Аттракцион «Открытые двери». Сборник рассказов

– Кем планируешь стать в будущем? – Маришка подставляла солнцу своё миловидное веснушчатое лицо. Пушистые волосы блестели в его лучах, искрились, будто подсвеченные волшебной пыльцой. – Я вот уверена в том, что у меня получится стать моделью. Я с пяти лет хожу на танцы и в модельную школу. А вот в учёбе я не особенно хороша… Да и кому она нужна, когда и без всяких синусов-косинусов да деепричастных оборотов есть чем заняться.

– Я хочу стать художником, – я нахмурилась и уставилась себе под ноги.

Мы с Маришкой шли в парк после уроков. Кем стать в будущем – вопрос, волнующий всех девятиклассников, особенно, если не собираешься продолжать обучение до одиннадцатого класса. Мы обсуждали это чуть ли не каждый день. Учителя с начала года поторапливали, просили скорее определиться, чтоб они могли составить список тех, кто продолжит учиться в их классе, а кто уйдёт. Словно так просто это решить!

– Художником? Закрыться мольбертом, измазаться краской, чтоб до старости малевать свои натюрморты? Ты и так никуда не ходишь, сидишь дома и целыми днями рисуешь, рисуешь… Тебя в нашей школе по имени знают только учителя. И я, – она презрительно скривилась. – Будешь злая одинокая пенсионерка, верещащая на школьников под окном. Вон, как тетя Ира из соседнего подъезда.

Я с сомнением покачала головой, отозвалась неуверенно:

– Если получится пробиться, то стану знаменита. Например, если я стану иллюстратором. Прикинь, открываешь книгу, а там «Художник-иллюстратор Гром Т.В.» Круть? – я мечтательно прикрыла глаза.

Моя любовь к рисованию началась именно с книг. Я, по-моему, еще ходить могла только в ходунках, а уже заглядывалась на книги. Особенно, если они с картинками были. Мне кажется, мечта стать иллюстратором, тогда и родилась. Я и сейчас частенько забредаю в отдел детской литературы в книжном магазине.

Маришка помолчала.

– Слава – это, конечно, хорошо. Бонус приятный, ничего не скажу. Тань, если честно, ты и не так хорошо рисуешь. Для какого-нибудь школьного конкурса – это одно. А стать знаменитым иллюстратором – это что-то совсем другое.

И вот это полоснуло меня по живому, потому что Маришка мои собственные страхи озвучила. И вообще мнение подруги значило для меня очень много. Мы дружили с первого класса, за одной партой сидели. Я рисовала, Маришка фантазировала: о принцах, сказочных нарядах, прекрасных замках. Она просила меня всё это нарисовать, а сама смотрела, мечтала о красивой и яркой жизни.

В третьем классе подруга стала ходить в модельную школу, где её ждали те самые платья и красивые мальчики, внимание, софиты, косметика. У меня никогда такого не было: мама преподавала физику в университете и интересовалась больше моими оценками, чем нарядами. Папа мой ушёл из семьи давно, так что я совсем его не помнила. Я часто оставалась у Маришки дома, её мама никогда против не была, называла нас «девичьи царством».

Если Маришка говорит, что я рисую так себе, может, так оно есть?

Мы подошли к парку аттракционов. Всё тут было как обычно: детские паровозики, летающая тарелка «НЛО», колесо обозрения. Мы выбирали, на какой аттракцион пойти в первую очередь: Маришка хотела сходить на головокружительную «Орбиту», а мне она надоела. Мы катались на этом аттракционе каждый раз, как приходили в парк.

– Может, давай разделимся? Ты иди на «Орбиту», а я, например, на колесо обозрения. Встретимся тут же.

Подруга согласилась и мы разошлись. Я и правда собиралась сходить на «Колесо», но тут моё внимание привлёк новый аттракцион.

Это был небольшой синий фургон: яркие рисунки клоунов, сказочные пейзажи, единороги и воздушные шары. Ванильная ваниль, от которой сводило скулы. Аттракцион назывался «Открытые двери» – фургон, в самом деле, оказался оборудован несколькими входами.

Пожилой мужчина в костюме сказочника с рассеянной улыбкой и глуповатым видом, заправлял аттракционом. Но делал это скучно, без огонька. Ни рекламы, ни указателя. Стоит ли удивляться, что я оказалась единственной, кто им заинтересовался?

Я подошла, чтоб спросить, что нужно делать на аттракционе и как он действует. Да и просто поболтать, развлечь старичка-волшебника.

– Здравствуйте. Не помню вашего аттракциона. Новый? Дорого стоит?

– Слишком дёшево, если учесть, сколько он может значить в жизни человека, – старичок повернулся ко мне, глаза у него оказались разных цветов, один янтарно-карий, а другой – зелёный. – Всего 150 рублей, юная госпожа. За такую цену вы можете узнать, что вас ждёт в будущем, зайди вы в ту или иную дверь. Каждая дверь – возможность. Каждая попытка – удача.

– А делать-то что нужно?

– Просто открой любую дверь…

Я смотрела на первую из трёх дверей. На ней было вырезано: «ПОДЧИНЕНИЕ». Я нахмурилась. Не хотелось бы, чтобы там на меня орали или заставляли делать что-то неприятное. Мысли путались, я стала думать о своих рисунках, о том, что говорила Маришка, дернула за ручку и шагнула внутрь. «…ты ни так уж и хорошо рисуешь». Дверь захлопнулась за моей спиной.

Светлая комната с белыми стенами, как в больнице. Судя по запаху, в больнице я и находилась. Где-то рядом кричал младенец, его успокаивала мать, по коридору прошли подростки, обсуждали медосмотр.

– Следующий! – усталый и грубоватый голос справа заставил вздрогнуть: я не сразу заметила женщину в халате за столом.

Светловолосая, немного смуглая, сероглазая, она показалась мне смутно знакомой. Взгляд задумчивый, отстранённый. На бейджике написано: Татьяна Викторовна Гром, психиатр.

У меня сердце екнуло, бухнулось в пятки: это я? Куда привела меня дверь дешевого уличного аттракциона?

Более того, меня, кажется, даже не видели. Я-взрослая, покопалась в бумагах, нашла список. Прикрикнула за дверь:

– Роговицкая! – позвала.

В кабинет зашла девочка. Худущая, плоская и бледная, на вид ей было лет тринадцать или четырнадцать, одета во всё чёрное, а выражение лица мрачное. Девочка села на стул. Какое-то время женщина ещё заполняла бумаги, расписывалась.

– Неконтролируемое мочеиспускание есть? – спросила, даже не глядя на пациентку.

– Нет… – Роговицкая уставилась в пол, отозвалась равнодушно.

– Спишь нормально, кошмары не мучают? – говорила я-взрослая скороговоркой, подписала последний лист и, наконец, посмотрела на школьницу.

– Ночью заснуть не могу иногда, – та мрачно отозвалась.

– Попытки суицида были? – я-взрослая говорила равнодушно.

Видимо, Роговицкая тоже уловила раздражение в ее голосе, потому что на лице отразилось разочарование. А затем она коротко ответила:

– Нет, – я видела – по дрогнувшим ресницам, помутневшему голосу, упрямой линии губ – девочка врет.

Но я-взрослая только нетерпеливо посмотрела на пациентку:

– Руки покажи.

Та протянула вперед руки, замерла. Я-взрослая небрежно, даже брезгливо покосилась на красные отметины на запястьях подростка.

– Царапины откуда?

– Дома кот есть. Непослушный, – Роговицкая смотрела с вызовом.

– Ты уж усмиряй своего кота как-то, – проворчала я-взрослая, подписывая справку.

В этот момент я перестала быть простым наблюдателем, я будто пробралась под кожу к себе-взрослой, подслушала мысли. Я ненавидела эту девочку, эту справки, эту работу.

Работу, навязанную матерью.

«У них всегда есть работа, они востребованы» – говорила она.

«Это уважаемая профессия», – повторяла раз за разом.

Может, и так. Но я всегда знала, что это не мое – помогать, выслушивать, служить. Я одиночка. Я даже с Маришкой не всегда чувствую себя комфортно. В одиночестве мне спокойнее. Врач, тем более психиатром, таким быть не может. – в его руках жизни людей, а равнодушие их убьет.

Я вышла из кабинета и прошла через следующую дверь: «НЕУВЕРЕННОСТЬ».

Снова провзрослевшая я. На этот раз я сидела перед холстом. Что с ней не так, с этой картиной? Краски были подобраны верно, свет и тень расположены как надо. Мой учитель изобразительного искусства сказал бы, что в работе не хватает дерзости, всё слишком правильно. Ожидаемо.

Рядом со мной сидела молодая, ослепительно красивая блондинка. Маришка – без труда узнала я подругу, которая с возрастом стала еще ярче и уверенней в себе. Скривив идеально накрашенные губы, он ткнула пальцем в полотно.

– Ты знаешь… Вот тут зелёный было бы хорошо заменить на голубой, – посоветовала.

– Думаешь? – уточнила я-взрослая, уже набирая кистью голубую краску.

– Ну конечно! Это я тебе говорю, как сторонний наблюдатель. В конечном итоге именно такие, как я, будут покупать эту картину, так что прислушайся, – Маришка со знанием дела скрестила руки на груди.

– А если опять не продастся? – кисть замерла в миллиметре от полотна.

Маришка капризно отмахнулась:

– Ну, оставишь себе. Или я могу забрать. Такую красоту не грех и в рамке на стену повесить! Ты только продай мне тогда чуть подешевле: кризис, сама понимаешь…

– Да, без проблем.

Я-взрослая смотрела на подругу с обожанием, а рука послушно наносила на нарисованную линию горизонта голубую краску, окончательно превращая полотно в ученическую поделку средней руки.

Неужели я и сейчас такая же и так же завишу от Маришкиного мнения? Да… А ведь в самом деле, стоило ей заикнуться, что художник – это не моё, как я сразу же поверила и смирилась.

Я постоянно повторяла за Маришкой во всём, будь то одежда или стиль жизни. Я старалась делать, как она, любить то, что любит подруга. Ведь это же Маришка: красивая, уверенная в себе, успешная. Кому не хочется быть такой, как она?

Однажды мы поссорились с мамой из-за нее.

– Не водилась бы ты с ней, дочь, – сказал в тот вечер мама, наблюдая, как я рву подготовленные для конкурса работы. – Завидует она тебе. Из завистников хорошие друзья не выходят.

– Чему завидовать-то? – я ревела в голос, толстый ватман отказывался разрываться, краски прилипали к влажным рукам, размазывались, оставляли на полотне грязные мутные отпечатки. – Твоя дочь – серая мышь.

Мама покачала головой, перехватила руку дочери, помешав разорвать работу.

– Ты талантлива, твои картины дышат. А у неё вместо мозгов и умений – пухлые губы, красивое лицо и тряпки на уме.

Тогда я оттолкнула ее руку, отбросила в сторону неподатливый лист бумаги: с него, выплескиваясь, смотрело стальное предштормовое небо. Грузные тучи застилали линию горизонта, сглатывая непокорные воды. Чайки метались страстно, рассекая белоснежными крыльями хмурые брызги.

– Талантлива! Рисунки как рисунки, – я отвернулась.

– Правильно, потому что ты всё для галочки делаешь: рисуешь, читаешь, учишься… и ждешь одобрения. Этот рисунок, – мама кивнула на морской пейзаж, – он живой. Он пахнет морем, водорослями, он кричит чайками. Неужели ты не слышишь это? Не видишь? Это та картина, которую ты рисовала душой.

Я шагнула за следующую дверь, последнюю: «ЛЕНЬ». Я уже почти знала, что увижу там.

Снова я-взрослая, снова рисовала, на этот раз – вид из окна. Серые дома, на стекле дождь, хмурые люди на улице. Все дышало тоской и безысходностью. Если бы не тонкий ванильно-розовый луч, пробивающийся сквозь тучи. Его видел только один пешеход. Промокший, без зонта и в утлой обуви, он, запрокинув голову, он улыбался этому лучу.

Раздался звонок в дверь. В квартиру заглянула суетливая женщина в мокром плаще. С волос у неё текло. Капли опускались на бетонный пол, оставляя темные разводы

– Тань, там в парке выставку организовывают! Поучаствуешь?

– Выставка? Ой, даже не знаю… На работе завал. Я подумаю, – отмахнулась я-взрослая.

– Ну, думай-думай! – соседка захлопнула дверь, подмигнув. Я-взрослая постояла и снова принялась за работу над рисунком, уже подписав ему приговор – его опять никто не увидит, как и малиново-красный закат над городом и целующуюся пару на набережной: все картину пылились за шкафом.

Помню, как-то в третьем классе учительница предложила поучаствовать в школьной выставке. Я отказалась. В тот день я пошла по магазинам с Маришкой и её мамой. Купила несколько обновок. Работу победителя той выставки отобрали для участия в общегородском конкурсе. Это могла быть моя работа.

Могла.

А когда надо было разучить несколько движений для танца на новогодний бал? Я сослалась на то, что совсем не умею двигаться, но на самом деле просто поленилась ходить на репетиции каждый день после уроков. В итоге я была одной из немногих, кто в танце не участвовал. Я стояла у стены и наблюдала за Маришкой, снова оказавшейся в центре внимания.

Погруженная в свои мысли, я и не заметила, как вновь оказалась в парке. А аттракцион «Открытые двери» исчез! Не было и старичка, заправлявшего фургончиком, ни синего фургона, ни размалеванных клоунов.

Я вернулась домой, обняла маму.

– Прости, мама… Я не стану врачом, как ты хочешь. Но я изменюсь, обещаю. Я добьюсь того, чтобы моя мечта стала реальностью

Мама спрятала улыбку в уголке глаз, достала с антресоли тот морской пейзаж, по которому метались испуганный надвигающимся штормом чайки. Край ватмана оказался измят и чуть надорван. Она протянула его мне.

– Думаю, если сделать паспарту, то разрыва не будет видно. Я сфотографировала твою работу и отправила на конкурс. Сегодня как раз пришел ответ – ты прошла в очный тур.

В стране Малого Мира

– На тебе, на!

Ботинком по раздражающе маленькому тельцу. Ещё секунду назад муравьишка спешил, торопился по своим делам, а сейчас затих, дёрнув пару раз тонкими лапками.

– Вот так-то, – второклассник Олег Симбирцев с видом победителя скрестил руки на груди. – И ничего на меня не обрушилось, Лен. Молния в голову не ударила.

Ленкой звали одноклассницу Олега. И не просто одноклассницу, а одну из самых симпатичных девчонок в параллели, отличницу и умницу. С ней Олегу было по пути домой. Они были на полянке. А прямо в её середине, будто из земли лежал большой камень, рядом с которым Ленка и увидела муравья. И сейчас она со страхом смотрела на распростёртого на асфальте муравья.

– И нечего было бояться.

– Но зачем же было давить? Его можно было просто перенести куда-то. Вон, на бордюр, он высокий. Помнишь, нам в школе говорили, что у каждого существа на планете, даже самого маленького, есть определённая функция. Чем-то он помогает.

– Ну знаешь, Лен, ты не благодарная, а ещё отличница. Я тебя только что спас, а ты мне про школу и жизненные функции какого-то муравья! Ленка, ты посмотри, какие они мелкие и как легко их убить. Вот человек умеет выкручиваться, бороться за жизнь. А эти… – он вздохнул. – Мне вот вообще кажется, что если природа не наделила насекомых способностью защищаться, то природе они не нужны.

После такого разговора с одноклассницей Олег долго ещё был возмущён. Ему казалось, что Ленка-Рапунцель, как ее звали иногда, вообще больше уважает каких-то таракашек, чем людей.

Думая так, Олег подошёл к дому. Идти туда не хотелось, так как там, кроме уроков и старшей сестры Лерки никто не ждёт. Родители на работе, брат Тимоха – в садике, а сестра, учащаяся в первую смену, наверное, уже и уроки сделала. И теперь ей, наверное, делать нечего и она начнёт гонять его, Олега: «Олеж, тут полы немытые» или «Ой, братик, сгоняй-ка в магазин, ты же в субботу не учишься и уроки тебе делать не надо».

Олег решил посидеть на тренажёрах во дворе.

Вдруг в траве послышался писк. Протяжный такой. Необычный. Олег заинтересовался и присел. И охнул от того, что увидел. В траве лежал кто-то, на первый взгляд похожий на обычную раздавленную бабочку. Но с человеческим лицом! А если присмотреться, то и тело у неё человеческое! Кожа только зелёная какая-то. Олег в шоке на это смотрел, а бабочка заговорила:

– Человек, ах, человек! Помоги мне. Малыш на площадке попал мячом мне по крылу, оно и сломалось… Подсади меня до клумбы, человек. А там уж мне помогут.

Олег перевёл взгляд с бабочки на небольшую клумбу, которую сделали у них во дворе на общие деньги жильцов дома.

– Да ну тебя, крылатая! Сама как-то доползёшь, не обломишься.

Олег смеялся, смотря на бабочку, и не замечал, что и сам становится меньше. А когда осмотрелся, понял, что находится в дремучем лесу. Да ещё таком большом! Олег ничего не понял, испугался и расплакался. От причитаний и слёз мальчика отвлекло то, что кто-то подёргал его за рукав школьной рубашки. Он поднял голову и посмотрел. Перед ним стояла симпатичная девчушка, чем-то похожая на Лену-одноклассницу, которую он сегодня спасал от муравья. Одета девочка была в рабочее. Штаны из прочной ткани, рубашка и куртка. Всё не маркого пыльно-серого цвета.

– Привет, я Формика Муравей. А ты чего же тут слякоть развёл? Вроде же не маленький.

У девочки был высокий, но приятный голос. И говорила она будто с небольшим акцентом. И смотрела на Олега с интересом.

– Я Олег Симбирцев…

– Не слышала про таких… Ой, бедняга, ты, видимо не местный! Фамилия странная, семья неизвестная. У нас таких нет. Я вот Муравей. Подруга моя, Зарина – Бабочка. Дядя Карлус – Жук. И ещё много кто есть, но никаких Симбирцевых точно нет.

Олег молча слушал её, борясь с желанием предложить Формике обратиться к врачу. Есть такие специальные дяди и тёти в смешных костюмах с утятами – детские психологи.

– Я домой хочу, к родителям. И к сестре. И фамилия у меня хорошая!

В ответ на него посмотрели сочувственно:

– Послушай, а пошли ко мне домой. У меня очень большая семья! И много умных взрослых. Уж они что-то придумают.

Олег пожал плечами и пошёл за девочкой. Формика ходила очень быстро, потому мальчику пришлось чуть ли не бежать за ней. Олега это удивляло:

– Ты вроде такая маленькая, а ходишь, как мой папа!

– Ну, чтобы выполнить весь рабочий план на день, нельзя плестись, как ты, – на губах девочки появилась озорная улыбка.

– Эй!

Формика засмеялась и побежала. А Олегу пришлось бежать за ней. Он громко возмущался, но уже считал свою новую знакомую крутой. Ни одна девчонка в его классе так не бегала!

Через пару минут они замедлили шаг.

– Мы заходим в жилой квартал, а тут лучше не носиться – снесём кого-нибудь, спасибо нам не скажут, – пояснила Формика.

А Олег её уже и не слушал… Ему предстала удивительная картина. Они оказались в небольшом, но кипящем жизнью городке. Жители были необычные: кое-кто имел крылья, причём самых разных форм, на некоторых одежда была совсем как на Формике, кто-то был абсолютно зелёный и высоко попрыгивал. И каждый что-то делал! Олег не увидел никого без дела, никто даже в смартфоне не зависал. А ведь в его городе это было самое обычное занятие.

Формика быстро провела мальчика мимо всего этого.

– Ты так рот раскрыл, на тебя таращатся все! А мы, между прочим, торопимся. Я из дома ушла давно, а вернуться должна к обеду. Там и брат мой должен подоспеть. Он ходил к Гиблому Камню! – это Формика сказала с гордостью. – Туда пускают только взрослых, а мой брат уже вырос.

Олег последовал за девочкой, и скоро они подошли к высоченному строению из земли и веток, круглому, с узкими стрельчатыми окнами. Куда не глянь, вокруг торопились люди, молодые и не очень, высокие и низенькие. Все они были одеты в тёмно-серое, как и Формика.

– Прямо как…муравейник! – сообщил Олег, зачарованно глядя на всё это.

– А наш общий дом и называется муравейник! А как ты догадался?

С улыбкой посмотрела на мальчика. И тут только Олег стал понимать… Формика – и правда муравей. Такой муравей, каких он всегда давил… про каких говорил, что они ничего не стоят и не нужны на планете, как и другие насекомые. И все те существа, которых он видел недавно – всё это те самые насекомые.

– У тебя такой вид, будто на тебя кто-то наступил!

А ведь почти так оно и было… Олегу стало жарко от стыда и неловкости. Формика повела его за собой за руку. Она махала своим знакомым и родне. Ей отвечали, здоровались. К ним вышла статная женщина с темными, чуть раскосыми глазами. Она была похожа на Формику, только старше.

– Мама!

Девочка обняла её и тут же показала на Олега.

– Мам, это Олег Симбирцев. Он хороший. И он заблудился. Я не знаю, из каких он мест. Может, ты поймёшь?

Женщина обошла Олега кругом, внимательно рассматривая. Мальчику стало неуютно, будто его насквозь увидели. А тут ещё женщина нахмурилась и проговорила:

– Ты не наш. И ты зря пришёл сюда.

От этих слов у Олега всё внутри перестыло. Как это? Ему не помогут? Он навсегда останется здесь?! В муравейнике было неплохо, и с Формикой Олег уже подружился, но как же мама, папа и Лера с младшим братом Тимохой? Как же собака Белка и школьные друзья? Ленка-Рапунцель? Вся жизнь Олега была не здесь, а там, в Большом мире!

Формика смутилась, озадаченно покосилась на своего нового знакомого, когда подошёл строй по-военному выправленных, но явно очень уставших муравьёв.

– А вот и наши смельчаки! – мама Формики бросилась к тому, что шел первым, видимо, он был старшим. – Что скажете?

Главнокомандующий муравей стал рассказывать, и чем дольше он говорил, тем мрачнее становилось лицо мамы Формики. Сама же девочка оглядывала пришедших, кричала:

– Аластор! Аластор, ты где? Не прячься!

Видимо, Аластором звали её брата – догадался Олег. Девочка обежала всех муравьёв, но не нашла его, судя по испуганному лицу.

– Формика… Дочка… Его нет…

– То есть как? Почему? А где он?

– На небесах… В большом небесном муравейнике, где живёт наша родня, покинувшая нас в нашем Малом Мире…

Формика стояла и тихо плакала. Олег замер рядом и не знал, что делать.

– Почему? – Формика закусила губу.

– Какой-то Большой мальчик, видимо, красовался перед своей Большой подругой перед Гиблым камнем. Он убил Аластора… Твой брат пытался спрятаться, но не успел…

Олег все понял. Ему вспомнилось, как именно сегодня он прихлопнул муравья у большого камня. Это, возможно, и был Аластор…

Мальчик шагнул назад. Мама Фомики посмотрела на него строго:

– Сходи к Гиблому камню. Он вернёт тебя к своим.

Сухой от горя голос матери Формики догнал мальчика, словно шелест ноябрьской листвы. Олег бежал, не оглядываться. Сколько времени бежал до Гиблого камня, мальчик не знал. Но когда он подошёл к нему, уже едва дышал от усталости. В глазах стало темнеть, а предметы вокруг расплывались, надвигались страшными черными тенями.

– Олег, я боюсь!.. Тут…муравей. Я боюсь муравьёв!

Голос отличницы Ленки-Рапунцель. Олег удивлённо осмотрелся. Они были на той же поляне по пути к дому. Он сам занес ногу, чтобы раздавить кроху-муравья. Ленка верещала рядом.

Олег замер, присел на колено и подтолкнул муравья к бордюру, где было еще несколько его собратьев – трудяг. Ему показалось или они с благодарностью ему махнули тросточкой в ответ?

Олег наскоро простился с Ленкой и поспешил домой. Там, у тренажёров он увидел бабочку со сломанным крылом. Мальчик подсадил её до клумбы и стал смотреть. К спасённой прибежали муравьи, кузнечики, паучки и такие же бабочки.

Теперь Олег понимал, что насекомые – такие же живые существа, как и люди. Просто их мир – Малый. Он меньше человеческого, поэтому он более хрупкий и больше нуждается в заботе и защите. Но в Малом Мире – теперь второклассник Олег Симбирцев это точно знал – никто не шатается без дела. Каждый занят. Каждый для чего-то нужен. И каждое маленькое существо, будь то муравей, стрекоза, жук или кто-то ещё – маленькая жизнь, которую нужно стараться сберечь всеми силами.

Вечерняя мелодия

В окно лился ещё не развившийся утренний свет. С улицы уже доносился говор решивших прогуляться пораньше ребят. Лай собак. Крик младенца и сонный голос успокаивающей его матери. Гул машин. Жизнь в большом городе Х просыпалась.

Словно капельки дождя по свежим утренним листьям, ласково и грустно отзывались ноты на клавишах фортепиано. За инструментом сидела девочка. юная и не смелая, сама была как та музыка, что она пыталась воспроизвести. Она перебирала пальцами звуки новой для неё мелодии. Иногда юная пианистка поворачивала голову на звуки от окна. Но потом снова устремляла взор на значки нот в книге и продолжала игру звуков.

Каждое музыкальное произведение – новый мир. Это, как никто другой, понимают музыканты. Музыка – целый язык, на котором можно говорить – умело или нет. Девочка разбирала мелодию, открывая для себя новую страничку в познании нотного языка, перешагивая такую маленькую, но значимую ступень. Преодоление себя. Маленькая пианистка спотыкалась, музыка была путанной и искаверканной, походила скорее на отдельные звуки…

Приближался полдень. Солнце припекло, лучи его стали смелей. Они пробивались в комнату, будто призывая выйти, развеяться… мальчишки на улице затеяли игру в футбол.

В который раз уже она играла набор одних и тех же звуков… Но сейчас они складывались уже в слова. Сквозь них проступала мелодия. Пока тихая и робкая, но такая желанная для юной пианистки… В глазах её стал появляться азарт. Словно мать за своим ребёнком, эта девочка следила, как мелодия растёт, крепчает. Вместе с ней крепчает и юная пианистка. Звуки внешнего мира стали далеки от неё. Музыка целиком и полностью захватывала в объятья, погружая в свой мир – мир мелодии и образов, живущих в ней.