Чаща

Non progredi est regred

Стоило открыть глаза, как ребро снова заныло. Мне снилось, что кто-то пальцем расковыривает рану до самой кости и вытаскивает ее наружу. Ощущение не из приятных, и хотя пуля не смогла пробить кость, наудачу прикрытую вещевым мешком, трещину в ребре и кровоточащую ссадину я заработала.

Все бы ничего, если бы не приходилось, как побитой собаке, удирать через лес от мародеров, грабящих все, что еще не обнесли их предшественники. Они шли на север, к своему лагерю, мне туда идти не стоило, но и обойти их можно было только вдоль реки, расположившейся дальше, к западу от шоссе, через которое пришлось перебежать, чтобы скрыться поглубже в чаще. Я думала, что если идти вдоль нее, у меня всегда будет вода, пища и возможность спрятаться. И потом, рану необходимо было промыть.

Сорвав немного веток горькой брусники в дорогу и дожевывая на ходу вчерашнего жареного дрозда, я отправилась в путь. Вещевой мешок больно оттягивал плечо, и то и дело приходилось перевешивать его на больную сторону, отчего рана начинала снова кровоточить. И угораздило же меня им попасться. Пора было запомнить главное правило: не заходить в заброшенные поселения.

Осенние листья, теперь так похожие на разбросанные лоскутки золотистой ткани в горошек, ласково шуршали под ногами. Время и их не пощадило – они уже начали покрываться черными пятнами разложения. Ковер из листьев, несмотря на естественные осенние процессы, отчего-то напоминал мне о вечерних туалетах. Помню, когда-то у мамы было такое платье. Золотистое в неоднородный горошек. Страшно было подумать, когда еще теперь наступит пора платьев и праздников. Осень закончится, впереди Новый год, который мы всегда встречали всей семьей или у себя, или в гостях, но всегда это была веселая компания, застолье, дети радовались. Где сейчас, интересно, дети? После эвакуации Красным крестом я никого из родных не видела. В городе творились страшные вещи, никогда бы не подумала, что в современном цивилизованном обществе возможны революционные перевороты, способные превращать людей в настоящих животных.

Прошло чуть более полугода с того момента, когда люди поднялись волнами протеста против существующего режима, и, как по книжке, открытая масса все больше и больше разрасталась, пока не настигла своего апогея. Когда танки начали стрелять прямо по людям, гвардия пустила в ход пулеметы, под очередь попадали как взрослые, так и дети, уже невозможно было кого-то остановить. Каждое действие рождало ряд новых и новых событий. То, что еще недавно было оживленной улицей, превратилось в руины, заполненные человеческими останками всего за какой-то час. Никто из протестующих первой волны не выжил. Военные со свойственной им циничностью стреляли, не разбирая мишеней, давили людей техникой, даже не глядя на дорогу.

Но именно первая волна подстегнула последующие события. Жажда отмщения взяла свое, и люди стали подтягиваться в столицу, чтобы устроить самый страшный самосуд в истории человечества. Ни о какой капитуляции правительства и речи быть не могло, как и о суде за бесчисленные преступления, коррупцию, бесконечные подлоги и доведение населения до нищеты.

Теперь, когда я вспоминала события весны, мне казалось, что все это было в какой-то другой жизни и много лет назад. Я и в городах не появлялась с того момента, как нахлынула вторая волна революции. Запустила детей на паром и скрылась в лесах. Взрослых оставили разбираться со своей страной самостоятельно. Никакой помощи со стороны иностранных государств не последовало: никто даже не попытался помочь с подавлением восстания, границы для нас закрыли, здесь же оставаться было невозможно. Люди так обезумели от голода и нищеты, что ни у кого даже и мысли не возникло искать нового лидера или пытаться построить государство заново. Наступила эра мародеров. Поэтому лес для меня отныне был самым желанным местом.

Я шла с трудом разбирая от боли дорогу. Нужно было добраться до реки, пока не наступили сумерки. Если догонят волки, шансов выжить у меня почти не было бы. Маленький охотничий нож – единственное оружие, которым мне удалось обзавестись, но против стаи с ним мне было не выстоять. Я шла быстро настолько, насколько могла, стараясь не сильно шуметь, делая только небольшие остановки, чтобы перевести дыхание, а заодно прислушивалась, не идет ли кто следом. Кострищ в этой стороне не было, талые листья под ногами сменили хвойные иголки, лес стал заметно светлее, а над головой навис настоящий купол из высоких сосен. На такое дерево не заберешься, даже если очень постараться. Пришлось ускориться.

Никакой живности вокруг тоже не было видно, лес будто замер и дышал на меня прелым сладковато-древесным воздухом, обдувая лицо и забираясь под плащ. Старинную отцовскую плащ-палатку, которая сохранилась еще с его службы в армии. Мы оба видели закат государств, при которых росли, и для обоих жизнь резко изменилась в один миг. Только теперь от цивилизации не осталось и следа. Нож, который я то и дело стискивала в необъятном кармане плаща, тоже был очень старый, похож на самодельный, наверное, кто-то дарил деду в свое время. Впрочем, это уже совершенно не имело никакого значения. Теперь вещи – это всего лишь вещи, которые помогают выжить.

Все, что мне удалось унести с собой из старого домика, было на мне: плащ-палатка не по размеру, в полах которой я то и дело запутывалась, нож, большой вещевой мешок из брезента, старая фляга в нем, небольшой походный котелок, несколько обрезков ткани, какие-то неважные мелочи, джутовая веревка, пара безразмерных мужских рубах, проеденный молью спальник, почти пустой пузырек с едким спиртом, свитер из верблюжьей шерсти, которому уже лет сорок, не меньше, зато теплый. Кажется, по мелочи в сумке еще что-то валялось, но, скорее, те вещи, которые я так и не вытряхнула перед побегом. Для увеличения полезных припасов пришлось бы снова делать вылазку, но в жилых поселениях одной нельзя появляться, ведь невозможно предсказать, чем это обернется, а долго прятаться даже в заколоченном доме не представляется возможным. В заброшенных поселениях, как мне уже пришлось убедиться, тоже небезопасно.

Я шла вперед, стараясь отвлекаться от боли разными мыслями, но сосредоточиться на чем-то одном было достаточно сложно. Образы то и дело расползались, как дождевые черви из жестяной банки для рыбной ловли. Тропа под ногами продолжала петлять, огибая поросшие мхом кочки. Высокой травы в этой части леса не было, только аккуратно выложенный настил из лишайников, мхов и редких ростков неизвестной мне лесной травы, больше похожей на маленькие травянистые елочки. Справа, из-за скученно растущих деревьев, послышался шум, я упала на усыпанную пожелтевшими иголками землю и медленно поползла за ближайшее дерево с широким толстым стволом. Может быть, быстрее было добежать до него, но еще одну пулю я не хотела получить. Второй раз могло и не повезти, а расковыривать рану ножом не самое приятное занятие.

То и дело оборачиваясь в сторону шума, я ползла по иголкам, стискивая зубы от невыносимой боли. Я не успела застегнуть плащ, прежде чем упасть на землю, и теперь каждая неудачно сдвинутая телом иголка норовила пробраться в кровоточащее отверстие. Чертыхаясь про себя и сплевывая кислую от боли слюну, я думала только о том, что оставляю слишком много следов для хищников, буквально рисуя им маршрут до большого свежего стейка на ужин.

Еще шорох. Куст, неподалеку от того места, где я упала, угрожающе затрясся. Откуда-то из его глубины на меня выскочил линяющий русак.

– Вот дурачок! Как же ты меня напугал, – процедила я сквозь зубы. – Ну-ка, иди сюда, дружочек, – я с силой протянула перед собой руку, в разжатом кулаке виднелась припасенная в дорогу лещина. – Давай же, дружок, ну, иди сюда… Вот так…

Заяц нерешительно шагнул ко мне.

– Давай, будешь прекрасным обедом на пару дней, а шкурка сойдет под шапку…

Надежды, что осторожный заяц подойдет еще ближе, не было никакой, мне же не хватало проворности, чтобы схватить его за длинные бестолковые уши и забрать с собой.

Русак водил большим носом из стороны в сторону и не двигался с места. Кажется, к лещине он потерял интерес, но и убегать пока не собирался.

– Бестолковое ты животное, – все также с вытянутой рукой я перевернулась на спину. – Дурак какой-то. Ну, что встал?

Я прикрыла глаза, голова кружилась, а вместе с ней деревья вокруг, бестолковый заяц, хвоя и лещина, которая вообще чудом выросла на другом конце леса у бывшей трассы. Было интересно, как долго можно бродить по лесам, когда один переходил в другой, еще не разделенный бесчисленными городами, поселками и дорогами. Сейчас хотя бы машин почти не было. Бензин, видимо, заканчивался. Ездили только редкие группы в военной форме с автоматами. Им лучше не попадаться. Никому лучше не попадаться на глаза. Людей в тот момент я боялась гораздо сильнее диких животных. Самое большее, что они сделают, —

разорвут или съедят. Что сделают люди – даже представить страшно.

Кажется, я на какое-то время потеряла сознание, потому что неожиданно почувствовала, как по моей щеке ползают крошечные муравьи, которые оказались всего лишь вибриссами надоедливого зайца. Я замерла, даже дышать перестала и сквозь прикрытые веки наблюдала за зверьком. Он смешно шевелил большим носом, бестолково вынюхивая что-то у моей шеи. Тихо и осторожно, чтобы не создавать лишних колебаний воздуха, я вдохнула. Русак же только лениво повернул ухо в мою сторону и продолжил обнюхивать лежащее перед ним тело.

– Забавный ты, – одними губами с полуулыбкой прошептала я зайцу. – Жалко тебя, дурака.

Переминаясь с лапы на лапу, ехидна-заяц приблизился к моей ране и стал с любопытством ее обнюхивать. Я же готовилась к тому, чтобы поймать его, навалившись сверху на зверька всем телом. Пока я мучилась угрызениями совести за жизнь зайца, он решительно и смело впился в мою кожу неподалеку от раны. Я взвыла нечеловеческим голосом, распугав пасущихся неподалеку птиц.

– Ах ты тварь! – я бросилась на зайца с ножом в руках.

Не знаю, как мне удалось поймать отскочившего в испуге от своего обеда зайца, но через какой-то миг у меня в руках была его обмякшая тушка без всякого выражения во взгляде. Но я не убийца! Прошлая моя находка – дрозд, он был добыт из чужих силков, и я не убивала его, а теперь… Слезы начали проступать у меня на глазах. Всю жизнь я жила с убеждением, что эти милые пушистые существа совершенно безобидны, и будет абсолютной жестокостью убивать одного из них даже ради спасения собственной жизни. До этого времени я питалась исключительно найденными в чужих домах запасами тушенки, грибами и яйцами лесных птиц. Теперь же я понимала, что в этот день моим ужином, если я удачно доберусь до реки, станет заяц, едва не слопавший меня саму, пока я лежала в полусознательном состоянии и мучилась угрызениями совести.

Локоть, колено, дерево – и вот я снова поднялась на ноги. Добыча безвольно болталась в перемазанной землей и кровью руке. Убирать его в мешок я побоялась: вдруг он все запачкает кровью, так что придется нести его крупную тяжелую тушку в руках.

Солнце начинало опускаться, и я как могла спешила убраться подальше в лес. К моей большой радости, через несколько часов пути, уже к самому закату, я наконец добралась до каменистого берега. Темная вода шумела и бурлила, оголяя огромные валуны, покрывающие ее дно. Я радостно скинула с себя пожитки, устроив привал за небольшим утесом неподалеку от того места, где я вышла из леса. Самое время было развести костер, пока сумерки свинцовой пеленой не легли на землю, даря огню возможность расцвести алым знаменем, привлекая к себе внимание со всех уголков чащи. Оставалась надежда, что я успею обработать раны горячей водой, освежевать и запечь зайца до наступления ночи.

Пользуясь представившейся мне возможностью и не смотря на прохладную осеннюю погоду, я принялась терпеливо обтирать тело мокрой старой кофтой, избавляя его от налипшей за долгое время грязи. Как хотелось ароматного мыла и чистой одежды где-то далеко отсюда в теплом помещении. Пора было об этом забыть. Порой так сложно принимать новую действительность, особенно когда хочется лучшей жизни, особенно когда ожидания на жизнь сильно диссонируют с тем, что сейчас происходит вокруг. Я растерянно вертела зайца в руках, не в силах решиться приступить к одной из самых омерзительных процедур, о которой только могла помыслить.

– Что ж, дружок, совсем недурно, – бормотала я. – Спасибо тебе, и прости меня.

Внутри все сжалось, и я почувствовала, как по стенкам желудка забегали мурашки. Убийство есть убийство, даже ради собственного спасения. Отнимать жизнь всегда тяжело, если в тебе осталась хоть капля человечности.

Я собрала запасы и подсушенные на костре вещи в мешок, уничтожила последние следы своего пребывания под склоном и устроилась на еще горячем камне на ночлег. Над головой среди деревьев мерцали все те же звезды. Тревога внутри понемногу отступала, но в широких складках необъятного плаща рука крепко сжимала нож.

Сон, наполненный метаниями и угрызениями совести, прервал моросящий на рассвете дождь. Нужно было быстро скрыться в лесу и двигаться вдоль течения реки так долго, насколько позволит дождь. Потом, если он не закончится, возвращаться в чащу.

Я собрала заранее подготовленные вещи и отправилась в путь. Холодные капли облепили лицо, в носу появилась вода, сопровождаемая раздражающим шмыганьем, которое никогда не поддается контролю в такую погоду. Идти пришлось быстро, как можно дальше от места ночлега, пока не зарядил сильный дождь. Летние грозы переживались намного легче, однажды даже удалось спрятаться в буреломе под ветками ели. Тогда мне очень повезло, что поблизости не было медведей, а ночные грозы обходили стороной, так что прятаться от ливней приходилось только днем. Летом тепло, и одежда сохнет сама по себе, а теперь наступало время, к которому я не была готова, и необходимо было придумать, где раздобыть еще одежды. Это значило, что рано или поздно мне придется вернуться к деревням, а пока стоит умерить фантазии и довольствоваться сухими листьями в ботинках, спасая ноги от холода.

Полдня без перерыва я шла под мелким дождем, брезентовый плащ напитался влагой и тяжело начал давить на плечи. Я свернула обратно в гущу леса: смертельная усталость брала свое, вся одежда отсырела, листья в ботинках уже перестали удерживать пронизывающий холод. Мне был необходим отдых, и пришло время подсушить вещи. Нельзя было допустить, чтобы одежда промокла насквозь, потому что лекарств нет, а раствором из смолы я могла разве что вылечить больное горло, но не снять жар. Не стоит облегчать хищникам или мародерам охоту. Любое недомогание лишило бы меня возможности идти дальше, поэтому я почти бежала, когда увидела вдалеке раскидистую ель, ветви которой опускались вниз, создавая теплое и сухое укрытие. Единственный его недостаток – сложное для разведения костра место, но если постараться и разжечь аккуратно, то можно избежать пожара. Нырнув в укрытие, я первым делом развесила на ветвях мокрые вещи и, содрогаясь от холода, принялась рыть ямку для будущего очага. Дождь продолжал усиливаться, но густые еловые ветви надежно закрывали меня от непогоды, а настил из хвои на земле послужил дополнительным утеплением, отчего казалось, что здесь, под елью, гораздо теплее, чем за ее пределами.

Пахнуло сыростью. Разрытая холодная и влажная земля сочилась червями. Повезло, что была зайчатина, иначе пришлось бы собирать этих мерзких гадов на ужин. Завалявшимися на дне сумки кусками старой фольги я обложила дно ямки и принялась разжигать костер. Когда пламя начало жадно поглощать брошенные в дар ветки, я смогла наконец устроиться поудобнее и задремать, облокотившись спиной на теплый ствол. От сырости меня бросило в жар, щеки пылали, но согреться никак не удавалось. Так бывает, когда промерзнешь во время долгой прогулки на свежем зимнем воздухе, – в детстве подобное случалось постоянно, стоило только заиграться с соседскими ребятами. Я продолжала вспоминать снежки и снежную бабу своего детства, и как делала ее совсем недавно со своими близкими, уже будучи взрослой. Я вспоминала, а голова неудобно падала то на грудь, то куда-то вбок, от чего я каждый раз вздрагивала и просыпалась в необъяснимой тревоге. Наконец, мне удалось ненадолго заснуть, костер все еще тлел, вещи понемногу высыхали, озноб уменьшался, уступая место спокойствию. Сон продлился недолго: как только скрылся последний луч света и лес погрузился в ночной мрак, где-то совсем близко послышался пронзительный вой. Так громко, что мне показалось, будто источник находится всего лишь в нескольких десятках метров от моего укрытия.

– Волки, – одними губами прошептала я сама себе.

Скорее всего, учуяли заячьи потроха. Я с силой ударила себя по щеке: «Тупица, знала же, что по осени у них нюх острее, чем в любое другое время года, и выпотрошенный заяц лучшая приманка, – как на ужин пригласила». Теперь у дюжины волков есть путеводная нить из запахов от реки до моего укрытия. Если они голодны, то шансов выжить мало: будут загонять, как лесную дичь.

В чаще стояла ночь, темная и холодная, с густыми чернильными тучами, которые, подобно лайнерам, грузно пересекали небесный океан в поисках берега. Я уничтожила остатки костра, свернула одежду. На всякий случай перепроверила карманы – нож все еще при мне. Было бы очень некстати в спешке выронить его, пробираясь через заросли кустарников. Я с силой вжалась спиной в дерево, чтобы никто не напал на меня со спины. Волки – умные социальные животные. Если от одинокого хищника еще удастся сбежать, то от стаи спастись шансов мало. Летом только однажды мне удалось увидеть волка, но издали, я быстро ушла в противоположную сторону, чтобы не тревожить дикого обитателя. Тогда я даже обрадовалась ему, потому что скучала по обществу живых существ. Белки и птицы не доставляли особенной радости, тем более если учитывать их роль на моих ужинах. За все лето мне попался всего один волк, пара лосей да хряк. И самой опасной встречей за месяцы моего скитания стали люди. Не так страшно умереть от зубов диких животных, как попасться в лапы людей. Тем не менее сердце разрывало грудную клетку, готовясь вырваться наружу и удрать вперед меня самой, подальше от приближающихся животных.

Послышался шорох и тихий топот лап, воздух наполнился запахом мокрой псины. Я замерла в ожидании, видя только неясные приближающиеся силуэты. Глубокий вдох, затем – медленный выдох, и вот передо мной уже зависли две пары сверкающих глаз. Белые клыки блеснули в темноте, и я почувствовала тепло волчьего дыхания. Никто из хищников не показывал агрессии, а это значило, что я могу начать пятиться назад. Главное не терять их из виду. Тихие и мягкие шаги я услышала только со стороны реки и ближайшей деревни, а значит, путь позади меня открыт.

Понемногу глаза привыкли к темноте, и я более отчетливо увидела волчьи очертания. Животные вели себя спокойно. Мне казалось, что они принюхиваются. Шаг за шагом я пятилась назад, стараясь не издавать лишнего шума, но под ногой предательски хрустнула ветка. У меня замерло сердце, когда я услышала сдавленное рычание слева, совсем близко от меня. Тяжело дыша, я медленно начала спускать сумку с плеча, развязала верхний карман и достала оттуда жареного зайца. Не сырое мясо, но все-таки что-то. Также медленно и аккуратно я бросила остатки своего пайка в неопределенном направлении и замерла. Недоверчиво повеяв носом, животные потеряли ко мне интерес и направились поедать остатки русака. Не мешкая ни минуты, я начала отходить подальше от волков. Оставалось надеяться, что стая не отправится следом.

Идти через лес ночью – хуже не придумаешь. Заблудиться, свернуть не в ту сторону, не заметить канаву или овраг, попасться диким животным. Ночью человек уязвим, так что далеко уйти нельзя, пришлось искать новое укрытие. Прошлая ель была очень удачным местом, и я стала оглядываться в поисках чего-то похожего, что также могло послужить мне безопасным убежищем. Все время бегства от волков я шла наощупь, ориентируясь только на слух. Полнейшей глупостью было тушить огонь костра, который мог отпугнуть диких животных. В страхе быть съеденной я даже не подумала об этом. Поэтому сейчас первым делом я нащупала толстую ветку, остатки старой ткани, завалявшиеся на дне сумки, сбрызнула их спиртом и соорудила факел. Поджечь его не составило труда: я быстро чиркнула спичкой и подпалила ткань.

Отблески пламени освещали дорогу, а его жар отогревал мое лицо и руки. Дождь перестал лить, и я продолжила идти по черному сырому лесу. Под ногами листья, иголки, труха и мох смешивались в единую черно-коричневую жижу, остатки листьев навязчиво липли к ботинкам. Вскоре после долгих бестолковых метаний я нашла подходящую ель, наломала лапника и устроила теплое ложе под вечнозеленой кроной.

* * *

Под стук моих зубов можно было бы станцевать чечетку. Хорошо, что удалось добыть несколько шкур, они немного спасают от холода, но без дома толку в этом практически нет. Я обдувала коченеющие пальцы рук, в надежде, что получится их отогреть. Костер слабо потрескивал, но выпавший за ночь снег охлаждал воздух гораздо сильнее его пламени.

С трудом превозмогая боль в пальцах, я продолжила складывать и перевязывать ветки для шалаша. Первые заморозки еще не так страшны, как настоящий зимний холод, но и их было вполне достаточно, чтобы начать тревожиться за будущее положение вещей. Только к вечеру мне удалось выстроить плотно сплетенную стену из веток и прутьев. Достаточно плотную, чтобы по крайней мере не пропускать дождь и небольшой ветер. Накануне я сделала еще одну. Теперь у меня была защита с двух сторон от ненастья.

Весь следующий день я провела таким же образом: ломала, связывала, сплетала. На этот раз дело шло быстрее, видно, руки начали привыкать к беспрерывному труду. Связывая ветки пожухлой травой, я то и дело смахивала слезы, навязчиво обжигающие мои щеки. Надо было продолжать идти дальше: я почти у цели, а шалаш и долгий привал отдаляли меня от нее на неопределенное время. «С другой стороны, – то ли рассуждала, то ли уговаривала я себя, – если не обеспечить себе надежное укрытие, можешь и вовсе никуда не добраться, если придется пережидать непогоду, потому что замерзнешь насмерть. Или провалишься куда, – добавлял внутренний голос. – Так что в данной ситуации самое лучшее – переждать первые осадки наступающей зимы».

Под собственные беспрерывные бормотания, которые стали моими постоянными спутниками за время скитания, я закончила четыре деревянные плиты размером с хорошую двуспальную кровать и одну более узкую. Ее я собиралась оставить для стены с входом. Еще полдня ушло на то, чтобы все части «стен» соединить между собой. Крыша оказалась неподъемной. Сил у меня не хватало, а чертыхалась я так громко, что распугала оставшихся зимовать в лесу белок.

Шалаш я выстраивала под елью, вплотную к ее стволу, так же близко, как всегда устраивалась на ночлег. Ель – самое теплое дерево, круглогодичное, пушистое и целебное. Поэтому уже много месяцев я выбирала для укрытия именно ее. И если в теплое время года выбор гораздо более широк, то в межсезонье и зимой вариантов, кроме раскидистых елей с длинными, спадающими к земле лапками, я не придумала. Поэтому и шалаш для дополнительного тепла и защиты я выстроила именно под густыми ветками ели. Так у меня под рукой всегда была смола, свежие ветки, для того чтобы покрывать сырую и холодную землю, и надежная маскировка на случай проходящих мимо незваных гостей.

Я решила затащить блок-крышу наверх с помощью джутовой веревки, которая меня выручала не раз в этом долгом путешествии. Веревку я перекинула через ствол дерева, один конец завязала по центру боковины будущей крыши, свободный конец привязала к одиноко стоящей рядом березке. Длины еле-еле хватило на расстояние между деревьями, но теперь, по крайней мере, блок не будет на меня падать. Я присела, покрепче ухватилась леденеющими руками за нижнюю часть блока и медленно начала подниматься вместе с ним. Удивительно, но мне стало жарко, я чувствовала, как щеки начали пылать, а по пояснице вдоль позвоночника скатились две капли пота. Захотелось скинуть с себя плащ и свитер под ним, но остановиться хотя бы на секунду означало, что потом все придется начинать заново. Слишком тяжело. Мне казалось, что такое небольшое сплетение из веток не может быть очень тяжелым. Но я постаралась от души: добыла прочные ветки, сделала дополнительный слой-плетение из прутьев, и все это, хотя и было очень прочным и надежным, оказалось излишне тяжелым. Возможно, мне стоило подумать о более легкой крыше, но теперь уже деваться некуда. Я слишком устала, запасы еды и воды кончились. Пора было заканчивать со стройкой и отправляться на охоту. Еще одно усилие – спина неприятно заныла, и я вдохнула поглубже. Вдох-выдох-вдох-толчок. И еще раз. Наконец, крыша со скрежетом и хлопком оказалась на месте. Я расплела узлы веревки, аккуратно намотала ее на локоть и отправилась собирать еловые ветви для настила внутри шалаша.