- -
- 100%
- +
Она замолчала, вопросительно посмотрев на Дубова. Тот кивнул.
– Да, конечно. Это же ваш дом, как угодно.
– Я думала, может вам будет неприятно.
– Нет, что вы. Пожалуйста.
Она потянулась к пачке сигарет и зажигалке на журнальном столике между ними. Достала одну, чиркнула, затянулась. Выдохнула дым.
– Раньше я курила только в школе и в университете. После свадьбы бросила. Потом опять начала. После Пети. Сейчас смолю, как паровоз. Некому меня контролировать. По пачке в день минимум. Раньше курила только на улице или на балконе. Сейчас прямо в квартире, как видите. Все равно.
Несколько минут они сидели в тишине. Женщина молча курила. Огонек, догорая до фильтра, плясал перед ее уставшим, но все еще привлекательным лицом. Была красивой, подумал про себя Дубов. Он сидел в кресле напротив. Тоже молчал, не перебивал и не торопил. Ждал.
– Ладно, – она ткнула окурок в пепельницу на столике, – продолжим. У Пети с отцом была… связь. Не знаю, как это еще назвать. Они друг в друге души не чаяли. Петя ни в чем его не обвинял, не сердился. Это я поначалу злилась, плакала на кухне. Одна, никому ничего не говорила. И вот как-то сижу я, реву сама по себе, а Петя сзади подходит. Тихо так, я даже не заметила. И обнял меня. Я даже испугалась, ойкнула. А он стоит и держит меня. За плечи, за голову. Ладошкой только по лбу гладит.
Ее подбородок затрясся, лицо сморщилось. Коротко всхлипнув, опустила голову. Дубов достал из сумки пачку салфеток, припасенную для таких случаев. Вынул одну, протянул. Женщина благодарно взяла, вытерла глаза. Дубов ничего не говорил. Знал, что в таких случаях лучше молчать. Собеседнику иногда нужно поплакать. Это была уже не первая его подобная встреча. Женщина успокоилась, отдышалась. Скомкала мокрую салфетку, сжала в кулаке. Потянулась было снова к пачке на столе, но видимо передумала.
– Вот, – сказала словно для себя самой, – с отцом они виделись часто. Чуть ли не каждый день. Через день так точно. Я не запрещала. Зачем? Это было бы слишком жестоко. Для обоих. Они бы этого не вынесли. Думаю, в идеале люди и должны расставаться друг с другом именно так. Тихо, мирно, без ссор. Чтобы в памяти оставалось только лучшее. Даже фильм есть такой «Расстанемся, пока хорошие». Я правда не помню, о чем. Название просто запомнилось. Смотрели? Ну, неважно… Отец Петю со школы забирал, провожал до дома. Сюда не заходил, стыдился, наверное. Мог бы и зайти, я бы не была против. Я их только из окна видела. Дойдут до подъезда и стоят, разговаривают о чем-то. Потом прощались. Отец водил Петю на секцию. Петя у нас в футбол играл. Очень хорошо играл, между прочим. Тренер его всегда хвалил. С командой ездили на соревнования, награды получали. Я могу показать, они сохранились. Хотите? Ну да, может потом… Выходные они всегда проводили вместе. Ходили в кино, в парк, гуляли. Отец Петю брал на рыбалку. Возил в деревню к деду, отцу своему. Хороший был старик, нравился мне очень, дочкой меня называл. Петя его очень любил. Когда муж ушел, он звонил мне из деревни. Говорил, что поговорит с сыном. Ничего не получилось. Так вот с отцом Петя общался. По выходным они всегда были вдвоем. Петя часто оставался ночевать у него с субботы на воскресенье. Я не была против, не ревновала, ничего такого, нет. Это правильно, я считаю. Что бы там не происходило между родителями, дети здесь не причем. Да и должен же быть у ребенка отец. Особенно у мальчика. Так ведь?
Она спросила это напрямую у Дубова, уставив на него глаза.
– Да, – тихо ответил он.
Хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Женщина, Светлана, кивнула. Они снова помолчали.
– Вы, наверное, хотите больше услышать про… – она сделала паузу, – этих?
Дубов кивнул.
– Я на вас не давлю, Светлана. Рассказывайте только то, что считаете нужным.
Она грустно улыбнулась, как будто с благодарностью.
– Все надо рассказать, – сказала она, – я долго молчала. Но поймите правильно, расскажу я это только вам. Потому что…
Снова замолчала, подбирая нужные слова.
– Это правильно, что вы сами во всем признались изначально. Кто вы и зачем это все. Никому другому не стала бы говорить и встречаться. Потому что вы тоже… такой. Это правильно, Андрей…
– Я Сергей.
– Ой, простите, – она уронила голову в ладони и тихо засмеялась. – Дура я, дура. Неловко как. Сергей, хорошо… Вот. А началось все в девяносто шестом. Нет, седьмом. Петя во второй класс пошел, это я точно помню. И вот той же осенью появились они. Позвонили в дверь, я открыла. Смотрю, стоят двое, парень с девушкой. Приличные, чистенькие, улыбаются. Брошюру мне какую-то суют. И начали заливать вот это вот все свое. Про бога, про спасение, про рай, про конец света. Ну как у них бывает, сами, наверное, знаете. Вот. Я не слушала. Извинилась, что много дел, дверь закрыла, но брошюру эту взяла. Надо было выкинуть конечно, порвать. Это я сейчас понимаю, а тогда… дел у меня конечно не было. Я выходная была. Тогда еще медсестрой работала. Два через два, отдыхала. Ну и стала читать. Я думала, что это баптисты какие-то или свидетели Иеговы или еще кто-то там, черт их всех разберет. А потом полистала, смотрю «Церковь Отца Искупителя». Никогда такого раньше не слышала…
Все-таки взяла новую сигарету, подкурила, затянулась.
– И так, знаете, все там подробно расписано было, будто прямо вот про меня. Я опешила просто. Спасем от одиночества. Вот это меня особенно зацепило, в самое сердце. Ну и так много чего было, я уже и не помню точно. Помню только, что затянуло меня. Словно как в воронку какую-то, я как с ума сошла. Потом они опять пришли, через пару дней. Те же самые, я даже удивилась. Красивые, улыбаются. Но знаете… нет, глупо как-то такое говорить…
– Говорите, – попросил Дубов, мягко, но настойчиво, как умел, – все, что считаете нужным.
– Ну, – она замялась, стала говорить медленно, взвешивая слова, – я только потом это поняла, со временем. Они, волонтеры эти, которые по домам ходили, показались мне какими-то… ну, как бы… ну неживыми, что ли. Как будто ненастоящими. Лица их, молодые, красивые, гладкие, без морщинки, без родинки. Улыбки эти их натянутые. Показались они мне какими-то куклами. Даже нет, манекенами. Вот точно. Как те, что в витринах стоят. Тоже такие. Гладкие, чистые. Лица их мне снились потом. Тащили меня куда-то. Это потом было. А тогда… я читать хотела. Все больше и больше. О секте этой… церкви. Они называли это церковью. Отца Искупителя. Я и не заметила, как начала на собрания ходить, Петю с собой водила. Он сначала не хотел, а потом вроде ничего, привык. Мне кажется ему там даже нравилось. Там были еще люди с детьми, много детей, честно говоря. У Пети там даже друзья появились. Они, сектанты эти, постоянно говорили, что бог их, ну, отец искупитель этот, он детей очень любит.
– Расскажите подробнее о службах.
– Не знаю, я бы не назвала это прямо службами. Мы собирались обычно на квартирах у других членов. По десять-пятнадцать человек, иногда больше. И говорили. Просто говорили. Больше было похоже на какое-то общество анонимных алкоголиков, ха-ха. Встаешь и говоришь: «Всем привет, я Света». И начинаешь рассказывать. О боли. Это так и называлось – разговоры о боли. Надо было рассказывать о своих обидах, о своем горе, несчастьях. Кто о чем. Я рассказывала про мужа. Как мне плохо, грустно, одиноко. Остальные тоже говорили о чем-то таком, только своем. У кого-то родители умерли или еще кто-то из близких, от кого-то жена ушла и так далее. Потом все дружно плакали и успокаивали друг друга. Такая служба психологической поддержки. Детей при этом не было. Они сидели в другой комнате обычно. Играли.
– Послушайте…У вас был какой-то лидер? Кто это все организовывал? Те встречи?
– Лидер? Был Саша один, фамилию уже не помню. Высокий такой мужчина, полный. Он обычно мне и звонил, говорил, когда и где будет следующая встреча. Но лидером он не был. Скорее, каким-то куратором, старшим группы. Первое время мы всегда собирались одной компанией, перезнакомились все, подружились, можно сказать. Потом, через пару месяцев начали собираться уже большими группами. Уже не на квартирах, а в частных домах. Не знаю, это были дома кого-то из членом или принадлежали церкви. Кроме Саши там были уже и другие. Наставники, мы их называли наставниками. Но это не были лидеры, точно. Скорее, что-то вроде старших товарищей. А кто там был над ними, я не знаю, честно. И был ли вообще кто-то еще.
– Но вы чувствовали какую-то власть над собой? Давление, насилие?
– Пожалуй, что да, чувствовала. Но не от людей. Они были такими же, как и я. Все, я в этом уверена. И Саша этот, и остальные. Власть она…
Светлана замолчала. Затолкала очередной бычок в пепельницу, которая постепенно наполнялась скрюченными трупиками фильтров. Достала еще одну сигарету из опустевшей наполовину пачки.
– Власть она шла как будто извне. Можете считать меня сумасшедшей, мне все равно. Но я говорю так, как понимала это сама. Хотя может я сумасшедшая, не спорю. Только чокнутая дура могла ввязаться в такое. К тому же я знаю, что многие члены секты посходили с ума после всего, что случилось.
– Так что насчет этой власти? Которая извне.
– Мне снились сны.
– Сны?
Дубов встрепенулся, поежился. Светлана это заметила, кисло улыбнулась, затягиваясь сигаретой.
– Вам знакомо это, да?
Он не ответил.
– Сны, кхе, – она закашлялась, – простите, не в то горло пошло, как сказал бы мой муж. Они, сны эти, всегда были такими, в которые проваливаешься весь, будто засасывает тебя что-то. И не проснуться уже как будто. Потом вскакиваешь, смотришь на часы в темноте. Оказывается, ты час поспала только, а там во сне целая вечность прошла. Снова засыпаешь и проваливаешься. И так по несколько раз за ночь. Точно почти ничего не помню. Голоса какие-то постоянно. И люди. Неживые, как манекены. Идут куда-то нога в ногу. Все одинаковые. Голые, бледные, бесполые. Только лица нарисованы. Знаете, как будто ребенок фломастером рисовал. Только глаза – два круга и рот – улыбка от уха до уха. Идут и разваливаются на части, ломаются и дальше идут, ползут. А потом как будто я сама к себе подхожу. Моя копия, словно в зеркало смотрю. Как будто я и не я одновременно. Такая же, как они, неживая. И она начинает меня на части рвать. Живот разрезает, кишки достает, сердце. Я кричу, но тихо-тихо, как писк. И двигаться не могу, знаете, как во сне бывает, будто двигаешься в густом киселе. Но страшно не это. Страшно, когда пустота. Когда летишь куда-то, проваливаешься. Долго-долго и медленно, словно тебя что-то удерживает. Вокруг тебя звезды пролетают, планеты, а ты все падаешь, как будто целую вечность. Я говорила про одиночество. Так вот оно несравнимо с тем, которое испытываешь там, когда падаешь. Я смотрела фильм про космонавтов. Они говорили, что в космосе бывает одиноко. Так вот там, во сне, ты как будто космонавт, но далеко-далеко от Земли. Далеко от всего. А одиночество твое такое… огромное, как будто оно и есть космос. И вот это нами управляло. Мы тянулись друг к другу, к собраниям, к церкви. После наших встреч сны проходили. Становилось легче. Это испытывали все. Я знаю, мы разговаривали об этом. Вот это нами и управляло. Как думаете, что это было?
– Я слышал много разных версий. Гипноз, наркотики, психотропное оружие.
– А вы-то сами что думаете?
Дубов честно пожал плечами.
– Не знаю. Но хочу выяснить.
Теперь они долго молчали. Светлана сидела неподвижно. Смотрела в окно, где догорало, возможно, последнее теплое октябрьское солнце.
– Потом все стало более активно. Мы начали ходить по городу, раздавать эти брошюры. Организовали волонтерские отряды. Помогали бездомным, бомжам. Приводили их на собрания, давали одежду, еду, деньги. У нас появились молельные дома. Их так не называли, но что-то вроде этого. Там проводились собрания и там жили найденные нами бездомные. Почему-то эти люди становились самыми активными нашими членами. Наверное, им было еще более одиноко. Приходили пьяницы, беспризорники, бывшие сироты, детдомовцы, наркоманы, ВИЧ-инфицированные. Это они рассказывали про себя. И оставались с нами. Тогда у нас было много членов. Начались разговоры про конец света, потом уже только про это и говорили. Что праведники спасутся, а мир погибнет. Что отец искупитель обретет плоть и явит себя миру. И будет вечный рай. Что-то такое, уже не помню всех тонкостей.
– Можете рассказать про захват Софийского собора и все, что было потом? Про детей?
Комок пепла сорвался с кончика ее сигареты, упал на подлокотник кресла. Она этого не заметила. Только снова глубоко затянулась.
– Расскажу, конечно. Сейчас только соберусь с мыслями.
С мыслями она собралась спустя одну выкуренную сигарету. Дубов терпеливо ждал.
– Да. Собор…
Она закурила новую, одну из последних в пачке.
– Была осень. Октябрь, почти как сейчас, даже погода похожая. Сыро, пасмурно, только холодно очень. Это я точно помню. К тому времени мы уже действовали более активно, вовсю готовились к… эм-м… концу света. Нами заинтересовались, приезжали какие-то журналисты, снимали нас на камеры. Часто возле наших домов ходила милиция, опрашивали соседей. Видели людей в штатском. За нами следили, это точно. Муж узнал, что я в секте. Мы очень поссорились тогда, сильно. Наверное, в первый раз в жизни. Он приехал к нам и орал на меня. Петя все слышал, плакал. Муж грозился забрать его, я не дала. Он угрожал, что отсудит ребенка и, скорее всего, отсудил бы, но… не успел.
Светлана ладонью быстро смахнула слезинку со щеки. Она сидела в облаке из сигаретного дыма. Дубову было тяжело дышать в прокуренной комнате, но он терпел, слушал.
– Собор, да. Тогда в октябре, пятнадцатого числа, наставники собрали нас в молельном доме и сказали, что конец света будет сегодня. И сегодня же Отец Искупитель обретет плоть и явится нам. Встречать его нужно будет в священном месте. Сказали, что это будет Софийский собор в Полоцке. И мы пошли. Торжественно, с песнями. Зашли внутрь, стояли там и пели, больше ничего. Ждали конца света, ха-ха. Там были туристы, прохожие, много людей. На нас смотрели, фотографировали. Потом приехала милиция, ОМОН, нас хватали и садили в машины. Мы сопротивлялись, нас били. Вот и все. Конца света не случилось.
Пустая пачка смотрела на Дубова нутром из фольги. Светлана ткнула в пепельницу последний окурок.
– А потом я узнала, что сделали с Петей и другими ребятами. Подробностей я не знаю, мне потом рассказали. Но больше я его не видела, даже мертвого. Хоронили в закрытом гробу, сами понимаете. Даже не думаю, что судмедэксперты разбирались, кто там и где. Потом я ездила в Черноозерск, где все это… случилось. Спустилась в тот подвал. Там все черное. Стены, потолок, пол. Даже запах как будто остался. Знаете, как горелое мясо. Меня замутило. Я думаю, с собором это был отвлекающий маневр, чтобы мы, рядовые члены, были подальше. Чтобы не сумели спасти детей. Нам сказали оставить их там, а самих отправили в Полоцк, встречать конец света. Похороны я плохо помню. Муж был убит… боже, я и подумать не могла, что мужчина может так плакать. Больше мы с ним не разговаривали никогда. После похорон он просто стоял и молча смотрел на меня. С осуждением, с укором. Мне хотелось умереть от этого взгляда. С женщиной той у него ничего не получилось. С той, к которой он ушел тогда. Сейчас один живет. Остался там, дома. В Полоцке. Я там жить больше не могла. Вся округа на ушах стояла. Сразу после похорон я на пару месяцев в больницу попала. В психушку, если честно, как и многие из секты. Кто-то с собой кончал. Я на стенку лезла, опять кошмары начались. Да такие, что даже сейчас вспоминать страшно. Как будто наяву. Потом ничего, полегчало. Но жить там дальше было сложно. Соседи знали, кто я. Весь город знал. И Новополоцк, и Черноозерск. Там все рядом, как на ладони. Родители мои меня тоже не простили. Они умерли уже, на похоронах я не была. Мы так и не поговорили. Я сюда уехала, в Минск, у меня тут тетка двоюродная жила, инвалид. У нее удар случился, я за ней лежачей смотрела, квартира эта мне осталась. Сейчас работаю сторожем в школе, уборщицей на полставки. Ничего, на жизнь хватает. Сколько мне тут одной надо. Скоро на пенсию. Кошмары мне больше не снятся. Ничего не снится. Только темнота. Сплю я вообще мало, часа четыре хватает. Потом полночи сижу, читаю или телевизор смотрю. Курю много. Вот и все…
Дубов кивнул.
– Спасибо.
Она горько усмехнулась.
– Пожалуйста.
– А еще, Светлана. Можете вспомнить что-нибудь… странное.
– Странное? А разве до этого было не странно?
– Я имею в виду что-нибудь, что врезалось в память. Такое, – он развел руками, – прямо из ряда вон.
– Ну, – она подняла глаза, – свадьба разве что.
– Свадьба?
– Да. Как-то на собрании к нам вывели мальчика и девочку. Красивенькие такие, помню. Как куколки. Мальчик во фраке, девочка в белом платье с фатой. Кто-то из наставников говорил, что это, мол, жених и невеста. Плоть от плоти Отца Искупителя. Так и сказал, я помню. Что через них он явится в мир. Они ходили туда-сюда, а мы пели и хлопали.
– Что это были за дети?
– Не знаю. Больше я их не видела. Ни до, ни после.
– Еще, позвольте. Вы помните детскую передачу «Страна радости»?
«Страна радости»? – переспросила она, нахмурив лоб. – Это… это… подождите, «Страна радости». Это та, где был тот клоун, который играл на дудочке? Еще имя у него было такое смешное. Как же… э…
– Фунтик, – подсказал Дубов.
– Да, точно, Фунтик. Что-то такое припоминаю. А что?
– Ваш сын, Петя… часто ее смотрел?
– Смотрел, конечно. Часто или нет, сказать уже не могу. Наверное, часто. Старался не пропускать. Все ее смотрели, хорошая передача была. Мультики там, помню, показывали. Еще клоун этот…
– А что вы пели?
– Что? – Светлана не поняла вопроса.
– Вы говорили, что на собраниях вы часто пели. Пели и тогда, в Софийском соборе, когда за вами приехал ОМОН. Вот я и спрашиваю – что. Какие конкретно песни? Хоть строчку не вспомните? Хоть пару слов?
Она затянулась сигаретой, поерзала в кресле, прищурила глаза, вспоминая.
– Ну… знаете, Сергей, – смущенно улыбнулась, – вот честно, не вспомню. Из головы совсем вылетело. За столько-то лет, неудивительно. Помню только, что пели о чем-то таком хорошем, светлом. Вот поешь и свет переполняет тебя. Хорошо так становится, легко, радостно. Как будто… не знаю даже. Как будто солнечный свет пьешь.
Она замолчала, держа сигарету во рту, определенно что-то вспоминая.
– Это мне тогда так казалось, – добавила она тихо.
– А теперь?
– Теперь? Теперь я начала думать об этих песнях и мне кажется, что сегодня я не засну. Давайте закончим на этом.
– Хорошо. Я и так очень благодарен вам за разговор.
– А вот еще, – поспешно сказала она, словно боясь забыть. – Вы спрашивали про странное. Наших детей иногда куда-то уводили, Петю тоже. Возвращался он всегда какой-то заторможенный, вялый. Как будто под гипнозом, или его там накачивали чем-то. Говорили, что Петя особенно приглянулся отцу. Ну, Отцу Искупителю. Я радовалась этому. Петя правда был хорошенький. А потом его и других ребят, кто особенно приглянулся… Больше ничего не было. Не помню. Честно.
Она поспешно закончила фразу. Дубов понял, что она ждет, чтобы он быстрее ушел. Он поднялся.
– Спасибо вам, Светлана. За все. Я, пожалуй, пойду.
– Я провожу.
В прихожей, пока он одевался, она снова заговорила.
– Это вам спасибо. Мне давно надо было выговориться. Особенно такому человеку, как вы. Тоже… – она помялась, – жертве. А вы еще деньги мне предлагали за встречу. Ничего не надо, правда. Просто рассказать. Как звали вашу жену?
Дубов застегнул куртку.
– Таня.
– У нее было как? Похоже на мой случай?
– Да. Точь-в-точь.
– А сын ваш?..
– Николай. Коля…
– Коля, – повторила она ласково, отчего у Дубова все сжалось внутри, горло сдавило, защипало в глазах, – Коленька. Сколько ему было бы сейчас?
– Дв… – голос Дубова дрогнул, он проглотил комок в горле, – Двадцать девять.
– А Пете уже тридцать. У него день рождения был в сентябре. Две недели назад.
Перед его уходом она спросила Дубова тихо, будто стесняясь.
– Как думаете, Сергей, а вдруг это правда? Вдруг наши дети действительно сейчас в каком-нибудь хорошем месте?
Дубов посмотрел на нее в упор. Светлана стояла, едва заметно переминаясь с ноги на ногу, ждала ответа.
– Нет, – сказал он коротко, честно. – Я не думаю, что моему сыну где-то было бы лучше, чем со мной.
Он помолчал секунду, добавил:
– И с мамой.
Она сжала губы и молча кивнула, соглашаясь.
– Мне пора, – сказал он, переступая порог, – Простите.
Он вышел на тускло освещенную лестничную клетку, быстро спустился по лестнице. В ушах звенел женский голос.
Выдохнул он только в трамвае. Редко ездил по Минску на личном транспорте, предпочитал общественный. Не любил местной дорожной суеты, хамства, растущих пробок.
Дубов устроился у окна, покрытого с обратной стороны прозрачными капельками октябрьского дождя. Прущая изнутри пустота комом стояла в горле, сушила. Язык скользнул по губам. Еще раз. Незаметный на первый взгляд, непроизвольный жест много значил для Дубова. Он знал, как можно избавиться от неприятного чувства, залить пустоту. Как назло, снаружи мимо проплыла светящаяся вывеска винного магазина. Неоновые буквы с названием местного алкогольного бренда. Трамвай остановился, двери раскрылись, впуская и выпуская пассажиров. На секунду в голове мелькнула шальная мысль. Выйти на остановке, перейти улицу, открыть заветную дверь, за которой будут стеллажи с рядами бутылок с манящими жидкостями, цветными и прозрачными, послабее и покрепче. Все они ждали только одного, когда их откроют. Жаждали оказаться внутри него. Дубо даже не заметил, как схватился за поручень, намереваясь встать с сиденья.
Нет, одернул он себя, сиди, падла! Двери закрылись. Трамвай прозвенел и плавно двинулся вперед, оставляя позади светящуюся вывеску и подлые мысли. Три тысячи четыреста пятьдесят шесть дней, если считать сегодняшний. Ровно столько он не пил. Ни капли. Девять с половиной лет, скоро юбилей. Тогда в последний раз он напился на день рождения Коли, когда тому исполнилось бы двадцать. Он взрослый ответственный человек с силой воли. Если сорваться сейчас, то все покатится к черту. Он это понимал. Пропадут даром собрания анонимных алкоголиков, все эти их этапы, ступени и кураторы. Пропадет его, Дубова, честное слово, которое он дал после того самого последнего, по-настоящему последнего раза. Дал Коле и Тане, их памяти. Если он сорвется сейчас, это будет значить, что его слово ничего не значит. Улетят в трубу все те остатки самоуважения, которые он так усердно копил эти девять с половиной лет. Снова разверзнется перед ним безостановочная и бездонная алкогольная бездна. Потому что в глубине души Дубов знал, что если сейчас начнет по новой, то остановиться уже не сможет. Тогда выход будет только один – черный пистолет, который хранился в нижнем ящике письменного стола. Без лицензии и разрешения, купленный много лет назад у сомнительного типа с неясной биографией. Тяжелый, приятный в руке, щемяще, до тоски похожий на тот табельный, который был у него на службе. Когда он был следователем, офицером. В скучных пафосных фильмах, которые Дубов иногда смотрел, говорили, что бывших офицеров не бывает. Бывают-бывают, не надо себя обманывать. И он, Дубов, яркое тому подтверждение. Бывший следователь, бывший офицер, бывший муж, бывший отец.
С печальными мыслями он вышел на своей остановке. Парящая в воздухе мокрая водяная пыль превратилась в полноценный дождь. Осенний, холодный, тяжелый и бесконечный, который зарядит на всю ночь, а возможно и на несколько дней. Сутки перевалили за вечер, уверено поползли к ночи, оставляя людям фальшивый свет уличных фонарей.
Дома Дубов первым делом пошел к компьютеру, к рабочему столу, заваленному бумагами, фотографиями и записями. Он просидит за ним до поздней ночи. Будет копаться в файлах, листать блокноты и записные книжки. Отвлекаться на ужин, туалет, музыку и ролики в интернете, чтобы разгрузить голову. Будет отвлекаться на фотографии. Не те, что запечатлели места преступлений, связанные с сектой. И не те, на которых были позорные тайны его теперешних клиентов. Фотографии из папки на компьютере, замаскированные названием «ТиК», Таня и Коля. И там они, все вместе. Вдвоем, втроем и по-отдельности. Самая первая, там одна только Таня. Молодая, маленькая и худенькая, с каштановыми волосами, спадающими на плечи. Стоит на фоне кирпичной стены в легком цветастом платье. Дубов хорошо помнил тот день, ту Таню, то платье, ту улыбку и даже ту стену. Это фото он сделал сам на отцовский пленочный «Кодак», который тот привез в восьмидесятых из командировки в Венгрию.
Они были молоды, Союз еще не развалился, но уже трещал по швам, Дубов только-только начал служить в милиции. Они с Таней приехали в Черноозерск, посмотреть дом, который достался ей от умершей тетки.