Черный клинок

Токио – Вашингтон

– Кое в чем вы были правы и, думаю, правы и насчет всего остального, – сказал Сума.

Он смотрел на Достопочтенную Мать, сидящую на камне в саду позади храма Запретных грез. Она всегда напоминала ему дикого зверя: красивого и опасного, потому что невозможно предусмотреть его следующий шаг. Теперь казалось, что она придает жизнь самому камню, оживляет его, будто являясь некой мезоморфной формой, меняющей свой облик с той же легкостью, с какой человек меняет одежду.

Сума смотрел на нее и не знал, слушает она его или нет. Он покашлял немного.

– Например, когда я впервые встретила его, "макура на хирума" была у него в зачаточном состоянии. Вообще-то если бы вы не предупредили меня, что от него всего можно ожидать, то я поклялся бы, что даром ясновидения он не обладает. Я не ощущал никакой ауры, исходящей от него, ничего совсем не ощущал, а, как вам хорошо известно, определять силу ауры я прекрасно умею.

На лицо Достопочтенной Матери пал солнечный луч, пробившийся сквозь туман, небоскребы и дымку огромного индустриального города. Кожа на ее лице была совершенно чистой, без морщинок и пятнышек, словно у маленькой девочки. Густые, длинные, блестящие и без единой сединки волосы, зачесанные назад от высокого крутого лба, ниспадали до самой поясницы. Они были похожи на некое таинственное оружие неизвестного предназначения.

– Ты имеешь в виду, что он совсем чист?

– Как грифельная доска без единого иероглифа. Очень походит.

– Ну тогда он один из тех двоих, про которых Минако рассказывала мне в прошлом месяце, когда вернулась с задания из Камбоджи.

– Достопочтенная Мать, – вежливо возразил Сума, – Минако вернулась из Камбоджи свыше двадцати лет назад.

– Двадцать лет как двадцать минут, – задумчиво произнесла Достопочтенная Мать. – Какая для меня тут разница?

Она открыла глаза, и Сума окаменел. Ему показалось, что он смотрит на солнце. От ее ауры исходил ослепительный блеск, способный выжечь глаза, может, и не в буквальном смысле, но если бы она решила их выжечь кому-нибудь, то выжгла бы непременно – в этом Сума ив капельки не сомневался. Она легко читала мысли собеседника и свободно могла помучить его или, наоборот, ублажить. В этом-то и заключалась, по мнению Сумы, ее самая великая сила: она была великолепным психологом.

– Достопочтенная Мать, хотя я и сделал все, чтобы расшевелить у Мэтисона, как вы наказывали, "макура на хирума", я тем не менее не могу с уверенностью сказать, каков будет результат. Хотя его аура теперь и находится в активном состоянии, я все еще не могу разобраться в ней. Поскольку в нее нельзя проникнуть, то невозможно и определить ее мощь.

– В таком случае весьма вероятно, что пробуждение ауры у этого человека предопределено самой судьбой, чего мы не смогли предусмотреть.

– Вполне возможно.

– Более чем возможно, Сума-сан, – уточнила Достопочтенная Мать. – Хотя ты и съездил в Нью-Йорк, будущее для меня все равно осталось зажатым в кулаке в скрытым от глаз.

Сума терпеливо ждал, пока Достопочтенная Мать не кончит говорить.

– К тому же еще весьма возможно, что его сила может одолеть мою.

– Да, это так. Достопочтенная Мать.

– Или даже одолеть силу Минако, чья "макура на хирума" с некоторых пор стала посильнее моей.

– Да, и одолеть Минако, – согласился Сума.

– Мне это говорит мое видение. Он единственный такой человек. – Она слегка отклонилась в тень. – Я это вижу очень четко. Сума-сан: он заявился сюда по мою душу. Мы должны быть начеку.

– Но как, Достопочтенная Мать? Ведь мы не сможем почувствовать его приближение. Он уничтожит нас.

– Нет, ты ошибаешься. – Она высунула кончик своего странного красного языка. – Для нас как раз настала самая подходящая пора.

Стиви Пауэрс любила останавливаться в Вашингтоне в отеле "Уиллард" не только потому, что он находился в деловой части города и был расположен неподалеку от Белого дома, что давало ощущение близкой причастности к высшей власти, но и потому, что его залы и коридоры напоминали ей роскошное убранство железнодорожных вагонов люкс, в которых она так любила ездить.

Если Аманда любила все, от чего можно было набраться ума, то Стиви предпочитала вращаться в обществе. Когда она узнала, что выйти замуж за богача еще не значит, что перед ней распахнутся двери в высшее общество, она страшно расстроилась. Это открытие стало для нее сокрушительным ударом. Члены семьи Мортона Донахью, может, и были состоятельными людьми, но они занимали не ту ступеньку социальной лестницы Филадельфии, какую нужно, и поэтому двери высшего общества оставались закрытыми для них, а следовательно, и для Стиви. Она оказалась напрочь отрезанной от общественной великосветской жизни и даже не представляла, что же такое можно предпринять, чтобы изменить положение. Если уж говорить по правде, то Стиви и психотерапией-то занялась только лишь потому, что, излечивая других людей без роду и племени, она тем самым лечила себя.

С Торнбергом она познакомилась через Аманду, а та знала его по Колумбийскому университету, где он прочел цикл лекций на юридическом факультете по приглашению попечительского совета за солидный денежный вклад в университетский фонд.

Нетрудно было догадаться, что привлекло ее в Торнберге: он легко мог очаровать и охмурить любого, да еще к тому же имел доступ в сверкающий мир власти, а против этого устоять она не могла. Торнберг оказал неоценимую услугу ее семье, создав Мортону солидную репутацию в Вашингтоне. Для Мортона это означало, что в последние два года он, по сути дела, безвылазно жил в Вашингтоне, но Стиви надеялась на еще большее.

Она научилась здраво и с выгодой для себя использовать истинный расклад вещей, а он оказался таким, что она больше не любила своего мужа. В сущности, она сомневалась даже в том, нравился ли он ей вообще. Ей было трудно разобраться, изменилась ли она за последние годы, или же изменился Мортон. Но все это мелочи. Главное заключалось в том, что Торнберг сумел с блеском протащить ее в высший свет, более того, он научил ее, как вести себя и лавировать в этом свете. В результате ее перестали чураться самые осторожные и щепетильные его представители. Вот почему она с таким нетерпением ждала каждой новой поездки в Вашингтон.

Она еще не привыкла к своему новому положению в обществе и, войдя как-то в конце напряженного дня в роскошный вестибюль отеля "Уиллард", спохватилась, что несет в руках тяжелые сумки: почти весь день она промоталась по магазинам, совершая покупки, а теперь мечтала только поскорее принять горячую ванну, переодеться, пропустить рюмочку-другую в баре "Оксидентал-грил" и отправиться с Торнбергом в театр. А потом поужинать вместе с ним.

– Доктор Пауэрс?

Она обернулась и почти лицом к липу столкнулась со стройным симпатичным человеком восточного типа, которому на вид можно было дать около сорока лет или чуть больше.

– Да. Что вам угодно?

– Меня зовут Джейсон Яшида, – представился незнакомец и улыбнулся, не раскрывая рта. – О вас я кое-что слышал, но вы меня не знаете. Не можете ли вы уделить мне несколько минут?

Стиви тоже улыбнулась в ответ.

– Могу, конечно. Но сегодня вечером я, к сожалению, занята.

– Да много времени я не займу, уверяю вас, – настаивал Яшида.

Рот у Стиви еще шире расплылся в улыбке.

– Я очень извиняюсь, но, если бы вы оставили свой телефон у консьержки, я была бы рада поз...

Но тут азиат крепко взял ее за плечо и уверенно повел к лифту, а она почему-то не издала ни звука протеста.

– В ваших же интересах выслушать, что я должен сказать вам, доктор, и как можно скорее, – приговаривал он по пути. Двери лифта открылись, и он втолкнул ее в кабину. – Дело касается вашего знакомого, Торнберга Конрада III. – С этими словами он поспешно нажал на кнопку "Ход", чтобы никто больше не вошел в лифт.

– Ну и что же вы хотите сказать? – поинтересовалась Стиви.

Ее начало раздражать столь бесцеремонное поведение мужчины. Она смотрела, как азиат нажал на кнопку шестого этажа, на котором она как раз проживала, и ей стало любопытно, откуда он узнал, в какой гостинице, на каком этаже и в какой комнате она поселилась.

Яшида не прекращал в это время как-то странно улыбаться.

– У меня есть информация относительно Торнберга, которая вас, вне всякого сомнения, заинтересует, – сказал он.

– Кто вы такой, не шантажист ли? – подозрительно взглянула она на него. – Меня на дешевку не купишь. – Она сбросила его руку со своего плеча.

Яшида насупился и заметил:

– Вы ошибаетесь, доктор. Я не коммивояжер. – В это время лифт поднялся на шестой этаж, и двери автоматически распахнулись. – Пожалуй, мне следовало бы сказать вам также кое-что о вашей погибшей сестре Аманде. – Искусственная улыбка сошла с его лица, и оно приняло прежнее приятное выражение. – Вот мы и приехали на ваш этаж, доктор. Не разрешите ли мне войти вместе с вами?

– Ну выкладывайте, что там у вас? – поторопила она его, когда они переступили порог ее номера.

Она нарочито задержалась в прихожей и не приглашала его в комнату. Сумки с покупками она впихнула в настенные шкафы в прихожей.

Яшида ловким движением вынул из нагрудного кармана куртки обычный почтовый конверт и передал его Стиви. Она внимательно осмотрела конверт снаружи, но внутрь заглядывать пока не стала.

– Вам знаком этот почерк, доктор? – спросил он.

– Да, знаком. Это писала Аманда.

– Вы не ошибаетесь?

– Она же моя сестра. Думаю, что могу признать многое из ее личного... – заметила она и прикусила язык в раздумье, а не слишком ли резко отбрила собеседника.

Яшида удовлетворенно кивнул головой. Больше он не сказал ни слова и даже не пошевелился.

Стиви открыла незаклеенный конверт и, вынув письмо, начала было читать, но сразу же оторвалась от текста и, насмешливо взглянув на Яшиду, передала письма ему обратно.

– А можете ли вы доказать, что у моей сестры были какие-то связи с Торнбергом? – спросила она.

– Мне до этого нет никакого дела, доктор. Думаю, вам тоже, – ответил Яшида вежливо, но твердо и вернул ей обратно письмо вместе с несколькими другими.

– Вы должны прочесть их все, чтобы понять, в чем тут дело.

Некоторое время Стиви внимательно приглядывалась к нему с явно неприязненным видом, но писем обратно не отдала. Спустя минуту-другую она все же пригласила его войти в прихожую, а сама направилась в гостиную и, подойдя к маленькому письменному столику около задрапированного окна, присела на стул. Вскрыв первое письмо, она принялась читать. Прочитав его, принялась за другое.

На чтение ушло немало времени. В комнате начало темнеть, и Яшида вышел, чтобы включить электрическое освещение, держась при этом так, словно был ее прислугой.

Стиви будто не замечала его, она целиком погрузилась в чтение. Сестра писала как бы кровью сердца. И, к ужасу Стиви, письма отражали всю правду.

В этих письмах – а их, вне всякого сомнения, писала сама Аманда – сообщалось о ее взаимоотношениях с Торнбергом Конрадом III, если только это можно было назвать взаимоотношениями. За время своей работы по специальности Стиви приходилось сталкиваться с самыми разными определениями слова "отношения", их было, пожалуй, не меньше, чем самих пациентов, но такого, о чем писалось в письмах Аманды, ей встречать еще не приходилось.

Чувствуя внутреннюю дрожь, она обхватила голову руками, уголок правого глаза начал непроизвольно подергиваться. "Боже мой, – подумала она, – какого только кошмара не бывает в жизни". Из писем со всей очевидностью вытекало, что Аманда стала своеобразным подопытным животным в чрезвычайно безобразном эксперименте, проведение которого субсидировалось Торнбергом. За год с небольшим до своей гибели Аманда регулярно три раза в неделю вкалывала сама себе сыворотку, опасную для жизни и не прошедшую еще клинических испытаний. Эта сыворотка разрабатывалась с той целью, чтобы иметь возможность задерживать процесс старения в человеческом организме, чего Торнберг добивался прежде всего для себя. Он же и снабжал Аманду этим дьявольским эликсиром.

Стиви захотелось отложить письма, но она не могла, ибо ее притягивали колдовские чары ужасного злодеяния. Открыв для себя печальную участь сестры, она по-новому взглянула на личность Торнберга и увидела в нем нечто такое, о чем еще час назад подумать не могла.

Из писем Аманды непреложно вытекало также, что она полностью разделяла с Торнбергом его навязчивую идею. По сути дела, получалось, что если бы эта идея превратилась в быль, то случайное знакомство Аманды с Торнбергом на коктейле, устроенном попечителями университета, вылилось бы в... во что? Во что выродились их взаимоотношения? В симбиоз – только так можно назвать этот странный альянс, в который оказалась вовлеченной Аманда.

Она вместе с Торнбергом поддерживала и лелеяла его навязчивую идею, не рассказывая о ней никому другому. Стиви мысленно ругала себя за то, что не догадалась в свое время поглубже заглянуть в душу Аманды и определить ее психику, которая с виду казалась безмятежной. С болью она припомнила теперь, как неоднократно, когда сестра впадала в депрессию, она объясняла, что все это блажь, пустяки и скоро пройдет. И вот она, Стиви, считающая себя неплохим специалистом, проморгала внутреннюю боль и переживания родной сестры.

Стиви вспомнила, как однажды, когда она еще только начинала свою практическую работу, Аманда сама проанализировала ее состояние и сказала: "Никогда не обольщайся, думая, что уже настолько изучила своих пациентов, что они ничем не смогут тебя удивить. Когда кто-то из твоих пациентов вдруг совершит самоубийство или еще что-нибудь страшное, а ты такого поступка заранее не предусмотришь, то будешь постоянно казнить себя и спрашивать: как же я упустила это? Как я должна была предотвратить несчастье? И позволь заверить тебя, Стиви, что ответов на эти вопросы просто-напросто не существует".

Стиви вытащила из конверта последнее письмо и, как это бывает в самый критический момент в классических трагедиях, узнала, как и чем жила Аманда в последние недели своей жизни. Вот что она писала:

"Вы писали мне, что я в отличном состоянии, что эксперимент проходит по плану, но тело мое говорит об обратном. Мне боязно не только потому, что я знаю, что происходит внутри моего организма, но и потому, что я понимаю слабости в вашей моральной позиции. Вы не можете встретиться со мной или даже переговорить.

Я знаю, что поклялась никогда никому не рассказывать о том, на что согласилась рискнуть, но теперь, когда я оказалась в одиночестве среди тьмы времени и пространства, не могу больше испытывать муки молчания. Я ощущаю себя буквально в преддверии ада, из которого есть только один выход – в сам ад, чего я никак не заслуживаю.

В любом случае, пишу вам (поскольку по телефону вы отказались говорить), чтобы сказать, что я должна нарушить данную клятву. И поэтому я приняла решение все рассказать Вулфу про эту гнусность, пока еще у меня не сгнило все внутри. Но расскажу не сразу, на это уйдет, без сомнения, некоторое время, поскольку мне надо собраться с духом, которого у меня за последние дни почти совсем не осталось. Но все же Вулфу я расскажу все. Это самое малое, что я могу сделать лично для себя, но весьма возможно, что это в то же время и самое большее.