Теория медиа. Отечественный дискурс

Перечень критических замечаний может быть продолжен, однако следует подчеркнуть: как бы медиаисследователи ни критиковали понятие «медиасистема», они все же соглашаются, что и само понятие, и связанная с ним школа изучения медиа превратились к настоящему моменту в одно из наиболее влиятельных направлений в медиаисследованиях.

Исторически направленный на страны Западной Европы и Северной Америки фокус внимания школы изучения медиасистем в последние десятилетия сместился – география исследований расширилась за счет переноса субъектов исследования в страны Азии, Африки, Латинской Америки (Curran, Park (eds.), 2000; Thussu (ed.) 2009). После крушения социалистической системы в Европе, приведшей к последующей трансформации моделей СМИ в странах Восточной Европы и бывшего СССР, начался новый этап изучения медиасистем (Dobek-Ostrowska, Glowacki, Jakubowicz, Sukosd (eds.), 2010; Voltmer, 2013). На примере СМИ стран этого региона не только подтвердилась установленная в теории медиа тесная связь политики и СМИ, политической системы и медиа (Engesser, Franzetti, 2011), но и была выявлена тесная (взаимо) зависимость медиасистемы и национального государства, СМИ и национальной (моно- или многонациональной в зависимости от государства) культуры конкретной страны в новых условиях социального перехода. Именно последняя форма взаимозависимости, по мнению Т. Рантанен, часто исключалась из сравнительного анализа, поэтому концепция медиасистемы, широко используемая, но интерпретируемая догматически или некритически, нуждается сегодня в актуализации, причем с учетом не только разработки новой теории и ее операционализации, но и на основе новой эмпирики и ее интерпретации (Rantanen, 2013: 272).

Исторические и культурные корни, противостоящие процессу глобализации и неолиберальному повороту в мировой экономике, с одной стороны, превратили национальные медиасистемы в интересные узлы общественных противоречий (Dawes, Flew, 2016). С другой стороны, медиасистемы предложили важную эмпирическую основу для сравнительных академических исследований, для выявления общего и особенного в публичных медиатизированных коммуникациях и, более того, в современном обществе.

Несмотря на значимость понятия «медиасистема», на его достаточно давнее присутствие в академическом дискурсе, среди исследователей сохраняется определенное неудовлетворение самим термином. Поэтому и возникают разные его «субституты» – медиасфера (media landscape), медиапространство (media space), медиасреда (mediascape). В концептуальной статье «Сохраняющееся значение национальных медисистем в контексте медиаглобализации» (Flew, Vaisbord, 2015) Т. Флю и С. Вайсборд предложили квалифицированную защиту того, почему концепция «медиасистема» остается уместным и полезным аналитическим инструментом в сравнительных исследованиях СМИ и медиаполитике, даже если признать справедливой критику школы функционалистов, а также такие обстоятельства, как важность глобализации, специфика конкретных институциональных форм медиа, стабильность медиапрактик. Исследователи пишут: «Медиасистема – это концептуальная конструкция, которая рассматривает комплекс структур и их динамику таким образом, что позволяет систематически изучать медиа, политику и стратегию» (Там же: 623).

Статья Т. Флю и С. Вайсборда, возвращая концепцию медиасистемы в актуальную исследовательскую дискуссию, ставит весьма своевременную задачу не столько четкого определения термина «медиасистема», сколько его современного понимания и использования с учетом реалий глобального медиарынка; становления онлайн-/ цифровых медиа, легко преодолевающих национальные границы; развития массовой культуры и развлечений, не связанных с национальными культурами; складывающихся теоретических представлений о СМИ, не связанных с национальными контекстами.

Очевидно, что в 2010 гг., на волне достаточно резкой критики работы Д. Халлина и П. Манчини «Сравнивая медиасистемы. Три модели медиа и политики», интерес к изучению медиасистем на уровне конкретных государств снова вырос. Как подчеркивают Т. Флю и С. Вайсборд (Flew, Waisbord, 2015), важность приобрело не только эмпирическое описание национальных медиасистем, но и теоретическое объяснение их универсальной природы, национальных корней и современных особенностей, формируемых под воздействием глобализации, цифровой трансформации медиа, универсализации журналистских практик при учете аргументов растущей критики этой концепции (Parker, van Alstyne, Choudary, Foster, 2016; McPhail, 2014).

Несмотря на критическое отношение к работе Д. Халлина и П. Манчини, Т. Флю и С. Вайсборд, по сути, выступили в защиту понятия «медиасистема», хотя многие исследователи не соглашались, с одной стороны, с признанием важности, даже главенства национального государства как все еще значимого фактора медиасистем и, с другой – с пониманием медиасистемы как объединения разнородных компонентов: законодательства, политики, экономики, культуры и институтов. По мнению Т. Флю и С. Вайсборда, «специфические институты и практики национальных медиа, а не сама общая категория медиасистем, лучше объясняет общее и особенное в СМИ разных стран» (Flew, Waisbord, 2015: 623). Они же определили понятие «медиасистема» как концептуальную конструкцию, которая «позволяет объединить структуры и процессы для того, чтобы систематически изучать медиа, политику и медиаполитику. Это предполагает, что медиасистема находится в центре важных структур и процессов, тесно связанных с национальным государством, и это совершенно не отрицает важности процесса глобализации» (Там же).

Школа изучения медиасистем в российских медиаисследованиях также имеет прочные традиции. Отечественный подход к медиасистемам исторически предполагал системное изучение их структурных компонентов, внутренних взаимосвязей, общих для них процессов развития и национально детерминированных особенностей функционирования. В СССР, а впоследствии и в России, сложилась обширная школа изучения зарубежных медиасистем, основанная на страноведческом подходе (Беглов, 1972; Вартанова, 1997; Вороненкова, 2011; Ткачева, 2009; Урина, 1996; Шарончикова,1988), а также школа изучения отечественной системы СМИ (Засурский, 1999; Система средств массовой информации России, 2003; Вартанова, 2014; Медиасистема России, 2015).

Наиболее подробно подход к СМИ (массмедиа) как к системе в отечественной науке разрабатывает М. Шкондин, который рассматривает ее как достаточно сложную экономическую, социальную и профессиональную систему, обладающую целостным характером, совокупностью организованных компонентов, представляющих собой самостоятельные подсистемы, и способностью к организации и самоорганизации (Шкондин, 2011: 166–167).

Более современные подходы отечественных исследований рассматривают медиасистему шире, с учетом вненациональных факторов – как определенный вид открытой социальной системы (Зорин, 2014), как интегральную информационно-коммуникационную медиасистему (Дугин, 2017), как медиапространство (Дзялошинский, 2015), как складывающуюся в процессе цифровой трансформации экосистему «ИТ – телекоммуникации – медиа» (Индустрия российских медиа, 2017: 15).

Тем не менее, даже с учетом обновления подходов российских исследователей к концепции медиасистемы, отечественные авторы подчеркивают необходимость принимать во внимание роль и воздействие общества на нее, значение национального контекста и исторических традиций, социокультурные особенности нации как ключевые факторы, оказывающие влияние на средства массовой информации и журналистику (Вартанова, 2014).

Сегодня подходы медиаисследователей к пониманию трансформаций журналистики, СМИ, медиа как процессов глобальных и универсальных, происходящих сегодня в медиасистемах всех стран, вне зависимости от их национальных условий, представлены в академической литературе во всем многообразии. Часть критических замечаний в адрес концепции медиасистемы основывается на складывающихся на наших глазах реалиях цифрового общества, которое стирает прежние водоразделы не только между сегментами медиаиндустрии и форматами медиаконтента, но и между информационными и медиаструктурами разных стран (Esser, Hanitzsch, 2012). Особую роль здесь играет не только интернационализация медиабизнеса и потоков цифровых новостей (McPhail, 2014), но и возникновение новых технологических платформ, для которых не существует никаких границ – ни территориальных, ни временных, ни даже языковых (поскольку они распространяют огромный объем визуального контента) (Parker, van Alstyne, Choudary, Foster, 2016).

Из этого вытекает и другое направление критических замечаний, оно связано с широко распространенным представлением о том, что современные медиасистемы шире, чем границы государств, и зачастую оказываются влиятельнее для аудитории, чем власть национального государства (Couldry, Hepp, 2017). Очевидно и третье обстоятельство: развитие экономики, политики и массовой культуры, происходящее под влиянием глобальных информационно-коммуникационных сетей, приводит к «масштабной экономической и институциональной реструктуризации и трансформации, которая может быть охарактеризована как ускоренная транснационализация и глобализация» (Ang, 1990: 250). Такой подход заставляет усомниться в возможности национальных медиакомпаний и журналистики существенно влиять на национальную аудиторию.

Многие ученые видят явные противоречия между цифровой трансформацией медиа как активно развивающимся глобальным процессом и национальной медиасистемой как статичным социальным институтом, состоящим из жестко связанных между собой составных частей (Hallin, Mancini, 2012).

Среди показателей и тенденций, которые наиболее четко проявляются в связи с этим, исследователи называют в том числе:

• рост проникновения широкополосного и мобильного Интернета на глобальном уровне, сокращение цифрового неравенства на глобальном, региональном и национальном уровне, что приводит к активному расширению доступа множества людей к цифровым интерактивным информационно-коммуникационным сетям (Athique, 2013; Lindgren, 2017);

• развитие Интернета в качестве основной среды производства и распространения медиаконтента и информационных сервисов, а также в качестве инструмента и платформы расширения, даже замещения традиционной публичной сферы, превращение цифрового виртуального пространства в новую среду жизни современного человека (Gripsrud, Weibull (eds.), 2010; Deuze, 2012);

• глобализация информационного – новостного и развлекательного – пространства, легко доступного практически из любой точки земного шара, поддерживаемого большим объемом медиаконтента, который производится глобальными медиакорпорациями и формирует сходные потребительские и масскультурные ценности в разных странах мира (Lee, Jin, 2018; Thussu, 2019);

• стирание границ между старыми и новыми медиа, их типами и видами, приводящее к снижению тиражей бумажной прессы и ее переходу в онлайн, доминированию экранной/визуальной медиакоммуникации, конвергенции форм репрезентации медиатекстов, росту нелинейного медиапотребления (Watson, 2016);

• появление новых технологических и программных платформ – Google, Facebook, YouTube – в качестве конкурентов за свободное время аудитории и за рекламные доходы, которые традиционно являлись основными ресурсами медиаиндустрии (Vaidhyanathan, 2012; Parker, van Alstyne, Choudary, Foster, 2016);

• изменение структуры рынка производства и профессий медиасреды, снижение запроса на традиционные, связанные с лингвистическими знаниями и культурным опытом компетенции сотрудников редакций и рост спроса на сотрудников, обладающих новым уровнем цифровых и управленческих компетенций (Deuze, 2007; Вырковский, 2016).

Однако, как показывает реальная практика функционирования системы средств массовой информации, которая, по сути, описывается многими исследователями как медиасистема, перечисленные тенденции определяют только часть динамики их развития. Несмотря на глобальные и, казалось бы, схожие проявления цифровой трансформации в медиа разных стран, журналистика и СМИ по-прежнему остаются национальными институтами и явлениями, сохраняют тесную связь с политической и экономической системой своих стран, напрямую зависят от особенностей государственного устройства и культурного контекста, в котором они присутствуют. Подтверждений этому много – как на уровне эмпирической реальности, так и в теоретических концепциях.

Как уже отмечалось выше, медиа, по мнению Л. Земляновой, – это «средства связи и передачи информации различных типов – от самых древних <…> до наисовременнейших, образующих глобальные информационные супермагистрали» (Землянова, 2004: 197). Но в сегодняшней реальности они стали комплексным многоуровневым социальным феноменом, который в зависимости от теоретической парадигмы может рассматриваться и как социальный институт с определенной информационно-коммуникационной миссией, и как специфическая область бизнеса, и как технологические и смысловые расширения человеческого бытия (Медиасистемы стран БРИКС, 2018). Понятие «медиа» утрачивает исключительно технологическое значение, приобретая более широкий смысл. Исследователи, подчеркивая такую динамику медиа, порождаемую тем не менее технологическими процессами, прежде всего цифровизацией производства и распространения текстов, обращают внимание на их возрастающую роль в создании и предоставлении обществу, отдельным людям журналистских текстов, содержания, информации, знаний, смыслов, культурных кодов (Жилавская, 2011; Кириллова, 2006).

Однако в социальной реальности – политической, экономической, культурной – медиа имеют конкретную материальную форму и институциональные проявления. Они представляют собой:

• и продукты производства (газеты, журналы, теле- и радиопрограммы),

• и устройства доступа (телевизоры, радиоприемники, ноутбуки, смартфоны),

• и каналы распространения (телевидение и радиовещание, широкополосный кабель, сети мобильной связи),

• и различные производящие предприятия или структурные единицы (медиакомпании, редакции, даже отдельные авторы – журналисты, блогеры, фотографы).

Это множество производителей и распространителей связано с рынком сбыта, адресуется своим потребителям – своей аудитории, живущей на вполне определенных территориях. Более того, аудитория медиа (аудитория массмедиа, СМИ – в данном случае различия между терминами касаются только размеров, но не принципов выделения) может быть рассмотрена и по другим основаниям. А именно, по отношению к своему государству (граждане, избиратели), по отношению к рынку товаров и услуг (потребители), по имущественному, профессиональному, национальному, гендерному, религиозному и многим другим статусам. Очевидно, что многие из них определяются принадлежностью людей к своей стране, в которой они живут, своему государству, гражданами которого они являются, своей нации, частью которой они себя считают. Правда, и само понятие «нация» как единство и как единица анализа все чаще подвергается критике авторами, изучавшими культурные аспекты процесса глобализации. Вслед за А. Аппадураи, они подчеркивают, что над границами национальных государств возникают новые пространства, в том числе и медийные, «потоки и сети, не привязанные к географическим локациям и закрытым сообществам» (Livingstone, 2003: 480).

Именно эмпирическая база большинства медиаисследований, опирающаяся на национальную статистику, которую собирают государственные учреждения, по мнению С. Ливингстоун, прежде всего становится основой сравнительного изучения медиа в разных странах мира. Уровень национального государства позволяет также судить о таких социальных феноменах, как объем валового национального продукта, система образования или национальные телерадиовещатели. Словом, национальное государство «продолжает оставаться удобным понятием для понимания истории, культуры и политического окружения» (Там же).

Таким образом, актуальные подходы к медиасистеме учитывают особенности ее концептуального построения, которые позволяют объединить структуру и процессы для систематического изучения медиа, политики и регулирования в этой области (Flew, Waisbord, 2015). Это выдвигает необходимость пересмотра концепции медиасистемы и переключения внимания исследователей на социологический, экономический, политический и даже философский угол зрения, что может поставить медиасистему как явление, тесно связанное с национальным государством и одновременно интегрированное в процессы глобализации, в центр взаимодействия и взаимосвязи структур и процессов. Исходя из дискуссий, которые идут в академической среде, можно заключить, что современные медиасистемы, становясь все более сложным социальным и индустриальным феноменом, все больше интегрируя последствия глобальной цифровой трансформации, по-прежнему остаются важным национальным институтом, сохраняя и даже, возможно, укрепляя связи с нацией, национальным государством, страной.