведения подаются противоречиво, а серьёзные исследования признают значительные пробелы и неопределённости. Первой, хотя и не самой крупной, выступает неопределённость дат рождения и смерти поэта: в одних источниках указываются годы 699-759, в других 699-761 или 601-761. Мы примем 761 в качестве года его смерти и будем с осторожностью относиться к датировке событий первой половины жизни. Эта краткая биография не претендует на окончательную достоверность. Будучи лишь компиляцией (из показавшихся наиболее достоверными источников), дополненная сплетнями и додумками, она местами входит в противоречие с выводами то одних, то других биографов. Но, учитывая, что нет такого жизнеописания Ван Вэя, которое не противоречило бы другим, — отчего не принять эту версию?

Его предки происходили из уезда Ци на месте современного города Тайюань в Шаньси. Отец, местный военный чиновник, когда-то переехал южнее, в Пучжоу, нынешний Юнцзи, расположенный внутри крутой излучины Хуанхэ, где она под острым углом совершает свой окончательный поворот на восток. Там, в Пучжоу, и родился Вэй, он был старшим среди братьев и сестёр. Семья жила в достатке и была образованной, так что маленький Вэй уже в девять лет был обучен чтению и письму. Вместе с младшим братом Цзинем они в равной мере блистали способностями (Цзинь со временем проявил себя как чиновник, дослужившись аж до премьер-министерского поста). В пятнадцать лет Вэй оставил родной дом и переселился в столицу Чанъань. Здесь он скоро прославился своими талантами поэта и музыканта, острым умом, эрудицией и познакомился с многими представителями знатных семейств. Из Чанъаня он иногда совершал поездки в Лоян — вторую и более древнюю столицу империи. В такой поездке было написано одно из самых известных его стихотворений «В праздник двойной девятки скучаю о братьях, оставшихся по восточную сторону гор». Уже ранние стихи Ван Вэя бывали очень хороши и вошли в число наиболее популярных: из десятка сохранившихся произведений, написанных им до двадцатилетнего возраста, два были включены в знаменитую антологию «Триста танских поэм». В 18-19 лет он прошёл экзамен на степень сюцая, что сродни западному бакалавру. Его экзаменационная работа по стихосложению сохранилась: это поэма на заданную тему «Чистое, как лёд в нефритовом чайнике». Как и в нашем бакалавриате, многие по получении сюцая предпочитали остановиться; Вэй же пошёл дальше и в 721 году успешно сдал высший государственный экзамен на звание цзиньши («вошедший учёный муж»), открывавшее всевозможные карьерные двери. Тут же получил и свою первую должность помощника музыкального секретаря — то есть, придворного капельмейстера, руководителя музыкально-танцевальной труппы. Из некоторых сведений можно предположить, что это недавние знакомые Вэя — ни много ни мало брат и сестра императора — могли похлопотать, чтобы должность их молодого фаворита оказалась близка и ко дворцу, и к музыке.

Но спустя несколько месяцев кто-то уличил Вэя в служебном проступке. По преданию, во время некоего пиршества труппа, которой он руководил, исполнила имевший особое ритуальное значение «Танец жёлтого льва» в отсутствие императора, что расценивалось как серьёзная ошибка. Император разжаловал легкомысленного начальника труппы до низшего 9-го ранга и сослал в округ Цзичжоу в Шаньдуне, назначив управляющим продовольственными складами. Не исключено, что этот инцидент был подстроен кем-то, кто хотел отправить Вэя подальше от столицы. Но не бывает худа без добра, и тогдашний префект Цзичжоу, Пэй Яоцин, через годы, после собственного приближения ко двору, окажет ему протекцию, дав «наверху» положительный отзыв о чиновнике, что направит его карьеру по более устойчивому пути.