Черный клинок

Вашингтон – Токио

– Мне нужно уехать из города, – заявил Джейсон Яшида.

– Но не сейчас же, – запротестовал Хэм Конрад, повернувшись на стуле, пока изучал фотографии, похищенные из сейфа отца в клинике "Грин бранчес". – Материал довольно сенсационный, я даже не ожидал найти такое. По сути дела, мой папаша замешан в похищении людей, работорговле, нанесении увечий и в убийстве. Нет, мы не можем так этого оставить. Мне понадобится твоя помощь, Яш, когда я схвачусь с ним врукопашную.

Яшида молча смотрел через окно за спиной Хэма на кусты роз, над которыми вились и жужжали стайки шмелей.

– Шото Вакарэ трижды не выходил на связь в условленное время, – сообщил он.

– Ну и что тебя так волнует? – спросил Хэм, отрываясь от изучения фотографий, проявленных им еще ранним утром. – Он же сообщил нам, что ведет Юджи Шияна в храм Запретных грез. Не стоит слишком волноваться. Разумеется, пока Вакарэ находится там, он не может рисковать, связываясь с нами.

– Боюсь, что ситуация хуже, чем мы думаем, – сказал Яшида, тщательно подбирая слова. – Вакарэ исчез. – Он помолчал, пока Хэм, заинтересовавшись, не поднял голову. – Может, он уже мертв.

– Мертв? – в недоумении переспросил Хэм.

– У меня нет выбора, кроме как поехать и лично разобраться, что там произошло.

Хэм минуту-другую подумал, но затем согласился:

– О'кей. Но делай все побыстрее. Мы не можем позволить тебе долго отсутствовать. – Он сделал решительный жест рукой. – Вылетай первым же рейсом и сообщай мне о всех своих шагах.

Яшида поднялся.

– Слушаюсь, сэр, – сказал он почти по-военному.

Хэм, опять занявшись рассматриванием фотографий, разоблачающих грязные дела его отца, уже не слушал Яшиду. Он слишком углубился в изучение ужасной правды: Торнберг вовсю старался показать свою любовь к Соединенным Штатам и ненависть к японцам в качестве причины, вынуждающей его бороться с угрозой, исходящей от общества Черного клинка. Хэм сам не раз был свидетелем проявления его чувств. Он своими ушами слышал, как отец с артистическим блеском неоднократно высказывал это пентагоновским генералам да и самому президенту США. И все это время он занимался, хотя и не своими руками, похищением людей, проведением над ними экспериментов и их убийством. И всю эту мерзость он проделывал ради того, чтобы отыскать мифический эликсир жизни из Святого Грааля. Нет предела лицемерию человека! Хэм не находил слов от возмущения и поэтому как-то не придал значения отъезду Яшиды. А тот, выйдя из кабинета Хэма, немедленно покинул здание. Он даже не зашел в свой рабочий кабинет, расположенный рядом, и ни с кем не переговорил. Взяв такси, он отправился домой и, оставив шоферу десять долларов, попросил его подождать. Было начало двенадцатого – прошли ровно сутки после их тайного вторжения в клинику "Грин бранчес".

В своей квартире он в последний раз оглядел три небольшие комнаты, из которых уже заранее были вывезены мебель, картины, постельное белье, кухонная посуда и прочие вещи. По сути дела, здесь не оставалось ничего, кроме двух аккуратно упакованных чемоданов, ожидавших Яшиду сразу за дверью.

Но все же нужно было проделать еще одну процедуру. Яшида прошел на кухню, куда он обычно не любил ходить, и, открыв холодильник, посмотрел на валявшуюся там дохлую крысу. Как бы ему хотелось взглянуть на выражение лица Хэма Конрада, когда тот бросится его искать, но найдет лишь этого поганого грызуна. К сожалению, у него под рукой не было ничего другого, кроме этой крысы.

Разумеется, Яшида выдумал причину, по которой ему якобы нужно было быстро слетать в Японию. На самом деле ему, конечно, совершенно наплевать на Шото Вакарэ и на все, что там с ним произошло. Он использовал Вакарэ в своих целях, равно как и Хэма. А теперь он возвращается в Японию по повелению Достопочтенной Матери.

Яшида еще раз заглянул в пустые комнаты – не забыл ли случайно чего-нибудь из мелких вещей. Вроде ничего. Он вышел в переднюю, подхватил чемоданы и открыл дверь. Выйдя на лестничную площадку, аккуратно закрыл за собой дверь и запер ее на замок.

Спустя сорок пять минут он уже находился в аэровокзале международных линий аэропорта имени Даллеса. Там он первым делом глянул на большие часы наверху. В кармане у него лежал билет на рейс "Джал".

– На бирках багажа нужно надписать свое имя, – вежливо сказала молодая смазливая сотрудница авиакомпании, выдавая ему посадочный талон.

На двух картонках, подвешенных к чемоданам, отправляемым тем же рейсом, Яшида аккуратно вывел: "Господин Йей Фукуда", а пониже написал адрес крупной картографической компании в Токио. Эти же фамилия и адрес значились в его паспорте, кредитных карточках, в водительских правах и в других документах, удостоверяющих его личность и лежащих в его бумажнике.

Он прошел контроль службы безопасности, а также иммиграционный контроль, поскольку летел с паспортом японского подданного, где у него проштамповали дату выезда. Часы показывали Двадцать минут первого. До отлета самолета, вылетающего в Токио прямым рейсом, оставалось целых два часа. Посадка пассажиров должны была начаться через час, так что времени оставалось более чем достаточно. Яшида купил в киоске журнал "Форбс" и, взяв в буфете пару безвкусных бутербродов с горячими сосисками и чашку серой кофейной бурды, прочел две понравившиеся ему статьи о свертывании американской автомобильной промышленности.

Наконец объявили посадку. Пассажиры заняли места, и через пятьдесят минут – после вынужденной, как водится, задержки то ли из-за перегрузки, то ли из-за путаницы, устроенной обслуживающим персоналом, – "Боинг-747" наконец-то оторвался от земли, оставляя за собой грязные выхлопы моторного топлива. "Прощай, Америка", – подумал Яшида, откинувшись на спинку кресла и потягивая шампанское, поднесенное заботливой стюардессой.

Корпус "Боинга-747" слегка вибрировал от натужной работы двигателей, когда самолет слой за слоем пробивал толстую облачность. Наконец они поднялись над облаками, и Яшида закрыл глаза. Мысли и впечатления от вечной грязи Вашингтона, от постоянных контактов с американцами наконец-то стали расплываться в памяти и заменяться новыми мыслями подобно тому, как заменяется у змеи сбрасываемая старая кожа новой. До чего здорово снова очутиться в Токио, бродить среди его жителей, говорить на родном языке! Как радостно вернуться в заветный храм Запретных грез, где началась его жизнь и где она закончится!

Жизнь его началась, когда он, словно угорь, выскользнул из утробы Ивэн. Хоть она и до сих пор похожа на подростка, на самом деле ей уже немало лет, правда, никто, даже сама Достопочтенная Мать, не знает, когда все же она родилась.

У Яшиды, разумеется, должен быть отец, но кто конкретно, он и понятия не имел, поскольку родился в результате одного эксперимента по продлению жизни, проводимого Достопочтенной Матерью. Она лично ввела в матку Ивэн сперму неизвестного мужчины-донора, наблюдала за ходом беременности и принимала роды. Сразу же после родов Ивэн тяжело заболела и не смогла первые месяцы кормить ребенка и заботиться о нем. Но младенец уцелел. Достопочтенная Мать делала все необходимое, чтобы он выжил, разве что только грудью не кормила. Но даже если бы Ивэн и захотела кормить младенца, все равно в ее маленьких грудях молока не было. Вдобавок к этому она обнаружила, что ее сын, хотя пока и беззубый, но все же больно и неприятно кусает деснами соски. Поэтому она не обращала никакого внимания на его писк и визг и к груди, хотя бы ради того чтобы успокоить его, не подпускала.

В конце концов Достопочтенная Мать догадалась, в чем дело, и принесла ребенку теплое молоко в бутылочке с пластиковой соской, а в комнате рядом строго наказала Ивэн.

Яшида узнал об этом случае спустя много лет, но вполне может быть, что он тогда слышал, как кричала от боли мать, пока он с жадностью сосал молоко. Он вырос мазохистом и, подобно большинству мазохистов, проявлял по отношению к другим людям изощренный садизм.

Яшида сильно отличался от других. Так, к примеру, он вырос и получил воспитание в храме Запретных грез, а это означало, что власти даже не знали о его существовании. Свидетельства о рождении он не имел, не было у него и документов о школьном образовании, потому что ни в какую школу он не ходил, а учился и получил религиозное воспитание в суровой обстановке за плотно закрытыми дверями храма. Родился он с необыкновенными задатками, и Достопочтенная Мать сразу же разглядела эту его особенность.

Она сама ничем особенным не отличалась, разве что завистливостью. Чрезмерное тщеславие сделало ее безмерно жадной. Яшида научился использовать в жизни эту ее струнку, а Достопочтенная Мать даже и не подозревала об этом. Он вообще прекрасно научился использовать слабости людей, чтобы выжить, и выжил.

Между вами установились странные отношения симбиоза. Они дополняли друг друга тем, чего лишены были сами, и даже умудрялись жить жизнью друг друга, все равно как собственной. Но даже и в этом случае им еще многого не хватало. Однако лучше симбиоза придумать ничего не смогли.

Оба они походили на уцелевших в немыслимой битве воинов, в которой все другие бойцы пали. Раны, нанесенные им в этой битве, оказались столь глубокими, что так или иначе сказывались на всем, о чем они думали, говорили или что делали.

Можно сказать, что Достопочтенная Мать преднамеренно воспитывала Яшиду в том извращенном духе, в каком воспитывали и ее, для того чтобы взрастить себе компаньона, подобного ей. А может, она делала это только потому, что по-другому не умела?

Как-то раз она привезла его в префектуру Нара – самый, пожалуй, сельский район в Японии, наиболее удаленный от городской цивилизации. Там, нацепив на него всего лишь набедренную повязку и одев в белое одеяние синтоистского монаха, она отправилась вместе с ним в путь, несмотря на ночную темень. Сквозь листву и сучья светились далекие таинственные звезды. Стояла поздняя осень, воздух был уже холодноват, остро пахло сухой листвой, все замерло в ожидании первого снега.

Подойдя к древнему храму из камней и дерева, они преклонили перед ним колени. Бронзовые колокольчики зазвенели, и в темноте отозвалось эхо. Достопочтенная Мать развела огонь в бронзовом очаге, бросая в пламя старые веера из рисовой бумаги, чтобы сонм богов, обитающих в этом полном таинственности лесу, оценил ее готовность к жертвам. Затем она произнесла первое заклинание, в котором клялась оставаться верной камням и скалам и сжечь себя, когда придет время.

Поднявшись с коленей, они направились к краю холма, на котором стоял этот синтоистский храм, существовавший и действующий благодаря щедрым ежегодным пожертвованиям Достопочтенной Матери.

Стволы и корни густых деревьев освещались свечами, пламя от которых вытягивалось прямо вверх, ибо сама ночь, казалось, замерла и не дышала. Мальчик Яшида (ему едва исполнилось в ту пору одиннадцать лет) слышал шум воды, который становился все сильнее с каждым их шагом. Они пробирались по усыпанной сосновыми иглами влажной тропинке. Посмотрев вниз, он вообразил, будто видит в свете свечей отпечатки десятков тысяч "тэта" – обуви на деревянной подошве, – оставленные паломниками, приходящими к священному водопаду.

Подойдя к берегу горного озера, они остановились и сняли свои "гэта" и хлопчатобумажные монашеские одеяния "таби". Достопочтенная Мать вошла в озеро. На некотором расстоянии от них с черных зазубренных скал низвергался священный водопад. Она обернулась лицом к мальчику и протянула руку. Он вместе с ней прошел до гладким и осклизлым подводным камням к тому месту, куда обрушивался сверху поток.

Его поразили неистовство и разгул воды, таящей в себе мощь и энергию.

Достопочтенная Мать положила ему руку на плечо и подвела к самому водопаду, так что холодный поток обдал ему спину. Затем, обхватив его голову руками, она втолкнула его прямо в толщу падающей воды.

Под напором воды Яшида упал на колени, он задыхался, а Достопочтенная Мать упорно удерживала его на месте, чтобы он ощутил неимоверную силу и энергию водопада и очистился бы, как это предписывал обычай синтоизма.

Затем она втащила его в самый центр бушующего потока. Там в нескольких местах оказались воздушные мешки, темные и наполненные брызгами, но он все же мог как-то дышать.

Падающий сверху поток был настолько силен, что даже сорвал с Яшиды набедренную повязку – единственное, что было на нем. А может, это Достопочтенная Мать что-то сделала, так чтобы оголилась его плоть, потому что он почувствовал, как ее руки на мгновение оторвались от его головы и дотронулись до бедер. Достопочтенная Мать стояла к нему вплотную, он даже видел, как вода проникала сквозь тонкую хлопчатобумажную одежду и омывала ее. Под мокрой тканью четко различались каждая извилина, каждая складка и каждое закругление женского тела. Это вызывало у мальчика острые эротические ощущения, заглушая его чистые, целомудренные чувства и срывая одежды с богов, населяющих этот лес и насыщающих его природной силой и первобытным великолепием.

Взяв руки Яшиды в свои. Достопочтенная Мать положила их себе на грудь и прижала пальцами его ладони, чтобы он ощутил упругость ее тела. Затем она развела его руки и мокрая ткань отлипла от них. Яшида ощутил, как что-то деревенеет у него в паху, и почувствовал невообразимую боль в груди, от которой, казалось, даже сердце сжалось. Глаза у Достопочтенной Матери засверкали. Ему показалось, что из-за падающих струй ему приоткрылась тайна, ведущая к бесчисленному множеству звезд, сверкающих холодным блеском над лесистым холмом.

– Я снег зимы, цикада лета, – шептала ему на ухо Достопочтенная Мать, жадно ощупывая его детское тельце. – Я утреннее сияние весны и северный холодный ветер осени. – Она встала перед ним на колени. – Я лисица, жадно поглощающая внутренности кроликов, я молодой олень, который бежит при малейшем шорохе. Я стану лелеять тебя, охранять, кормить тебя и поглощу тебя.

А вокруг них рассыпался мириадами брызг, шумя и пенясь, водопад, они вдыхали воздух, напоенный мельчайшими брызгами, сверкающими и переливающимися на фоне звездного неба.

– Ты будешь любить и бояться меня, а так как будешь бояться, то полюбишь еще сильнее. – Говоря эти слова, она прижала Яшиду плотно к себе, обвила ногами и стала тереться об него, вправо-влево, вверх-вниз, пока у него не закрылись глаза, а рот, наоборот, открылся.

Достопочтенная Мать внимательно следила, как у мальчика напрягся и запульсировал поднявшийся член, и удовлетворенно улыбнулась. Она чувствовала, как он сжимает ее груди, как входит в ее тело, а Яшида, качаясь на волнах ее ауры, тоже ощущал все это. Удовольствие нарастало, и он сладострастно заурчал, пронзая ее снова и снова, пока не забылся, удовлетворенный, в ее жадных руках.

Через некоторое время он очнулся. Сперва Яшида не мог ничего сообразить и подумал, что перенесся в волшебное царство и очутился так близко от звезд, что, казалось, протяни руку – и дотронешься до них. А затем он понял, что Достопочтенная Мать стоит перед ним на коленях и гладит ему лоб.

Тогда Яшида дотронулся до нее, и у него снова поднялся и отвердел член.

– Я хочу тебя, – произнес он.

Достопочтенная Мать отвесила ему увесистую пощечину, отчего у него на лице даже остались следы ее пальцев.

– Эта ночь посвящена обряду и ритуалу, – назидательно сказала она. – Нужны жертвоприношения, чтобы умиротворить богов, которые существуют повсюду. Ты хочешь – ну и хоти. Ты живешь со мной не для того, чтобы думать, чего ты хочешь. Да, ты хочешь меня, но никогда больше не овладеешь мною.

И видя, что мальчик по-прежнему возбужден, начала хлестать его по щекам. Его вырвало, но он сразу же овладел собой и заплакал.

Потом она стала водить его по окрестностям, показывая и подбирая с земли грибы и травы, мох и лишайники, папоротники и различные корки. Она учила его распознавать ядовитые растения – как дикие, так и высаженные ею много лет назад. Они содержали в себе быстродействующие яды, яды замедленного действия, а также такие, которые невозможно было распознать. После этого она принялась рассказывать ему о существующих противоядиях, которые способны если и не вернуть жертве нормальную жизнедеятельность, то уж, во всяком случае, спасти ей жизнь.

Все эти премудрости он постигал всю ночь.

Вскоре она увезла его в Киото – город десяти тысяч храмов и пагод, где зимой нередко случаются сильные холода, а ледяной град бьет в стекла окон так, словно мимо проносится конница. Там она обучала Яшиду практическому приготовлению ядов, давая ему для этого самые разные растения, из которых он должен был сам, своими руками, приготовить отраву. Она показывала, как надо растирать их, очищать, выпаривать, смешивать и варить, чтобы впоследствии, если возникнет необходимость, во всеоружии встретить врага или просто попотчевать тем или иным страшным зельем.

Вот таким образом постигал Джейсон Яшида науку борьбы с врагом, множество раз сам умирая и чувствуя, как жизнь мгновенно уходит из его бренного тела или же, наоборот, медленно покидает его как бы в процессе старения. И всегда Достопочтенная Мать возвращала ему силы.

Итак, неудивительно, что Джейсон Яшида слепо верил Достопочтенной Матери и был предан ей до конца. Таким образом он обрел облик и натуру, которые Достопочтенная Мать предназначила ему, и стал сродни ей...

И вот он вновь в Японии.

Яшида проспал шестнадцать часов, пролетев за это время многие тысячи миль. Двери салона самолета еще не открылись, и он с нетерпением смотрел в иллюминатор на прячущуюся в легкой дымке макушку Фудзиямы – священной горы, возвышающейся над его родиной, словно некое божество. И тут он вдруг понял, зачем и почему Достопочтенная Мать призвала его вернуться домой. Наступил заключительный этап великого сражения, и главная позиция битвы отныне здесь.

– Вы доставили мне медиума?

– Нет, – ответил Юджи, помогая Чике внести недвижимого Вулфа в помещение на верхнем этаже склада около рыбного рынка Сузуки. – Просто этот человек очень болен.

– И все же он экстрасенс.

– Успокойся, – ответил Юджи Оракулу. Он с беспокойством посмотрел на сестру.

Она сохраняла удивительное спокойствие с того самого момента, когда обрушилась задняя стена храма Запретных грез и едва не погребла ее под обломками.

Сквозь еще не осевшую, забивающую легкие пыль от рухнувших камней и бетонных блоков она разглядела острое изогнутое лезвие серповидного ножа, торчащего из-под обломков, и это лезвие сжимала чья-то рука. Она сразу узнала ее – это рука Вулфа.

Чика невольно вскрикнула и, направив в пространство мысленный луч "макура на хирума", принялась расчищать проход в нагромождении обломков, которые под действием ее биополя начали расступаться.

Отчаянное, идущее неведомо откуда биополе Достопочтенной Матери угрожающе шевелило камни и бревна с другой стороны, ее черная аура раздвигала острые обломки и раскалывала крупные глыбы камней. Чика чувствовала, как лихорадочно и растерянно мечутся витки "макура на хирума" Достопочтенной Матери, и сперва даже удивилась, почему та не сумела обнаружить Вулфа, но потом сама почувствовала себя надежно под защитой биополя, которое Вулф все же успел создать в последний момент.

Тогда Чика удвоила свои усилия и сумела наконец раскопать бесчувственное тело Вулфа. Она очень удивилась, обнаружив, что его психическая защита продолжает действовать, хотя он сам находится в беспамятстве. Приложив все силы, она вытащила его из поля действия ауры Достопочтенной Матери. Но еще до этого она заметила у другой стены комнаты скрюченный труп Сумы – это зрелище лишь обрадовало ее, и ей стало немного легче.

И вот Чика принесла Вулфа сюда, на склад, где Юджи устроил свою тайную лабораторию. Более безопасного места она и придумать не могла. Она не видела свою мать там, в храме Запретных грез, и не искала ее. Но, так или иначе, принести Вулфа назад в дом Минако после последнего разговора с ней она просто не решилась.

Теперь Чика тщательно прощупывала пульс Вулфа, прислушиваясь к его дыханию я стараясь мысленно отогнать надвигающийся ужас предстоящего разговора. Она направила биолуч своей "макура на хирума", пытаясь проникнуть в бессознательное состояние Вулфа и узнать, что там происходит. Снова и снова напрягалась она, но безуспешно – все пути проникновения оказались блокированными.

Подняв голову, она обратилась к Юджи:

– Не знаю, что Достопочтенная Мать сотворила с ним, но он определенно умирает.

– Опасность в жизни, а не в смерти, – изрек Оракул.

Юджи, не обращая внимания на слова Оракула, ответил сестре:

– Есть что-нибудь такое, с помощью чего мы сможем спасти его?

– Да, – подтвердил Оракул. – Он экстрасенс.

Чика повернулась к Оракулу в спросила в недоумении:

– О чем это он говорит?

– Не обращай на него внимания, – с печалью в голосе ответил Юджи. – Что-то с ним случилось. Думаю, он сходит с ума.

– Чушь какая-то, – возразила Чика. – Машины с ума сойти не могут.

– Но ты же не знаешь Оракул.

– А что ты с ним сделал? Его выражение на экране теперь почти как человеческое.

С печалью и вздохами Юджи рассказал ей, как Хана настояла на том, чтобы ее подсоединили к Оракулу, и что в результате этого произошло с ней.

– Я никому об этом не рассказывал, – с горечью заметил он, затем, подождав минутку, громко зарыдал и сказал:

– Не знаю, что и говорить даже. Но я знал, что ты поймешь. Ведь ты лучше всех должна понимать, как несчастна была Хана. Как и у нее, твой дар "макура на хирума" заставлял тебя становиться тем, кем ты не хотела быть.

Немного помолчав, Чика спросила:

– Где ее тело?

– Я сделал то, что Оракул... нет, то, что Хана просила сделать с ним. Тело покоится на дне реки Сумида.

– Нет!

Не время было вспоминать все прожитое вместе с сестрой, но Чика не могла удержаться. Сама мысль, что Хана ушла навечно, показалась ей непостижимой, и она почувствовала, как на глаза у нее навернулись слезы и покатились по щекам. Ей страстно захотелось обнять Юджи и выплакаться на его плече, но обычай не позволял выражать чувства таким образом. Для выражения горя полагалось просто напиться вдрызг пьяной.