Саймон Ту Лейт: Остров Гул

Слова автора

Для меня эта книга получается первой, в которой я чувствую, что делаю её с умом. Сама книга не будет выделяться ярким сюжетом. Саймон — главный герой — всего лишь наблюдатель, и от него зависит то, какой мир вокруг него. Это суть моего стиля, который мне пришлось вывести, чтобы яснее изобразить мир и зависимость взгляда на него от самочувствия — сентиментальный реализм. Внутренний мир и состояние героя прямо отражаются на том, каким он видит мир вокруг себя. Большая часть текста построена на чувствах, эмоциях и ощущениях, а главным компаньоном моего героя станет его собственная Душа.

Суть книги не в острых ощущениях или невероятной фантастической истории. Это будет большая рефлексия и в своём роде медитация, вечно строящаяся на образах и символах. Главный герой не обязательно должен быть всесильным, и таковым он и не является, хотя очень хочет быть таким. Книга написана как исключительный случай самовыражения в таком необычном формате.

В самой книге присутствуют отсылки на культуру различных эпох и стилей. Каждая сноска здесь — это крупица из всего того, что вдохновило меня на этот текст и его сюжет. Прошу не удивляться, если список покажется Вам абсурдным по своему содержанию. Таков я — автор этого романа.

Немного о пунктуации и диалогах:

—Так пишутся фразы, которые произносятся вслух.

«Так, по большей части, изображается речь Души Саймона.»

>Так выглядят фразы Саймона, адресованные Душе.

*И лишь иногда в тексте будет встречаться такое обозначение. Это глубокие мысли, идущие из глубин подсознания, и их не слышит Душа и никогда не услышит.*

Все числа и цифры будут писаться словами по той причине, что в разговорах мы их произносим словами, видоизменяя по падежам.

И наконец хочу ещё раз повторить: суть книги — рефлексия. Книга будет медленной и будет оставаться такой.

(И да, автор осуждает употребление алкоголя и наркотиков)

Предисловие

—Да как ОН мог такое сделать?!

Опять они ругаются. Этот гул перекрыл мой сон. Эти богачи на улице кричали из-за газеты «Экспресс 28/13». Почему жёлтая пресса самая волнующая среди всех газет? Что, «Открытый Город» не такой хороший, да?

Чёрт, как же хочется спать да~альше, пока не…

«Пока не что, спящая красавица?»

Вот и голос, который мне кто-то вколол смеха ради.

«Шутка удалась, да?»

>Ой, заткнись уже!

Я тяну со всей силой одеяло на голову, пытаясь вытащить его из-под моего сонного тела.

—Да не мог он изменить ей! Как вы не понимаете!

Опять они. Опять какая-то паскуда из мира «звёзд» что-то сделала, и теперь они как волки воют от удивления. Нашли ещё одну тушу для поедания. И на каком острове нашего Конгломерата это произошло? Тут больше пятидесяти островов! Зачем знать новости каждого?

Но куда уж мне! Я в этом совсем не понимаю! Вот звёзды с Меги это настоящие люди, движущие мир вперёд! А тут так, шпана, играющая в детство.

Популярным быть трудно, и в этом я уверен.

«Ты даже денег не трогал! Ощути эти десятки тысяч ворто на руках, а потом думай о том, как это трудно!»

Не думаю что я давал согласие на то, чтобы моя — только вдумайтесь! — Душа, давала мне советы и комментировала каждое моё действие! Четыре года я уже живу с ней! Но есть и хорошие вещи: я был один все эти годы! Лежу тут, никого не трогаю.

«Тебе не надоело это всё? Постоянные мысли, философия… это так уже наскучило! Прекрати!!!»

Помню накрылся я одеялом своим, серым как пыль, шершавым как песок, и тяжёлым, как лист металла, и весь мир вокруг перестал меня интересовать.

Чёрт, вставать утром так трудно! Мне даже никуда не надо! Там холодно! Первый месяц осени.

«Купи одеяло.»

>Зачем?

«Я так сказал.»

Нет, не пойду. Мне не нужно на улицу. Там громко. Эти богатеи даже винил не слышат из-за своих криков.

«Знаешь где ещё холодно, мистер Деловар?»[1]

>Удиви!

«У тебя внутри! Ха-ха-ха! Там такая голодная дыра, ты даже представит не можешь. А я рядом с ней целыми днями! Хватит думать! Ты уже надоел мне!»

Четыре года — это около тысячи четырёхсот дней. И она всё никак не заткнётся. Но с неё началось всё: забытье, честные разговоры и та пустота.

Термин есть для этого — Обречённость. Ты что-то потерял, но не знаешь что и понимаешь, что не скоро найдешь потерянное или не найдёшь вовсе.

«И что ты потерял?»

>Совесть. Повесил её на люстре.

Кровать скрипит как самая ужасная мелодия мира. Тело тяжелеет, глаза липнут, и я подмигиваю кому-то как древний полководец после бессонной недели осады. Только у этого полководца нет славы.

От того одеяла пахло мною. Оно прирастало ко мне как гриб к дереву. Но извини, сегодня я дружу со своей Душой.

Часы отбили ровных восемь раз. Хорошее время для клёва рыбы, но рыбаки — там, а я — тут, сижу и считаю пылинки на полу. Солнце не грело, всего лишь освещало стены и пол, показывая мне слой пыли. Этот жёлтый поток льётся как чай. И о чае я думаю, смотря на свой честно украденный чайник. Пару тысяч ворто за узор самого Розенбарта это грабёж. Главное что он работает как чайник!

От него веет барбарисом, сладостью и пряностью, зеленью и Алостью. Я вдыхаю этот вечный осадок барбариса и понимаю, что этому чайнику скоро конец. Но этот барбарис даёт мне возможность не чувствовать потерю одеяла на моих ногах.

Кипяточек, заварочка, и… М-м-м! Барбарисовый чай! Напиток Богов, вкус гурманов!

Глаза уже не так сильно липнут, но колет в боку из-за моей позы для сна. Руки трясутся и я чувствую, как по мне течёт лава. Самый кипяток, неостывший после свиста.

Под чашкой лежит письмо с самым странным содержимым. Какая-то девушка говорит о том, что я связан с ней красной нитью и что мы обязательно встретимся. Если бы всё было так просто, то я бы сейчас был в золоте, соболе да в парче!

«Саймон, ты ОПЯТЬ забыл про свою чайную традицию!»

>Сейчас, не кричи.

Я вдыхаю барбарис, немного открываю окно, пропуская прохладу в дом и…

—В Лаосе сегодня солнечно!

И включаю радио, по которому вещают погоду островов Конгломерата.

Глаза уже открылись, стужа бьёт по ногам и по стеклу чашки. Пока чай настаивается на холоде, я гляжу на морскую гладь: туман, серый как голод, лежит и мешает большим кораблям выйти в море. Одни лишь рыбаки на маленьких лодках в тумане как дома! Ещё одна чайка на моём корабле… точнее на позорной шлюпке. И ещё одно пятно, которое буду оттирать.

>Слушай, Душа, я тут подумал кое о чём.

«Забудь думать.»

>Встреча с этой загадочной незнакомкой предопределена, да?

«Да.»

>Так может мне сидеть дома и ждать её?

Душа молчит.

>Эй?

«Ты себя слышишь, лентяй? Сидеть и ждать даму, которая покорит твоё сердце?»

>Ну да. Хорошая идея, разве нет?

«И почему я душа именно такого идиота?»

>Ладно, ладно.

«Одолжения мне не делай!»

Я вышел к причалу. Моя шлюпка с ироничным именем «Билет в вечность» стоит столько же, сколько я дома лежу. Над названием я очень постарался! Самый большой пафос в округе!

В моём чемодане лежало триста ворто, ещё одна пара очков, которую я достал откуда-то, салфетки исключительно на всякий случай, расчёска, радио, пластыри…

>Да! Чай! Бар-ба-ри-со-вый! Любимый чай!

Я положил в чемодан очень много барбарисового чая! На одном из островов, где я был, барбарис рос кучами. И именно там я полюбил его запах, вкус и вид.

Последнее, что я положил — фотоальбом. Танцы, фото, пейзажи… чего тут только не было!

«У! Я знаю, чего там нет! Твоего довольного лица!»

Этот альбом я не открываю. Я жду свой самый чёрный день в жизни.

На этих фото, я помню, я был всегда один и никогда не был с кем-то вместе. Помню лишь силуэт одной девушки, но это было так давно, что я даже не помню цвет её волос. Подобно пьяному художнику, встающему каждое утро только чтобы изобразить девушку из снов, я был его полной противоположностью. Я просыпался, пытался вспомнить её и изобразить не на холсте, а в голове, но не удалось ни разу. Единственное что держит меня с ней, это мелодия вальса. Не могу знать точно, но по-моему он назывался «Вальс падающей снежинки».

*Больше нет. Больше нет.*

Одиночество это хорошо! Но компания бывает лучше! И мне уж очень желательно найти эту девушку с красной нитью. Я проживу с ней самую счастливую жизнь!

Палуба корабля пыльная, местами мокрая и… какого чёрта тут лежат бутылки из-под пива?

«Так Вы у нас алконавт? Я поражён с Вас, мистер Ту Лейт!»

>Надеюсь я смогу обменять тебя на бутылку светлого. Это пиво будет началом моей новой жизни! И наплевать, что я не пью!

А названия все знакомые: «Красный командор» [2], парочка «Химер», «Щекль»… это действительно моё?

От горлышка «Красного командора» пахло бедностью, усилителями вкуса и сахаром. Приложив бутылку к носу, на нём осталось пятно от этого вина.[2]

Ай, без разницы. Стекло в пакете билось друг о друга, неприятно звеня в ушах. От такого звона мои пальцы проснулись раньше, чем мне хотелось. Бутылки я собрал быстро, повязал мешок красной верёвкой…

«Красной.»

>Да, красной.

«Очень тонко, не все голоса в твоей голове поймут эту шутку!»

>Какие голоса? У меня только один, и это ты!

«Вот я эту шутку понял! Ха-ха-ха!»

В море вышли ещё одни рыбаки. Небольшой фонарь на берегу светил им, чтобы потом их не искали по всему морю.

—Эй!

Они повернулись ко мне или… или проигнорировали. В тумане не видно их голов.

—Дождь будет?

—Не будет!

—Спасибо! — крикнул я им в ответ.

Бутылки я оставил на причале. Может, кто-нибудь заберёт их, а может я сам их уберу когда вернусь сюда. Если, конечно, вернусь.

Глава 1. Красная нить — холодные тысячи километров

Прошли сутки с момента, как я вышел в море в случайном направлении. Я попивал чай и ощущал колебания корабля от каждой маленькой волны. Из моего чемодана соблазнительно торчал фотоальбом.

Воспоминания были моим единственным ресурсом. Как я уже сказал, я открою его только в тот день, когда мне будет паршиво. Мне очень нравится поговорка: «Как станет хуже некуда, так и на лад пойдет». Временами я спрашиваю себя, не стало ли мне действительно «хуже некуда», потому что мне очень уж желательно, чтобы все наконец «пошло на лад». Ну да поживем — увидим…[3]

«Скоро ближайший остров? Или ты не следишь опять?»

>Снова ты!

И так каждый день я становлюсь всё более опустошённым. С каждой извилиной, с каждым граммом… и с каждым новым месяцем!...

«Да отстань, сверхлюдь, ты уже давно повесился.»[4]

>Чего?

«Прекрати философствовать.»

>Может ещё заткнуться мне?

Душа поставила пластинку «Вальс падающей снежинки». Скорее всего, призраки смотрят на меня и думают: как ОН смог выйти в море?

А я отвечу: с милости Алости.

Даже если всё пойдёт на лад, то я этого не замечу. К тому времени я перестану считать дни.

Я так и не побывал там ни разу, но я ОЧЕНЬ хочу в Сахию — город на севере Мегаконтинента. Именно там жил человек, написавший этот прекрасный и ужасный вальс. Три четверти, обычная сорокапятка, гипнотизирует слушателя вроде меня.

«Следи за штурвалом. Хватит пить чай и размышлять о всякой несуразице!»

>Сдался мне этот остров?

«Сдался! А вдруг там ты встретишь свою ненаглядную?»

>А вдруг нет?

«А вдруг да?»

>А вдруг нет?

«Прекрати. Если не найдешь, то накопишь денег, построишь бордель или казино, где будет Блек Джек и шлюхи[5]. И всё! Не нужна тебе любовь! Ты в ней не продержишься.»

Я допиваю чай, встаю на эти скрипучие, как мои кости, доски и шагаю к штурвалу. Там, вдали, серый как табачный дым город на острове. Вкус барбариса остаётся на языке и немного обжигает губы, когда я их облизываю. Деревянную кружку я бросил к подножию штурвала.

«Туда нам надо!»

Ни одного яркого пятна! Всё такое ржавое, гнилое и… зернистое. Слишком выпуклое, что-ли.

Я схожу на причал этого острова, и понимаю, что ошибся с выбором. Но любовь — тварь игривая. Находишь её там, где её нет.

Доски скрипят как гусеницы танка, прорезая мне уши. Поздно разворачиваться — надо шагать вперёд. Даже если не найду свою судьбу с красной нитью, то хотя бы погреюсь от чужой земли. Это ведь не запрещено пока что, верно?

Театрально развевая плащ, на меня подул ветер с запахом копчёности. Я думаю, что даже мой чайник ярче, чем весь этот остров. Ощущение, что пьяный художник в порыве ревности забрал отсюда краски. Для чего? Чтобы рисовать возлюбленную из снов, кружащую вокруг него каждый день.

А зачем такому художнику возлюбленная настоящая? Он любит ту, что приходит к нему во снах и может в его фантазиях посидеть у него на лице как на стуле. Такой извращенец, выражающий безграничную любовь к выдумке в картинах.

«Фу, Саймон, ты бы хоть о детях подумал. Что за грязь? Стой, нет, не думай о детях. Я проникся твоими метафорами. Так держать!»

Я шагаю по доскам, и ноги всё больше коченеют. Когда я вышел из дома, я был уверен, что имею весомую цель, но сейчас мне реально страшно. Я не знаю, что будет дальше…

Чуть дальше от меня работали бедолаги с грыжами. Согнутые спины, красные лица, наколки, цирроз… «Поди туда, неси то, не мешайся, не бухай». Вот такой тип работников. Быть как они? Нет, спасибо. Мне здоровье важнее.

Рыбная вонь вписалась мне в ноздри и висит на одежде каждого проходимца. Даже котам не нравится этот смрад, а это уже о чём-то говорит. Хотя некоторые тут смелые — лезут в вёдра за рыбкой-другой.

Я чувствую молочку: сыр, кефир, масло… фу! Рыба и молоко так тошнотворно синтезируются! Я реально сейчас блевану. Но, погоди, стой…

«И что ещё?»

Да! Это он! Алкоголь! Дешёвый, как шлюхи в моём выдуманном казино. Но боже мой — как же бьёт в голову. Аж ноги подкашиваются! Или… нет, это не из-за алкоголя. Это, оказывается, из-за страха.

Кучи вывесок и стендов, заманивающих покупателей. И чего тут, на прилавках, только нет! Всякие фантастические штучки, камни с неба, инструменты с орнаментом… чёрт!

>Розенбартовские. Как мой украденный чайник.

«Стыдно, да?»

>Ага, конечно.

Со стороны самого длинного причала послышался командирский голос. Строгий, как правила обращения с кирпичом, и громкий, как падение этого кирпича с высоты на голову коллеги. Там стоял мужчина в плаще цвета торфа.

—Недоумок, я твою мать в парк водил! Куда несёшь?!

От его корабля пахло этой самой молочкой, а от самого командира веяло керосином, ванилью и можжевельником.

—Да, ты! Знаешь, что твоя мать сказала мне утром, когда я уплывал? А вот не скажу — сам узнаешь!

Из кармана он достал золочёную зажигалку и пачку сигарет «Фа́натос»[6]. По-моему, это переводится как «Смерть».

«О, так ты у нас полиглот!»

Он поджёг сигарету и крепко затянулся. Табачный дым шёл косматыми комьями, танцуя сиесту. Я не слышал ничего, и не видел никого, кроме дыма. Потом капитан глянул на свой безымянный палец, постучал по кольцу и улыбнулся своему отражению. Он засиял так, что от улыбки выдохнул струйкой весь дым!

Он скучает по кому-то? Впрочем, неважно. Но колит где-то из-за того, что он такой довольный! Моя тоска? Моя скука? Чёрт его знает.

—Сер! Мы всё погрузили! — ответил один из команды этого Торфа.

—Превосходно, парни. — он пустил кольцо дыма над собой. — Отдыхайте.

Немногословный и довольный. Но второе важнее!

—Через неделю отъезжаем, так что кого не будет — оставлю тут без размышлений. Поняли?

—Да, капитан! — крикнули его морячки и разошлись в стороны.

Сам Торф — да, пока что буду звать его так, — не торопясь, едва отрываясь от разглядывания своего корабля, повернулся и увидел меня. Положив сигарету за ухо, он подошёл ко мне, разглядывая одежду. Я разглядел надпись на его рубашке: «S. Of Haze». Какая-то богатая компания, видимо.

Его парфюм, креозотный и сладкий одновременно, перебивал все прочие запахи.

—Ты выглядишь как человек, бегущий за мечтой. Не знаю что у тебя в голове было, но это не тот остров, где ты исполнишь мечту. — его голос был полон правды. Я хотел верить ему, но красная нить бесконечно длинная, и, возможно, сейчас она длинной всего тридцать километров, а может и все пару тысяч.

Он засунул руки в карманы своего плаща. Я сделал как он, так как холод бил по моим костяшкам, покрывая руки тонким слоем холодного снега и льда.

—Шлюп твой?

Я с позором кивнул, чувствуя, как кровь пробивает мне капилляры. Я согреваюсь из-за стыда за такой маленький корабль.

—Или ты самый несчастный мечтатель, либо не мечтатель вовсе.

Достав из уха сигарету, он присосался к ней, пока она тлела, и выдохнул тошнотворный дым в сторону.

—К чёрту жить. Существуй.

И не спеша зашагал в бар, откуда несло копчёностью и сильнейшим бурбоном.

Он шёл так медленно, что видимо уже в голове представил, как он заказывает пинту пива и залпом выпивает её, крича что-то невнятное разливайке у стойки. Как же он быстро переключился с ругательств экипажу на удовольствие от будущего алко! Мне бы его рычаг переключения настроения, тогда бы мои мысли были бы более контролируемыми. Я завидую ему самой красной и белой завистью этого мира!

«А ты бы смог терпеть такое к себе? Делаю ставку что нет.»

>Я бы не пошёл продавать здоровье на монеты, которых хватает только на пиво.

«Поверь, в нашем обществе ты свои принципы сдашь на чермет, а потом и свою жизнь туда же закинешь. Не нужна нам свобода, если мы её продаём. Нам нужна тяжёлая рука. Стране нужна…

>Да, знаю. Стране нужны паровозы, нам нужен металл. [7]

«Не туда меня потянуло. Так вот, нужны будут деньги, ты и не такие ящики таскать будешь ради получки.»

>Не дай Бог!

Чтобы мысли моей превосходной Души остановились, я продолжил прогулку по этому маленькому порту. Здешние корабли были действительно дорогими по сравнению с моей шлюпкой, зато названия у них были не такие ироничные! Съели, да? Корабли Пивзавода Звездоловов! Попробуйте придумать что-нибудь такое же смысловое!

«Зачем их кораблю ирония в названии, если им нужна суть для внятной торговли?»

>Дай порадоваться такой маленькой победе!

Ни одна торговая империя не будет такой же смешной обывательскому уму!

Но что-то я отвлёкся.

Среди моряков я видел тех, кто не должен здесь находиться. Висперсы, старые враги Конгломерата. Что они сделали? Хм…

«Ну?»

>Ну…

Я забыл. Я не думал, что моя амнезия вычеркнет такой важный эпизод из моей головы.

«А ты что хотел? Четыре года застоя головы в мире. Да ты отстал от жизни, товарищ. Пора бы вклиниться в новый мир!»

>А я в новом мире не собираюсь зажигать. Я буду лишь смотрителем издалека.

«Как скучно.»

>Свободен быть палачом или жертвой, только бы не героем, крысой и стукачом[8]. Так что ничего не знаю.

«Это действительно скучно. Боюсь, когда ты найдешь свою ненаглядную, то она уйдёт от тебя, заскучав на очередном свидании.

В чём-то она права, но пускай закроет свой рот.

Висперсы вроде как враги Конгломерата. Что-то давно было… Но я вижу их эмблему — пламя снизу и четыре крыла, символизирующих две птицы в этом огне. Знать бы, что это значит…

Я перешёл проезжую часть от порта в сторону каких-то трехэтажных домов. Не знал, что в мире начали строить такие высокие панельные домики. У меня на родине всё ещё два этажа максимум. Мне было без разницы что это за дома, тем более они ещё были окружены высоким забором. Мой метр семьдесят два смотрит на эту высоту с неподдельной завистью.

На тротуаре находилось пару ларьков. В одном из них валялась сплошь беллетристика современных авторов, думающих, что они строят новый мир или переосмысливают его, а на самом деле они просто создавали один и тот же цикл развития героя, меняя имя и окружение. Герой не всегда должен быть самым сильным в мире, поймите это наконец. Тут же эта жёлтая газета «Экспресс 28/13» о жизни звёзд и их очень трудно жизненном пути, в котором их родители покупали им известность за счёт своих денег. И люди действительно это берут.

Но что было интереснее, так это телефонная будка. Ржавая как гвозди на кресте… а, впрочем, не буду сравнивать. Вероучения Старого Света нынче не в почёте. Работающий кассетный телефон и трубка, в которую говорил мужчина. Он что-то тараторил и очень торопился.

«Подслушай что он говорит.»

>Это некрасиво.

«Не глупи. Кто тебя осудит?»

Она права. И мне самому очень интересно.

Я подошёл поближе, встал у металлического пешеходного ограждения и слушал, пока мотокареты не ездили рядом.

—…дорогая, я тебя тоже очень люблю, но я работаю! Фух!

Он тяжело дышал. Я не видел его лица, но судя по мокрой рубашке, он действительно быстро бежал к этой будке чтобы созвониться с любимой.

—Да! Да, я помню что это уже второе пропущенное день рождения дочери. Подожди! Не перебивай! Я? Нет, я не кричу!... А что я могу сделать? Мне сказали работать, я работаю.

Он глубоко вздохнул, задержал воздух в лёгких и плавно выдохнул чтобы восстановить дыхание.

—Что? Могу не приезжать?! Нет, стой! Не смей! Мари, остановись! Мари! Мари! Чёрт! — и со всей силой ударил по телефону. Послышался стук монет друг о друга. Трубку он не повесил, выбросил из рук, и она качалась из стороны в сторону как маятник.

Закрыв ладонями лицо и присев на корточки как мог в меру своего костюма, он вздохнул, издавая скуляще-сопящие звуки. Его грудь вздымалась и тряслась, но один глубокий вдох, быстрый выдох, и он вышел из будки, вытирая рукавом пиджака слёзы. Он не смотрел на меня, стоящего у самой будки, а лишь прошёл чуть в сторону и посмотрел на море. Он глядел на отплывающие корабли Пивзавода Звездоловов, на котов, дерущихся за рыбку, на вечную и тихую гладь моря и понял, что он проиграл. Он стоял неслышно, а вокруг него шли люди, перешедшие дорогу в том же месте где и я, идущие в эти трёхэтажки или по ступеням к ЖД Вокзалу, и проезжали мотокареты, гудя друг на друга и ища людей, которых надо куда-нибудь подбросить. Он был как камень в течении воды.

И стоял он так долго. Руки его не дрожали, но тряслись мои ноги. Я присел, облокотившись спиной к ограждению, и смотрел на него. Он закрыл глаза и старался запомнить этот момент на уровне звука. Далее он взял чемодан из будки, поднял и повесил трубку и спешными шагами помчался к ступеням ЖД Вокзала.

Я понимал, что он хочет сделать, поэтому сжав кулаки так сильно, как мог, я вонзил ногти себе в ладони, чтобы собрать остаток сил и пойти за ним.

«Куда ты идёшь, дурень? Ты думаешь, что ты его остановишь?»

>Я думаю, что он не сделает этого, если вокруг него будут люди.

Я схватился за холодные металлические перила. Я не мог удерживать себя, ноги дрожали как бешеные, а руки не хотели меня слушать. Я присел на первую ступень и решил отдышаться. Этот мужчина поднялся к кассе и брал билет, ища кошелек. Ноги отказывали в том, чтобы я их ощущал. Одной рукой я взялся за грудь, а второй за первую руку. Кто-то научил меня этому, чтобы я мог не чувствовать себя одиноко в такие странные периоды. Спасибо тебе, неизвестный мне человек.

«Ты не сможешь.»

>Да мне по боку. Я хочу, чтобы он не делал этого на людях. Хотя бы при мне, а как максимум, при других пассажирах.

А на небе чайки. Я сидел и глазел на их полёт над вокзалом. Видел их грацию, а вспоминал строки одного поэта. Вроде он отсюда, а вроде с Меги. «У меня три патрона: первый в осеннее небо Грей Бинга; третий, в кармане, для Бога; второй, как выходит, для меня»[9]. Эта цитата сейчас играла невообразимой силой, учитывая, что сейчас эта самая прохладная осень шла маршем по этой почве. Что до поэта, так я его не помню. Лишь ассоциация его лика и свободных чаек. Он — призрак в моей голове, без имени, лица, но со своим творчеством и историей жизни. И теперь не имеющий ничего, кроме смерти. Но он связан с чайками в моей голове.

Наш деловой дядька уже взял билет и поспешил к перрону, ждать поезд. Я, дрожа, встал, от страха, что он это сделает. Дурное ощущение давило мне шею, я тяжело дышал. Мне было плохо. Нет. Мне лучше, чем когда-либо. Помню ли я себя?

«Возьми себя в руки, сопляк!»

Она права. Я иду по её приказу, как верный Богу Войны солдат. Я бреду по ступеням и крепну, с каждым сделанным шагом, в который вкладывал все свои силы.

—…двадцать ворто.

Я оглох на мгновение, но понял, что имел в виду кассир.

—Да. Хорошо.

Я достал эту монету, рука двоилась в глазах, монета троилась из-за размера. Кассир в обмен дал мне билет и пустил на перрон.

>Зачем я тут?

Всё шло туманом. Беспросветным косматым туманом. Было холодно. Я не видел его. Я дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох — чёрт его возьми! Сколько времени?!