Планета Леран

ЛЕГЕНДЫ О КОСМОСЕ

КНИГА 2

Планета Леран

Предисловие

В мире, где магия течёт по жилам планеты, а судьба сплетается из нитей прошлого и будущего, разворачивается история о любви, предательстве и искуплении. Файлы — девушка, несущая бремя вины за древнюю катастрофу, и Лир — провидец, способный видеть чужие страдания, — должны объединить силы, чтобы спасти свой мир от надвигающейся тьмы.

Когда древние руны на востоке вспыхивают зловещим светом, а сама планета начинает угасать, им предстоит не только сразиться с могущественным врагом, но и преодолеть собственные страхи и сомнения. В этом путешествии они узнают, что истинная сила кроется не в способности управлять магией, а в умении любить и прощать.

Эта история о том, как двое, наделённых разными дарами, находят путь к сердцам друг друга и к сердцу своей планеты. О том, как прошлое может стать ключом к будущему, а боль — источником силы. И о том, что даже в самые тёмные времена надежда продолжает гореть, освещая путь к свету.

В романе гармонично переплетаются элементы фэнтези, драмы и романтики, создавая захватывающую историю о борьбе за выживание, поиске истины и обретении настоящей любви. Читателей ждёт увлекательное путешествие по миру, где магия и технологии сосуществуют, где каждый выбор имеет цену, а каждое решение может изменить судьбу целого мира.

Глава 1. Тень над Лераном.

Лир

Я стоял у высокого окна башни Совета и смотрел, как город Истара будто съёживается под тяжестью этого медного неба. Оно не было таким в дни моего выпуска из Академии — тогда небо над Лераном сияло пронзительной лазурью, а воздух звенел от радости и гордости. В тот день мне аплодировали все наставники, даже суровый мастер Каэрон, который за пять лет обучения похвалил меня, наверное, трижды. Я окончил Академию с отличием, и в зале, полном магов, учёных и дипломатов, прозвучало то, что раньше казалось невозможным: «Лир из рода Тари — единственный ныне живущий провидец». Экзамены я сдавал здесь, в дополнительном корпусе академии на этой планете.

Слова повисли в воздухе, как раскалённые нити, и я чувствовал, как на меня смотрят не как на юношу, только что сдавшего последние экзамены, а как на знак, предзнаменование, угрозу или надежду — каждый видел во мне что-то своё.

Теперь, спустя всего несколько месяцев, эта слава казалась мне тяжёлым плащом, который сковывает движения. Провидец. Слово звучало гордо, но за ним таилось столько страхов, что иногда по ночам я просыпался в холодном поту, не в силах отличить, где кончается сон, а где начинается будущее.

За моей спиной тихо вздохнула Милана. Я узнал этот звук — она пыталась казаться спокойной, но в нём слышалась тревога, тонкая, как лезвие. Она всегда умела прятать страх за твёрдостью, но от меня ей не удавалось ничего скрыть. Может, это тоже часть моего проклятого дара — чувствовать чужие эмоции, как собственные.

— Ты опять стоишь здесь, когда все ждут внизу, — сказала она, стараясь говорить ровно.

Я чуть улыбнулся, не оборачиваясь:

— Отсюда видно дальше.

Это была наша старая шутка, ещё с детства, когда мы забирались на самую высокую террасу ее с Гордом дома и спорили, кто увидит первый парус на горизонте. Это она построила первый дом не в скалах, а нее земле на планете Милания и за этим домом – целый город. Только теперь мы на планете Леран, чтобы разобраться в чем дело и за окном горизонт был не морским, а огненным.

Милана подошла ближе, её пальцы коснулись стекла, словно она хотела оттолкнуть это небо, прогнать его, заставить стать снова голубым.

— Ты слышал, что говорят? Руны на востоке… Они вспыхнули.

Я сжал кулаки. Костяшки побелели. Мне не нужно было слышать слухи, чтобы знать правду. Я видел эти руны во сне — не как картинки, а как ощущения: холод камня, запах гари, шёпот на древнем языке, который я не учил, но понимал. А сегодня утром эти же руны проступили на стене моей комнаты — словно кто-то вывел их кровью и лунным светом.

— Я видел их, — признался я.

Милана резко повернулась ко мне. В её глазах мелькнул ужас, быстро спрятанный за гневом.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что боялся, что это сведёт меня с ума, — честно ответил я. — Или что ты начнёшь смотреть на меня так, как смотрят все остальные: будто я уже не Лир, а какой-то артефакт, пророчество в человеческом теле.

Она шагнула ко мне, схватила за руку, крепко, до боли.

— Ты мой брат. И ты Лир. И если эти руны что-то значат, мы разберёмся вместе.

Я посмотрел на неё и вдруг почувствовал, как страх отступает, уступая место чему-то другому — решимости.

Внизу ударил колокол. Один удар, второй, третий – предупреждение о наступлении времени отхода ко сну. В этом мире теперь было сложно ориентироваться во времени, поэтому колокола давали ориентир. Звук прокатился по улицам, как волна, и даже зелень Лерана, обычно такая живая и яркая, будто притихла, прислушиваясь.

Леран всегда был планетой буйной, пышной жизни. Здесь леса поднимались к небу, как зелёные башни, их кроны переплетались, образуя живой купол, сквозь который пробивались лучи солнца, окрашивая траву в изумрудные и золотые оттенки. Реки текли не просто водой, а словно несли в себе магию: в их отражении иногда можно было увидеть не своё лицо, а намёк на грядущее. Цветы здесь пахли не просто сладко, а так, будто в каждом аромате пряталась история.

Но сейчас даже эта зелень казалась настороженной. Листья не шелестели, а будто прислушивались. Трава не гнулась под ветром, а застывала, как перед бурей.

— Мы пойдём на восток, — твёрдо сказала Милана.

Я кивнул. Мой дар, моя сила, моё проклятие — всё это теперь должно служить не страху, а действию.

— Тогда нам лучше поторопиться, — ответил я, глядя на сестру и чувствуя, как внутри разгорается огонь, который не был ни сном, ни видением, а самой настоящей решимостью. — Время уже начало течь быстрее.

Мы вышли из башни, и дверь за нами закрылась с глухим стуком, похожим на начало новой главы. Впереди был путь, полный магии, опасностей и, возможно, ответов, которые я боялся услышать. Но я больше не собирался прятаться от своего дара. Я должен был научиться им управлять — ради себя, ради Миланы, ради Лерана, чья зелёная душа теперь дрожала от надвигающейся Тени.

Файлы.

Я шла по зелёным террасам ботанического сада Академии, и даже привычные запахи трав и цветов сегодня казались мне тревожными. Леран всегда пах жизнью — густо, сладко, с пряной ноткой магии, которая витала в воздухе, как пыльца. Но сейчас в этом запахе сквозило что‑то чужое, будто сама планета затаила дыхание. Листья, обычно шепчущие друг с другом на своём тихом языке, сегодня молчали. Даже пёстрые крылатки, что каждое утро кружились у фонтана, не мелькали в воздухе.

И тут я его увидела.

Незнакомец шёл быстро, почти не глядя по сторонам, и всё же в каждом его движении чувствовалась собранность, какая бывает у тех, кто пытается спрятать тревогу за спокойствием. Он держался прямо, будто на плечах у него лежал невидимый груз, слишком тяжёлый для обычного человека. Его плащ слегка развевался на ветру, обрисовывая сильные плечи и твёрдую линию спины — в этой небрежной грации было что‑то, от чего у меня на мгновение сбилось дыхание. На запястье блеснул тонкий серебряный браслет — такой носят выпускники Академии.

Он был мне незнаком, но что‑то в нём заставляло сердце биться чаще. Не из‑за красоты — хотя черты его лица были резкими, запоминающимися: высокие скулы, тёмные волосы, чуть растрёпанные ветром, упрямый изгиб губ, будто он постоянно сдерживал слишком много слов, — а из‑за этой самой тяжести, которую он нёс. Будто он знал то, чего не знал никто другой, и это знание жгло его изнутри, придавая его облику ту самую притягательную опасность, перед которой невозможно устоять.

Когда он на мгновение замер, будто прислушиваясь к чему‑то, я невольно задержала дыхание. Казалось, он вот‑вот повернётся и посмотрит прямо на меня. И он действительно повернул голову — но не на меня, а чуть в сторону, туда, где над восточными холмами висела странная, неестественная тишина.

— Руны… — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Но слово прозвучало, как раскат грома.

Руны на востоке вспыхнули. Об этом уже шептались в городе, и каждый шёпот был холоднее предыдущего. Но слышать это от него, видеть, как у него сжимаются кулаки, как на побелевших костяшках проступают тонкие голубые линии — будто сама магия пыталась вырваться наружу, — было совсем другим. В этом сжатом движении, в напряжённых мышцах, в том, как он будто боролся с собственной силой, была такая необузданная энергия, что у меня по коже пробежали мурашки.

А потом случилось нечто странное.

Лианы, обвивавшие колонну рядом с тем местом, где он остановился, вдруг потянулись вперёд — не к свету, не к теплу, а именно к нему, словно узнавая в нём что‑то своё. Тонкие усики дрогнули, будто хотели коснуться его рукава. Цветы на кустах серебристой мяты раскрылись шире, чем позволял час дня, и их аромат стал гуще, почти дурманящим. Я знала: растения не ведут себя так без причины. Они чувствовали в нём силу, которая резонировала с самой сутью Лерана.

И я тоже её чувствовала.

Сама не замечая, я сделала шаг ближе, потом ещё один, будто какая‑то невидимая нить тянула меня к нему. Пальцы сами собой разжались, и прохладные лепестки, которые я сжимала, мягко упали на дорожку. В груди разлилось странное тепло, которое пугало меня не меньше, чем надвигающаяся буря. Потому что я слишком хорошо знала, каково это — позволить себе хоть на миг довериться чему‑то сильному и опасному.

Моё прошлое было выстроено из таких ошибок. Когда‑то я поверила, что смогу укротить чужую магию, что сумею защитить тех, кого люблю, просто обняв их и пообещав, что всё будет хорошо. Я ошиблась. И теперь, когда сердце снова подсказывало: «Подойди, он не такой, как тот, другой», разум ледяным шёпотом напоминал: «Не смей».

Прежде чем я успела сделать ещё хоть шаг, незнакомец снова двинулся вперёд, быстрее, решительнее, и вскоре скрылся за поворотом дорожки, обсаженной высокими кустами серебристой мяты. Лианы тут же опали, будто очнувшись от наваждения, цветы снова сомкнули лепестки, и сад вернулся к своей настороженной тишине. Только моё дыхание никак не хотело выравниваться.

Я осталась стоять, пытаясь унять дрожь, и смотрела, как мир вокруг снова становится обычным — и оттого ещё более хрупким.

Где‑то внизу ударил колокол, предупреждая в последний раз, что наступила ночь. Звук прокатился по городу, и зелень вокруг вздрогнула, будто очнувшись от оцепенения. Листья снова зашелестели, но теперь в этом шелесте слышался не шёпот, а предупреждение.

Милана, (я узнала её по портрету в Совете), появилась на ступенях башни — стройная, решительная, с тем самым взглядом, который говорил: «Мы не будем ждать, пока беда придёт к нам».

— Мы идём на восток! — крикнула она, и её голос прозвучал твёрдо, как приказ и как обещание одновременно.

Незнакомец вышел к ней из тени арки. Он что‑то тихо сказал ей, и она кивнула, не тратя времени на лишние слова.

Они были готовы встретить надвигающуюся бурю.

А я стояла среди затихших цветов и понимала: этот день изменит всё.

Леран, планета буйной, пышной жизни, планета, где магия текла по жилам земли, как кровь, теперь казалась настороженной, готовой к удару. Её зелень больше не была просто красотой — она стала щитом, предупреждением, памятью. И я, слышавшая шёпот корней и знавшая каждый оттенок зелёного в этом саду, вдруг почувствовала: впереди не просто буря. Впереди — судьба, и Леран сам подталкивал нас к ней, шаг за шагом, лист за листом, корень за корнем.

Глава 2. Тайны прошлого.

Файлы.

Ночь накрыла Истару плотным покрывалом, и даже фонари, обычно заливавшие террасы мягким золотистым светом, теперь казались тусклыми, будто их пламя съедала эта странная, вязкая тишина. Я не могла уснуть. Леран не давал уснуть: земля под городом всё ещё была напряжена, как натянутая струна, и каждый её вздох отдавался у меня в груди.

Я спустилась в нижний ярус сада — туда, где росли старые лианы, помнившие ещё времена, когда Академия была лишь задумкой на пергаменте. Здесь, в полумраке, среди переплетённых стеблей и тяжёлого аромата ночной жимолости, мне всегда становилось легче. Или, по крайней мере, раньше становилось. Сегодня даже эти древние растения вздрагивали от каждого порыва ветра, будто ждали удара.

Опустившись на колени, я приложила ладонь к сырой земле. Корни ответили сразу — не словами, никогда не словами, а ощущениями: холод, горечь, страх… и ещё что‑то, от чего у меня заныло в висках. Это было похоже на эхо старой боли, той самой, которую я столько лет пыталась заглушить.

Тогда, в долине Эри, всё казалось таким простым. Я верила, что магия — это не сила, а забота. Что если ты любишь, то сможешь удержать любую бурю. Мой учитель, мастер Тарен, предупреждал: «Нельзя приручать чужую магию, Файлы. Она не щенок, который будет благодарно лизать руку. Она — огонь, и если ты попытаешься схватить её голыми руками, она сожжёт тебя дотла». Но я не слушала. Я была уверена, что моё сердце — достаточно надёжный щит.

А потом случился Обрыв.

Так потом назвали ту ночь, когда магия, неизвестно от куда взявшаяся, которую я пыталась «успокоить», сорвалась с поводка и ударила по долине. Земля треснула, словно скорлупа, и из разлома хлынуло нечто холодное, древнее, равнодушное ко всему живому. Я до сих пор помню, как кричали люди, как падали деревья, как сама земля будто отворачивалась от нас, не желая больше нас держать.

И помню лицо того, кого я пыталась спасти. Он смотрел на меня не с благодарностью, а с ужасом — будто впервые увидел во мне не девушку, которая обещала всё исправить, а источник катастрофы.

С тех пор я избегала больших потоков магии. Держалась ближе к земле, к корням, к тихому шёпоту трав — к тому, что не требует от меня быть сильнее, чем я есть. Я научилась слышать самое малое: как раскрывается почка, как тянется к свету молодой побег, как шепчутся между собой листья. И в этом шёпоте старалась не слышать отголосков той ночи.

Но сегодня Леран снова говорил об Обрыве.

Лианы у моих коленей вдруг потянулись вверх, обвивая запястье, словно пытаясь удержать. Их прикосновение было тёплым, почти человеческим, и в нём чувствовалась настойчивость: «Не прячься. Смотри».

Я закрыла глаза и позволила себе на мгновение вернуться туда, в долину, в тот миг, когда всё пошло не так. И вдруг среди воспоминаний вспыхнул новый образ — чёткий, яркий, чужой.

Незнакомец из сада.

Он стоял не в долине, а на краю разлома, и вокруг него вились те самые руны, что теперь вспыхнули на востоке. Его глаза были полны боли и понимания — такого, будто он видел не только катастрофу, но и каждую мысль, каждый страх, каждую ошибку, что привели к ней. Он протянул руку, и я хотела отпрянуть, но не смогла: что‑то в этом жесте было до боли знакомым, будто я уже видела его в своих кошмарах. Или в своих надеждах.

Образ рассыпался, как дым, и я резко открыла глаза. Лианы тут же опали, будто смущённые собственной дерзостью. В воздухе пахло озоном и мокрой землёй — предвестник грозы, которой не должно быть в это время года.

— Что ты мне показываешь? — прошептала я, обращаясь не к растениям, а к самому Лерану, к его живой, настороженной душе.

Ответа не было. Только тихий стон ветра, да далёкий, едва слышный звон — будто где‑то на востоке руны снова шевельнулись, пробуждая что‑то древнее и опасное.

Я поднялась, отряхивая землю с ладоней, и посмотрела в сторону восточных холмов. Там, за чертой города, небо было не просто тёмным — оно казалось продырявленным, будто сквозь него просвечивала иная реальность, холодная и чужая.

В этот момент я поняла: Леран не просто предупреждал меня. Он связывал прошлое и настоящее тонкой, почти невидимой нитью. И незнакомец был её узлом.

Не знаю, почему, но я вдруг почувствовала, что должна пойти туда, на восток. Не потому, что хотела снова стать героиней, не потому, что верила, будто смогу всё исправить. А потому, что если руны и Обрыв — части одной цепи, то мне нужно увидеть, как она замыкается. Даже если это снова разобьёт мне сердце.

Собравшись, я накинула плащ и тихо вышла за ворота сада. Город спал, но я знала: он притворяется. Как притворяется спящим зверь перед прыжком.

Где‑то впереди, среди теней и звёзд, Лир и Милана уже шли навстречу буре. И Леран, будто подталкивая меня, шептал листьями: «Иди. Ты нужна там. Даже если боишься».

Лир

Мы шли на восток, и с каждым шагом воздух становился плотнее, будто сам Леран пытался нас задержать. Милана шагала впереди, прямая и собранная, как клинок, готовый к удару. Я старался держаться ровно, не показывать, как внутри всё сжимается от напряжения — не столько от усталости, сколько от того, что мой дар будто сорвался с цепи.

С тех пор как руны вспыхнули, видения накатывали волнами — не как сны, не как картинки, а как ощущения: холод камня, запах гари, чужой страх, оседающий на языке горькой пылью. Я научился отделять свои чувства от этих наплывов, но сегодня граница между «мной» и «не мной» начала стираться.

Милана обернулась, прищурившись от резкого порыва ветра, который вдруг пронёсся по тропе, взметнув сухую листву.

— Ты опять застыл, — сказала она, и в её голосе слышалась не упрёкость, а тревога. — Что видишь?

Я хотел ответить «ничего», привычно спрятать всё за спокойным лицом, но не смог. Слова застряли в горле, потому что прямо посреди дороги передо мной вдруг встала не картина, а целая лавина чужих эмоций — такая мощная, что у меня потемнело в глазах.

Это не было моим воспоминанием.

Я увидел долину — зелёную, залитую предзакатным светом, такую красивую, что от этой красоты становилось больно. И в этой красоте уже пряталась гибель: тонкая дрожь земли, которую никто не замечал; листья, которые вдруг переставали шептать; воздух, становившийся тяжёлым, как перед грозой.

А в центре всего этого — девушка - Файлы.

Теперь я видел её не просто как силуэт в воспоминании, а во всех деталях, будто стоял рядом и не мог отвести взгляд. У неё были волосы цвета осенней листвы — тёплый, глубокий оттенок между медью и тёмным золотом; они падали свободными волнами, слегка растрепанные ветром, и одна прядь всё время падала ей на глаза, так что она то и дело нетерпеливо откидывала её назад привычным, почти нервным движением. Её кожа была светлой, но не фарфоровой, а словно тронутой солнцем и ветром — с едва заметными золотистыми веснушками на переносице и скулах. Глаза — цвета лесной тени, тёмно‑зелёные, почти чёрные в полумраке, но в них вспыхивали тёплые янтарные искры, когда в ней поднималась решимость.

В видении она стояла, раскинув руки, будто пыталась обнять саму катастрофу и удержать её силой своей веры. Её лицо было искажено не страхом, а отчаянной решимостью, в глазах плескалась такая боль, будто она заранее знала, что проиграет, но всё равно не могла опустить рук.

«Я смогу. Я всё исправлю. Я не дам никому пострадать».

Эти слова не прозвучали вслух — они ударили прямо в грудь, как собственный крик. И следом — удар.

Земля треснула. Из разлома хлынуло холодное, равнодушное ничто, пожирая траву, деревья, свет. Крики. Падающие стволы. И тот самый взгляд Файлы, когда она поняла: она не щит. Она — часть удара.

Видение оборвалось так же резко, как началось. Я пошатнулся, хватая ртом воздух, и едва не упал. Милана успела подхватить меня под локоть, её пальцы впились в ткань плаща. Я понял, что пропал. Это она. Она мое будущее. Или этого будущего просто нет.

— Лир! Что с тобой?

— Не моё… — прохрипел я, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. — Это не моё воспоминание. Оно ворвалось… как шторм. – Я все не мог осознать, но уже понимал, больше ничего не будет как прежде. Она мой свет, воздух, жизнь и без нее ничего нет.

Милана нахмурилась, оглядываясь по сторонам, будто искала источник угрозы.

— Чьё тогда?

Я закрыл глаза, пытаясь удержать обрывки, но они ускользали, как дым. Остался только вкус — горечь поражения и эта упрямая, почти безумная решимость. И ещё одно: чувство вины, тяжёлое, липкое, въевшееся в каждую клетку. Найти. Скоро найду. Я чувствовал своей силой.

— Не знаю, — прошептал я, и это признание обожгло сильнее любого видения. — Но оно было настоящим. И оно… живое. Будто тот, кто это пережил, сейчас где‑то рядом.

Ветер снова взвыл, и на этот раз в его вое мне почудился не просто шум, а чей‑то тихий всхлип, быстро подавленный. Я резко поднял голову, вглядываясь в сумерки, словно мог разглядеть в них ту самую девушку из видения.

И вдруг понял: это была та, из сада. Файлы.

Теперь я вспомнил её лицо — не просто как случайный образ, а как часть этого кошмара. В её глазах, когда она смотрела на меня, была не просто настороженность, а старая, глубоко спрятанная боль, которую она носила, как доспех. И в этом взгляде читалось ещё кое‑что: упрямство, которое не позволяло ей сдаться даже тогда, когда всё вокруг рушилось.

— Мы должны идти дальше, — твёрдо сказала Милана, хотя в её голосе дрожала тревога. — Если эти видения — предвестники, то каждый миг на счету.

Я кивнул, заставляя себя сделать шаг, потом ещё один. Но теперь я шёл не только навстречу рунам. Я шёл навстречу этому воспоминанию, к его источнику, к той, кто его хранила.

Потому что впервые мой дар не просто показывал мне будущее — он позволил мне почувствовать чужую боль так остро, будто это была моя собственная. И я не мог просто пройти мимо.

Тропа уводила нас всё глубже в тень восточных холмов, где небо становилось чёрным, как прогоревший уголь, а звёзды казались холодными осколками стекла. Где‑то впереди, среди этой тьмы, ждало нечто, что могло либо объяснить всё, либо окончательно меня сломать.

Но теперь у меня была ещё одна причина не останавливаться.

Файлы.

Если её прошлое — ключ к тому, что происходит с Лераном, если её вина и её сила — часть этой цепи, то я должен был её найти. Не как провидец, который видит судьбы. А как человек, который вдруг понял, что не может вынести мысли о том, что она снова окажется одна перед лицом катастрофы.

— Держись ближе, — тихо сказал я Милане, и она кивнула, не задавая лишних вопросов. Мы шли вперёд, а за нашими спинами Леран вздыхал, будто сожалея о том, что приходится раскрывать свои тайны через боль.

Глава 3. Встреча Лира и Файлы.

Тропа становилась всё уже, будто сама земля не хотела пускать нас дальше. Корни, обычно прятавшиеся под слоем прелой листвы, теперь выползали на поверхность, сплетаясь в тугие узлы, словно пытались схватить за ноги. Воздух пах не зеленью, а пеплом — странным, сухим, чужим запахом, которого не должно было быть на Леране.

Милана шла впереди, держа в руке светящийся кристалл — его мягкий свет едва пробивался сквозь сгустившуюся тьму. Я шёл следом, и с каждым шагом мой дар становился тяжелее, как будто я нёс на плечах не плащ, а кусок самой планеты, раскалённый и дрожащий от напряжения. Видения накатывали волнами, но теперь они не были бессвязными: в них всё чаще мелькала одна и та же картина — разлом, падающие деревья, и в центре этого хаоса — Файлы, с лицом, искажённым болью и решимостью.

— Чувствуешь? — тихо спросила Милана, не оборачиваясь.

Я кивнул, хотя она не могла меня видеть. Чувствовал. Не просто «что‑то», а нарастающий холод, который шёл не от ветра, а из‑под земли. Он пробирался сквозь подошвы сапог, поднимался по ногам, сжимал грудь. Это был не обычный холод, а отсутствие тепла — будто сама жизнь здесь была стёртой, выжженной.

Мы вышли на край небольшой поляны, и тут тропа оборвалась. Дальше начиналась мёртвая зона.

Она выглядела как шрам на теле Лерана. Трава здесь не просто увяла — она исчезла, будто её никогда и не было. Земля была серой, плотной, похожей на застывшую золу. Деревья по краю зоны стояли, как окаменевшие стражи: их ветви были сухими, безжизненными, а кора потрескалась, обнажая тёмную, почти чёрную сердцевину. Даже воздух здесь казался тяжелее, будто каждый вдох приходилось вырывать у пустоты.