ВСЯ НАША ЖИЗНЬ – АКАДЕМИЯ

Сердечное напутствие

Ирина не спеша укладывала в большую дорожную сумку все самое необходимое, но всего набралось так много, что пришлось вытащить с антресолей еще одну. Две пузатые сумки привели Ирину в полное уныние: «Так много надо этому несчастному человеку. И то ему надо, и это необходимо».

Ирина со вздохом плюхнулась в кресло, задумавшись, не заметила, как в комнату вошла мама, Анна Алексеевна, стройная, красивая женщина лет за сорок.

– Уже собралась? – она подсела к дочери, обняла. – Может, останешься еще на недельку, ну что ты так торопишься, не убежит никуда твоя академия…

– Мама, ну не начинай, мы же с тобой договорились, мне надо устроиться, адаптироваться, ведь это все так непросто.

– Может, мне с тобой поехать, я же еще в отпуске?

– Нет, мамочка, вот этого как раз не нужно. Я хочу начать новую жизнь сама и только сама. Пора мне уже привыкать к самостоятельности.

– Ну, ладно, как скажешь. А с Лешей что решила, неужели даже не проститесь?

– Нет. Нет и нет. Я о нем даже говорить не хочу. Он для меня умер, все, забудь, – почти выкрикнула Ирина.

Анна Алексеевна растерялась.

– Как же так, такая любовь была, почти что с детского садика…

– Ну и что? Он меня предал, понимаешь? Этого я ему никогда не прощу. Да я и вообще прощать не умею. Нет, значит, нет. Это приговор и обжалованию не подлежит.

Анна Алексеевна с сомнением покачала головой.

– Да, я тоже в молодости была такой, не могла простить измену твоего отца. Хотя, – задумчиво продолжила Анна Алексеевна, – он меня любил, и по-настоящему, а когда это случилось, он мне доказывал, что мужчина может изменять и это почти нормально. И это совсем не то, что касается женщины, что это совсем не предательство, и я полная дура, что из-за такой чепухи готова все разрушить, но я и слушать тогда ничего не хотела.

Меня душили обида и злость на него. И вот результат. Остались мы с тобой одни, а отец твой, хоть и пережил этот кошмар развода тоже непросто, но живет сейчас хорошо, у него семья большая, а мы с тобою одни, а теперь и ты меня покидаешь. Знаешь, дочка, прошу тебя – не повторяй моих ошибок. Вся наша трагедия в том, что живем мы начисто, без черновика, и без исправлений.

Глаза Ирины заблестели от плохо скрываемых слез, волна жалости нахлынула на нее, ей вдруг мама показалась такой маленькой, брошенной, растерянной девочкой, такой беспомощной и такой трогательной, что хотелось крепче обнять ее утешить, защитить…Она молча обняла ее, прижавшись к теплому маминому плечу, такому родному.

Обнявшись, они долго сидели, думая каждая о своем.

– А знаешь, мама, если бы ты тогда простила отца, может быть, и я была бы другой. Ведь вы тогда сами между собой разобрались бы спокойно, без эмоций и сохранили бы семью… Вы до сих пор, ОБА, не знаете, каково было мне, как я страдала, ведь я любила и люблю вас обоих. Вы тогда обо мне не беспокоились, меня отослали к бабушке, а она просила не вмешиваться и только ждать, а чего ждать? Вот и дождались… Простила бы тогда отца, может быть, да и наверняка, я была бы другой, – задумчиво повторила Ирина.

Анна Алексеевна с болью и удивлением посмотрела на дочь. «Да, тогда такие страсти кипели, которые все затмили: и здравый смысл, и дочь, и не родившихся детей, о которых мечтали с Сергеем. Но ничего нельзя вернуть, исправить. У Сергея – другая семья. Счастливая жена, дети. Получается, что я сама себя наказала, да еще и Ириночку. Правду же мудрецы говорили, что обижаться на кого-то – это мстить себе за его ошибки, недостатки… Как поздно приходит понимание».

– Ладно, мама, – я подумаю, но не сейчас, – голос Ирины вернул Анну Алексеевну в суровую действительность, так как расставание с дочерью было для нее тяжелым испытанием. – Сейчас у меня другая проблема – как устроюсь, что меня ждет и всё такое, сама знаешь…

– Для меня это твое решение тоже проблема. Не ошибаешься ли ты? У тебя свободный диплом, ты могла выбрать даже столичный вуз, но ты выбрала такую глушь, даже не представляю, где она находится, любимая твоя академия? Как ты там приживешься? Все чужие, никого не знаешь, как тебя встретят? А какие студенты? Не гуманитарии. Их, наверняка, трудно будет увлечь педагогикой и психологией, им еще надо, ох, как доказывать значимость этих дисциплин.

– Да, мамочка, я это все понимаю и постараюсь доказать, что психология и педагогика нужны абсолютно всем и тем же агрономам, и зоотехникам, инженерам и экономистам ведь они, прежде всего – люди.

Мне, мамочка, показалось, что ты как-то пренебрежительно к ним относишься? Они же кормильцы наши! Что бы ты делала, если бы не было продуктов в магазинах? Ты же рассказывала, как неприятно было жить в эпоху тотального дефицита при партократах?

Ты же знаешь, что самое страшное для любого государства – продовольственная зависимость, а сейчас ученые уже говорят больше о продовольственной безопасности. Надо есть все свое, родное, а не «ножки Буша», в которых неизвестно что может быть, поэтому я так уважаю наших кормильцев, а насчет глуши – ты ошибаешься.

Ты только послушай, как звучит: Белорусская сельскохозяйственная академия! Первый сельхозвуз России! Ее с гордостью называют «кузницей кадров». Сколько руководителей, министров учились в академии и первый президент, как тебе известно, также закончил академию, свой второй вуз! Ты же помнишь, у бабушки даже хранилось благодарственное письмо от Лукашенко за ее активное участие в предвыборной кампании. Она ТОГДА так верила в него…

А какая академия красавица – какие корпуса, есть даже два корпуса в стиле классицизма! Весь академгородок утопает в цветах и зелени! И академгородок – это как город в городе Горки, да и сам город очень чистый, красивый и уютный, особенно, рассказывают, после Дожинок. Очень зеленый, весь в цветниках, а какой Ботанический сад, один из первых в России.

Я там совсем недолго, пару дней, была на практике, но просто влюбилась в академию, вот приедешь ко мне в гости и своими глазами всю эту красоту увидишь и тоже влюбишься, как и я.

Территорию академии называют белорусской Швейцарией, такая она ухоженная, культурная во всех смыслах этого слова. Я даже слышала, что в академии есть какая-то магия: кто приезжает, хотя бы и ненадолго, – навсегда остается жить и работать.

А какие окрестности вокруг Горок! Представь себе – четыре прекрасных озера, кругом леса, рощи…, – Ирина даже разволновалась, рассказывая матери о своей будущей работе. Восторг при воспоминании об академии отразился на ее красивом лице: загорелое, с правильными чертами, стало еще ярче.

– Девочка моя, все это прекрасно, я рада, что тебе так понравилась эта глушь, но ведь ты мечтала и дальше учиться, поступать в аспирантуру…

– Правильно, мечтала, а сейчас твердо решила – отработаю два года в академии и поступлю в аспирантуру, я уже и тему выбрала. Мамочка, знаешь, какую интересную и полезную тему я буду изучать? Это меня бабушка надоумила: влияние познания глубинного значения корня слов на поведение человека. Как-то так, но это еще рабочее название. Это на стыке этимологии, психологии и философии. Бабушка мне говорила, что это очень важно для развития человека, очень важно, что бы он понимал, о чем говорит, какое слово произносит… Ведь так он и поступает… Ты сама, мамочка, как филолог, понимаешь, значение слова, как сильнейшего раздражителя на психику человека, его поведение.

Как говорим, так и живем, а говорим то, о чем думаем, а как думаем, так и поступаем. Мамочка, вспомни: мы часто сетуем на условия – благоприятные, или вредные, да? А ведь корень слова УСЛОВИЕ – СЛОВО! А БЕЗУСЛОВНО!

И в слове переговоры – корень ГОВОР! А вспомни, как в Библии сказано: «Вначале было слово, и слово было у Бога. И слово было Бог». Вот как нам, людям, важно понимать смысл слова, через его корень. «Зри в корень» – призывали нас Козьма Прутков.

А еще: сейчас тоже удивишься: в слове «ПРИЯТНО» – какой корень?

– Ой, не знаю, – задумалась Анна Алексеевна, – ну какой тут может быть корень? Подскажи.

– Мамочка, очень просто: корень «ять», при – приставка, н – суффикс, а о – окончание.

– А и правда, – засмеялась мама. – Самое обыденное слово, а такое интересное.

– Да, мамочка, ты вспомни, когда мы говорим «приятно», значит МНЕ нравится, значит это МОЕ!

– Ой, умничка ты моя! Это моя мамочка заразила тебя этим знанием, спасибо ей, …как ее не хватает…

Они обнялись, тесно прижавшись друг к другу. В глазах у обеих стояли слезы.

– Но она – с нами, – Анна Алексеевна провела руками по лицу, – я ее постоянно чувствую, даже советуюсь с ней…

– Да, мамочка, я тоже. Я даже чувствую, что она ТАМ очень скучает по нам. Как много она нам дала…

– Да, мамочка, она меня с самого раннего детства учила думать, даже говорила: «подумай, прежде чем что-либо сделать или сказать, ведь каждое действие человека что-то меняет в этом мире. И слово – тоже действие»…

Анна Алексеевна залюбовалась дочерью, удивление и восхищение ею приглушили тревогу, но надежда остановить или хотя бы отодвинуть разлуку еще больше усилилась.

– Ты такая красивая, умничка, любишь театры, филармонию, не представляю, как ты будешь жить там без всего этого?

– Мамочка, ну скажи честно, ты часто посещаешь филармонию и театры? Вот буду приезжать на каникулы, в отпуск и будем вместе ходить и в театры, и в филармонию. Да и там культурная жизнь разнообразна, есть огромный студенческий Дворец культуры, множество всяких кружков, приезжают «гастролеры», и даже из России…

Анна Алексеевна откровенно любовалась дочерью. Как она выросла, повзрослела, как глубоко стала понимать то, что иногда скрыто под серым слоем суетной обыденности. «Философ, умничка моя», – тепло подумала она, но вслух задумчиво предупредила:

– Все это правильно, замечательно, что ты все так хорошо понимаешь, но и о специфике вуза не стоит забывать и той социальной среде, в которой ты будешь, может быть, и не один год.

– Ну что уж тут загадывать наперед, – возразила Ирина, – а может, я на всю оставшуюся жизнь там останусь? А специфика? Она везде и во всем присутствует. Главное – ее вовремя заметить.

– Да, дочка, совсем ты у меня взрослая, многое понимаешь…

– Да, мама, обычно матери не замечают, как дети меняются. Или не хотят понимать этого, чтобы не отпускать от себя как можно дольше, – волна жалости вновь нахлынула на Ирину, она крепче обняла мать.

– Мама, любимая моя, отпусти меня с радостью, ведь я уже и правда совсем не ребенок, вон какой серьезный диплом получила. Это нужно нам обеим, иначе я так и останусь инфантилкой, и не состоюсь как личность, буду жить, как рыбка в теплом аквариуме. Я хочу быть САМО – СТОЯ – ТЕЛЬНОЙ!

Мамочка, ты только посмотри, что я сейчас произнесла, только сейчас вдруг «стукнуло» – в слове ПРОИЗНЕСЛА, корень НЕСТИ – НЕСЛА.

А корень слова САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ – СТОЯТЬ. А теперь обрати внимание, сколько слов с этим корнем:

ДОСТОИНСТВО,

СТОИМОСТЬ,

СТОЙКОСТЬ,

ОБСТОЯТЕЛЬСТВО,

ДОСТОЯНИЕ.

ДОСТОЙНЫЙ,

ЗАСТОЙ,

ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЬ,

НАСТОЯЩИЙ!

НЕДОСТОЙНЫЙ.

Да, наверное, и слово СТАТЬ – тоже: просто «о» переходит в «а». Ведь СТАТНЫЙ тот, кто стоит ровно! А, может быть, и слово «статусный» отсюда?

– Что же получается, статус, статусный – тоже из этого корня?

– А возможно! – Со смехом поддержала Ирина мать.

– Ну ладно, дочка, я тоже буду над этим думать, ты меня так заинтересовала и, хоть я и филолог, но «… это мы не проходили, это нам не задавали».

…Да, дочка, ты права, я ведь тоже «отпочковалась» от бабушки лет в семнадцать. Самостоятельность нужна и даже необходима, если хочешь научить человека плавать – брось его в воду. Но ты же и меня пойми. Тяжело мне будет, очень. Кроме тебя, у меня никого нет, и я тебя так люблю, и так боюсь за тебя…

– Мамочка, я же не в Австралию лечу, тут все рядом, двести с чем-то километров, есть мобильник, будем перезваниваться каждый день. Я буду с тобой всегда советоваться и приезжать буду часто, и ты тоже будешь приезжать, правда же?

– Ну, конечно, буду приезжать, я бы и сейчас с тобой бы поехала.

– Нет, нет, мамочка, мы же договорились…

Обе замолчали, каждая думала о своем. Анна Алексеевна надеялась передать свой педагогический опыт дочери, наблюдать ее первые самостоятельные шаги, подсказывать, предупреждать… А теперь, как она будет одна, среди чужих, без поддержки…

Она ласково погладила шелковистые каштановые волосы дочери и осторожно спросила:

– Я хочу, если ты не против, поделиться с тобой некоторыми советами о нашей с тобой работе…

– Давай, мамочка, я слушаю тебя с удовольствием, мне же это ой, как надо сейчас.

– Да, дочка, я же надеялась, что мы рядом будет трудиться, ведь в нашей работе, как и во всякой, тоже есть свои секреты, – засмеялась Анна Алексеевна.

– Вот, смотри, ты, еще учась, заметила, что среди нас есть педагоги, а есть преподаватели, хотя это ни в каких бумагах не зафиксировано. Ты же заметила разницу, правда?

Ирина согласно кивнула головой:

– Да, очень заметная разница. Какие скучные лекции и семинары с преподавателями – сухие, формальные занятия без духовного контакта, холодно, неинтересно, любую тему засушат. То ли дело – ПЕДАГОГИ! Помню, заменяла один семинар одна педагог вместо нашего преподавателя. А обсуждали одну и ту же тему, только ее вторую часть. Разница – небо и земля. Было так интересно, живо, мы чувствовали ее эмоции, желание дойти до каждого! Чувствовалась, что она любит и предмет, и нас, студентов.

– Вот-вот, – подхватила Анна Алексеевна, прямо как по Льву Николаевичу Толстому, помнишь, он писал: «Если учитель знает свой предмет, он может быть неплохим учителем, но, если ЛЮБИТ свой предмет и ЛЮБИТ своих учеников, он будет совершенным учителем», да и Коменский говорил то же самое. Ну, я думаю, что ты будешь все-таки педагогом, у тебя иначе и не получится.

– Да, мамочка, это точно, я иначе не смогу общаться со студентами. А что ты мне еще что-то важное хотела сказать?

– Да, дочка, в нашей профессии все очень важно. Не забывай, что мы формируем сознание, а ты знаешь – все в человеке: и поведение, и потребности, все-все от его сознания. Особенная ответственность нашей работы при подготовке специалистов, ведь от их сознания зависит очень многое: и наша с тобой жизнь, и экология… Чему мы научим, то и получим.

Еще не менее важная для меня забота – как ты адаптируешься на кафедре, в общежитии. Ты же знаешь основной принцип социальной адаптации: «со своим уставом в чужой монастырь не ходят». Присматривайся, какие взаимоотношения в педколлективе, каков стиль общения, тут, я думаю, у тебя проблем не будет с твоей воспитанностью и деликатностью…

Есть в нашей профессии еще одна особенность, о которой мало говорят, скорее, умалчивают, но она есть, ты еще мало о ней знаешь, но ты, наверное, можешь тоже столкнуться, – Анна Алексеевна замялась, вопросительно глядя на дочь.

Ирина нетерпеливо поторопила мать:

– Ну, мам, что ты? Говори, мне интересно, я пойму.

– Ладно, очень деликатная и даже где-то интимная тема, но тебе это важно знать. В нашей профессии, может быть, как в никакой другой, всегда присутствует страх.

– Страх?! – переспросила Ирина.

– Да, да, не удивляйся. Я уверена, и ты его испытывала, хотя не все в этом признаются даже себе. Ты хочешь сказать, что ты не испытывала страх перед экзаменом? Или, когда входила в аудиторию, будучи на педпрактике? Это нормально, хотя мне кажется, что это нормально у нас, у славян, на Западе этого нет, по крайней мере, в таких масштабах.

Наш славянский менталитет, видимо, какой-то особый. Ну, понятно, наша история осталась в нашем сознании, начиная с крепостного права, потом сталинизм и так далее, а если еще вспомнить двух столетний гнет татаро-монгольского ига… – Анна Алексеевна на мгновение задумалась. – Хотя, сейчас уже некоторые историки утверждают, что никакого татарско-монгольского ига и не было.

– Ой, мамочка, сейчас столько всего говорят и показывают, такое, что и крыша может поехать…

– Да, дочка, а ты сама не заметила, как у нас ВСЕ стараются всех запугать, считая, что только страхом можно добиться дисциплины и порядка?

Ведь это отражение тех времен, когда страх был всеобщим, когда он насаждался даже в семьях. Все держалось на страхе. А страх блокирует все способности и возможности человека, на страхе далеко не уедешь и ничего хорошего не добьешься.

Слава Богу, ваше поколение более свободно, более независимо, я это наблюдаю последние годы. Студенты сейчас отличаются именно своей большей независимостью, самостоятельностью. Многие правильно понимают, что творится в этой жизни, я у них даже многому учусь. Ну, понятно, в интернете сейчас столько информации, однако их надо учить ее воспринимать критично, не всему надо верить безоговорочно, но ты и сама все это знаешь.

– Ну, мама, ты явно преувеличиваешь.

– Дай Бог, дочка, но вспомнишь меня, когда в первый раз войдешь в аудиторию. А знаешь, какой самый страшный сон у молодого преподавателя? Когда ты входишь в заполненную людьми аудиторию, выходишь за кафедру, смотришь на устремленные на тебя глаза и не знаешь, что говорить… поверь, просыпаешься в холодном поту. Я тебе это рассказываю не для того, чтобы запугать, но, чтобы ты поняла всю ответственность и трудность нашей работы. Поэтому наша с тобой профессия входит в десятку самых стрессогенных профессий. Хотя, я думаю, что ты и сама уже все понимаешь и всегда будешь готова ко всяким неожиданностям, которые могут случаться.

Вот помню, со мной было несколько случаев: иду на занятие, подхожу к своей аудитории, смотрю – возле двери стоит женщина, говорит: «А я к вам на занятие пришла с проверкой и, хотя я была, как всегда, готова к лекции, было очень неприятно присутствие чужого человека, да еще без предупреждения».

Да и проверка бывает всякая. Однажды, уже другая проверяющая рассуждает: «А я эту тему не так читаю, не те примеры привожу». Тогда я спрашиваю: «Скажите, теоретические и методические ошибки, или недостатки у меня были?»

«Нет, – отвечает «проверка», – тут у вас все в порядке». И тогда я уже начинаю ее учить: «Это замечательно, что вы давали другие примеры и иначе конструировали тему, ведь мы же с вами разные…» Вот такое бывает. Бывает и не такое, ну да ладно… коллеги тоже разные.

И еще, дочка, помни: настроение тоже ведь всякое случается, мы же живые, нормальные люди, и, если плохое самочувствие, состояние, нужно уметь не только преодолеть негатив, но и моментально вызвать в себе радость от встречи с аудиторией, уверенность в себе. Студенты не виноваты, что у нас что-то болит или какие-то проблемы мучают. Помнишь, Антон Семенович Макаренко призывал педагогов к самой продуктивной педагогике – педагогике радости. Общение с педагогом должно приносить радость, это очень важно!

– А самое главное, – Анна Алексеевна пытливо посмотрела на дочь, – только не возражай мне: я буду высылать тебе на карточку деньги…

– Какие деньги, мама, ни в коем случае. Я тебе это просто запрещаю!

Дочка, ты не представляешь еще, как тебе будет трудно, ты не понимаешь, что с твоей зарплатой невозможно нормально жить молодому человеку. Ты не представляешь, – повторила Анна Алексеевна.

– Но другие же живут как-то…

– Но я не хочу, чтобы ты жила впроголодь и считала дни до зарплаты.

– Нет, мамочка, не уговаривай меня. Проживу. Это будет мне на пользу. Это тоже будет важной стороной моей самостоятельности.

Мамочка: нет, нет и нет, – энергично заключила спор Ирина.

– Ну, я вижу, не смогу тебя переубедить, но я очень буду не спокойна, пойми меня.

– Ма-муля, я сумею выжить, не волнуйся, лучше мне еще что-нибудь интересное расскажи про мой будущий труд.

– Ах, – тяжело вздохнула Анна Алексеевна, – как много хочется тебе сказать, помочь, ну, правда, в наше время так много всякой техники – будем чаще общаться виртуально, – весело заключила она.

Ирина крепче обняла мать:

– Спасибо тебе, мамочка, за все, я обещаю, что все будет хорошо. Я буду с тобой советоваться, если будут какие трудности, я буду звонить тебе каждый день!

Анна Алексеевна ласково посмотрела на дочь повлажневшими глазами и с улыбкой произнесла:

– Ну что ж, птичка ты моя дорогая, вылетай из гнездышка, расправляй свои крылышки, значит, время пришло и никуда от него не деться, такова жизнь, успеха тебе во всем, храни тебя Бог.

Они обнялись, ощущая холод предстоящей разлуки. Как ни болезненно расставанье для обеих, тяжелее всего оно, как правило, переживается матерью. Сколько бы лет ни было ребенку – двадцать, тридцать, сорок – он всегда остается ее частицей, ее плотью и кровью, и, как ей кажется, всегда и везде ему угрожает опасность. Только рядом, на расстоянии вытянутой руки, взгляда, мать уверена в безопасности своего дитя, кем бы он ни был и каким бы он ни был. Постоянная тревога гложет трепетное сердце матери, если она не видит, не слышит свое чадо. Где он? Что с ним? Каково ему? И ждет звонка, письма, известия…

Получен долгожданный отзвук: «Все хорошо, я в порядке» Минута спокойствия, – и снова тревога, страх, опасения. Такова участь всех нормальных матерей. Рождается ребенок – и ты уже не одна. Чудесным, непостижимым образом ты раздваиваешься, думаешь и чувствуешь за двоих, ощущая все движения души, самочувствие и состояния своего ребенка. И сколько бы не было у матери детей – материнского сердца хватает на всех и каждый, у кого за спиной крепкая стена материнской любви и заботы еще есть – он чувствует себя под надежной защитой, как под теплыми крылами ангела-хранителя.