Дети полутени

Вдвоем они тряслись в душном автобусе из Минска до Полоцка, потом еще битый час пытались узнать, как добраться оттуда до конечного пункта назначения. Дом был кирпичный, низкий, пришибленный к земле, но длинный и узкий, как барак. Внутри была прихожая, кухня и огромная главная комната с полом из потертых крашеных досок. Там пахло сажей и затхлостью, солнечным светом и ушедшим человеческим теплом. Комната казалась бесконечно пустой. Таня говорила, раньше ее разделяли шкафами и перегородками, подробно объясняла, где стояли кровати, где спали дед с бабкой и сама тетка, которая была здесь последней хозяйкой. В день их приезда Дубов увидел там только большую скрипучую кровать на пружинах, стол и стулья в центре и низкий комод у стены. Еще его удивили окна. Огромные, они шли по стенам через каждые полметра. Сам дом стоял на перекрестке в микрорайоне, который местные называли Старым Городом, и поначалу Дубов почувствовал себя неуютно. Он расхаживал по комнате и казалось, что сквозь эти окна на него смотрит весь мир, подглядывает любопытным глазом. Даже сами стены, казалось, становились прозрачными.

– Столько окон, чтобы было светлее, – объяснила потом Таня, – для экономии электричества.

– А мебель где ставили? – спрашивал Дубов.

– Прямо здесь, по центру. Как внутренние стены. Разделяли все на маленькие комнаты. Тут помню шкафы стояли в ряд, сундуки какие-то бабушкины. Дед еще перегородки из досок сбивал. Потом менял их местами. Бывало, идешь между всем этим, как по коридору, лабиринту какому-то, будто в сказке. Тогда не казалось, что здесь так много места. А теперь смотрю, пространство огромное просто. Можно хоть дискотеки устраивать. Давай оставим так, не будем ничего менять. Пусть будет много места. Мне нравится так. Давай?

– Давай, – согласился Дубов.

Он всегда с ней соглашался. Тогда тоже.

Стоял прекрасный солнечный день. Лучи проникали в комнату сквозь окна, застывали на полу и на стенах яркими пятнами. В них плавали пылинки, медленно опускались, переворачивались.

Потом они распаковали вещи и долго гуляли по городу. Таня показала ему Западную Двину, на другом берегу которой высились жилые многоэтажки и трубы заводов соседнего Новополоцка. Показала озеро Черное, давшее название городу, с чистой прозрачной водой и поросшими соснами песчаными берегами. Там они долго стояли, обнявшись, на деревянном причале, доски которого упруго прогибались под ногами. Они гуляли по узким, словно деревенским улицам, изучали руины старинного монастыря, которые Дубов несколько раз щелкнул на отцовский фотоаппарат. Постояли у памятника героям-комсомольцам, погибшим здесь в годы Гражданской войны и у вечного огня, окруженного мраморными плитами с фамилиями земляков, погибших уже на войне Великой. Видели бюст сурового генерала-танкиста Платова у местного краеведческого музея. Генерал родился здесь и погиб в сорок пятом где-то в Германии. Сам краеведческий музей оказался в тот день закрыт. Они с Таней ели мороженное в вазочках в кафе кинотеатра «Беларусь» и смотрели там «АССУ», в которой Виктор Цой пел про перемены. Таня очень любила этот фильм, как и песни «Кино».

Они вернулись домой вечером, когда еще было светло. Тогда Дубов и сделал эту фотографию, которая теперь хранилась на его компьютере, он отсканировал ее и оцифровал. Улыбающаяся Таня на фоне кирпичной стены в легком цветастом платье. Хорошая фотография, хороший день.

Дома Дубов поцеловал Таню и уже не смог остановиться. Схватил ее в охапку и усадил на подоконник прямо напротив одного из этих огромных, всевидящих окон. Она сама ловко стянула с себя белые невесомые трусики. Ткань скользнула по бедрам, по гладким икрам и осталась на полу. Таня послушно обхватила Дубова ногами и задвигалась с ним в такт. Дубов не спешил, делал все медленно, нежно, как она любила. Прижимался щекой к ее каштановым волосам, вдыхал их запах, шептал что-то ей на ухо. Миру было все равно. На улице, за окном ходили люди, проезжали автомобили. За прерывистым Таниным дыханием Дубов слышал чей-то смех, трель велосипедного звонка и шелест листьев на теплом летнем ветру. Таня застонала громче, коротко вскрикнула, ее ножки задрожали и только сильнее обхватили его, не отпуская. Дубов, как завороженный смотрел в окно, прижавшись лбом к горячему стеклу, и продолжал двигаться. Когда все закончилось, он увидел, как совсем рядом, по тротуару возле дома, проехала на велосипеде черноволосая девушка. Она чему-то улыбалась и громко сигналила в звонок на руле.

Дубов вышел из Тани в самый последний момент. Закусил губу, чтобы не закричать. В голове что-то взорвалось, в глазах потемнело, колени подогнулись. Белое и горячее брызнуло на Таню. На ее живот, ноги, темные волосы внизу. На красивое Танино платье, цветастое и легкое, почти воздушное, которое так ей шло и которое так ей нравилось. Купленное в Минском ГУМе после долгого стояния в очереди. Дубов, утирая пот со лба, отошел. Таня хохотнула то ли от удовольствия, то ли над его видом. Ловко спрыгнула с подоконника, подхватила с пола трусики, скомкала, швырнула их в угол к сумкам. Развязала шелковый поясок, расстегнула пуговицы, сняла испачканное платье, осмотрела влажные засыхающие пятна. Поскребла пальцем, поднесла к лицу, понюхала, даже лизнула.

– Отстирается? – спросила она то ли у Дубова, то ли у себя самой, – Ладно, я другие взяла.

Она пожала голыми загорелыми плечиками и швырнула платье к остальным вещам. Расстегнула бюстгальтер и отправила его туда же.

– Раздевайся, – коротко с улыбкой приказала она Дубову, – так и будешь стоять со спущенными штанами?

Он послушался. Потом они доставали из сумок привезенное с собой постельное белье. Ужинали голышом прямо на полу, на расстеленном покрывале. Бутерброды с колбасой и сыром, соленые огурцы и теплый сладкий чай из термоса. Дубов не ел ничего вкуснее ни тогда, ни потом. Они долго занимались много чем на большой скрипучей кровати с пружинами. Было жарко, они не накрывались. Лежали, прижавшись друг к другу потными телами. Дубов почти не спал и не давал спать Тане, ревновал ее ко сну. Будил, переворачивал, целовал, трогал. Ласково, но настойчиво ложился сверху. Она всегда соглашалась, только смеялась, стонала и вскрикивала.

На следующий день после их приезда в Черноозерске начались дожди. И лили всю неделю, до конца их отпуска. Летние дожди, теплые, легкие и ласковые, как руки любящей бабушки. Из-за Двины приходили темные грозовые облака, оглушали грохотом, слепили молниями. Дождь лил стеной, пока тучи не светлели и не рассеивались. Солнце светило несколько часов, пока, не дав земле просохнуть, не появлялась новая туча. И так без конца, изо дня в день.

Дубов думал иногда, что это было подстроено кем-то специально, чтобы они с Таней оставались дома, никуда не выходили. Он не знал, кем именно это было задумано, но был ему искренне благодарен. Каждый день они вставали поздно. Долго спали, валялись на кровати, разговаривали, дурачились. Готовили что-то на старой газовой плите. Вслух читали друг другу книги и журналы, найденные в комоде. Все эти дни они ходили голышом, как были после того вечера. Почему-то им казалось странным и неправильным носить одежду в этом одиноком доме, в этой огромной пустой комнате, внутри, напротив этих огромных открытых окон. Часто они подолгу молча сидели на стульях в центре комнаты, глядя на улицу. Там бурлила вода. Лилась с неба, стекала по стеклам, неслась вниз по улице, кипя пузырями, унося за собой мусор, листья и сорванные с деревьев ветки. Сидеть так, прижавшись друг к другу телами, и смотреть на дождь было здорово, интереснее любого кино. За окнами стеной стояла вода. Целый мир снаружи состоял из воды. Казалось странным, что вода до сих пор не вломилась внутрь, не перетекла через эти огромные окна. Таня иногда вставала, не стыдясь своей наготы, подходила к окнам вплотную, не боясь, что ее кто-то увидит. Трогала рукой стекла, проверяя, сухие ли. Не забрался ли дождь вовнутрь. Ходила от окна к окну, трогала, проверяла. Трогала стены между окнами, подоконники. Этот ритуал продолжался долго. Комната была большой, окон и стен в ней было много.

Не двигаясь, затаив дыхание, только поворачивая голову, Дубов завороженно следил за Таней. За ее стройными ножками и тоненькими ручками, подтянутыми ягодицами и маленькой упругой грудью. Двигаться было нельзя, Дубов боялся спугнуть ее, как маленькую птичку.

Комната погружалась в полутьму. В тусклом оконном свете прыгали по стенам призраки дождевых капель. Был только он, Дубов, и эта большая пустая комната. Только эти окна и стены. И Таня, которая медленно шла по их периметру, с тихим шорохом вела пальцами по выцветшим вздувшимся обоям. Все остальное было неважно. Дождливая погода снаружи, дождливые окна и дождливые стены.

Еще они занимались любовью. До этого Дубов даже представить не мог, что можно получать такое удовольствие от этого. Если подумать и все сопоставить, то именно там и был зачат Коля. Они отдавались процессу целиком, прерываясь только на отдых, сон и еду. Иногда Таня, совсем осмелев, выбегала на улицу, стояла несколько минут на крыльце под дождем и возвращалась обратно к Дубову. Мокрая, игривая, пахнущая дождем и радостью. Сворачивалась под боком теплым комочком. Дубов долго растирал по ее телу дождевые капли. Иногда она набирала воду в ладошки, со смехом плескала ей Дубову в лицо.

Когда у них заканчивались продукты, Дубов, нехотя одевшись и взяв зонт, шел в магазин на соседней улице. Как можно быстрее, боялся оставлять Таню одну. Такую маленькую, голую, смешливую, в этом огромном пустом доме, один на один с окнами и стенами. Однажды он вернулся, кроме хлеба и колбасы взяв еще и бутылку темно-красного армянского портвейна. Предпоследнюю, что стояла на полке. Остальные уже успели разобрать, дефицит. Они выпили ее за вечер, закусывая бутербродами и сваренными по-быстрому макаронами, разговаривая о разном, целуясь, пачкая пальцы маслом, которое плавилось и вытекало между булкой и кусочками колбасы. Портвейн Дубову не понравился – слишком сладкий, аж зубы сводило. И терпкий, вяжущий, ни вкуса, ни запаха. Зато Таня после него стала еще веселее и смелее. Раскраснелась, дурачилась, лезла обниматься. Когда стемнело, взяла Дубова за руку и повела из дома, на крыльцо, где часто стояла под дождем. Кромешная темнота летней ночи шипела и плескалась водой, которая стекала по желобам, разбивалась капельками об асфальтовые дорожки тротуаров. Там Дубов поднял Таню на руки и прижал спиной к холодной кирпичной стене. Небо иногда освещали вспышки молний. В их свете Дубов видел довольное улыбающееся Танино лицо. Он без остановки целовал ее в губы, шею, нос и щеки. В прикрытые веки, под которыми дрожали глазные яблоки.

Вернувшись в дом, Таня растянулась ничком на кровати, почти сразу уснув. Дубов не спал еще долго, разглядывал красные отметины, оставленные кирпичной стеной на ее спине и ягодицах. Задумчиво водил по ним ладонью, чувствуя гладкость и жар девичьей кожи.

Эти дни закончились вместе с дождями. Они уехали из Черноозерска с твердым намерением проводить там каждый отпуск. Закрыли на замок дом, снова оставив его в одиночестве вместе с этими огромными окнами, через которые можно было видеть целый мир. С этими стенами со вздувшимися обоями, которые знали и видели больше, чем казалось.

Они поженились в Минске осенью, когда у Тани уже был заметен округлившийся животик.

Постаревший и одинокий Дубов вышел из ступора воспоминаний, закрыл папку с фотографиями, открыл рабочие файлы по делу о секте. Достал из сумки ежедневник с пометками, которые сделал во время беседы со Светланой. Диктофонные записи он прослушает потом.

Женщина не знала, что Дубов ее записывает. Маленький диктофон, портативный и сверхчувствительный, незаметно лежал в нагрудном кармане его рубашки. Да, в чем-то он поступал неправильно. Но те, с кем он говорил, часто отказывались от записи, а пропускать ни одного слова было нельзя. Даже малейший и второстепенный на первый взгляд факт может оказаться очень важным. Дубов это знал еще со службы. Он листал ежедневник и стучал по кнопкам клавиатуры, вносил слова Светланы в общий файл. Она была последней из свидетелей, прихожан «Церкви Отца Искупителя» (правильно она называлась именно так), на кого он смог выйти. Кто был еще жив и не тронулся умом. Светлана говорила, что после всего попала в сумасшедший дом, из которого вышла через несколько месяцев. Проблемы с психикой были у многих бывших сектантов, но далеко не всем повезло так, как Светлане. Дубов никогда не забудет разговор с Марией Стешенко, одной из тех, кто тоже потерял ребенка. На момент их интервью Мария уже больше десяти лет была пациенткой Полоцкой областной психиатрической больницы, «Задвинья» в простонародье. Этой встречи Дубов добивался долго, писал заявления и прошения, месяцами ждал ответов и дожидался в очередях. Даже переехал на время из Минска, снял в Полоцке квартиру недалеко от больницы. Когда разрешение на встречу дали, Дубов был во всеоружии, с блокнотом, набором ручек и сразу несколькими диктофонами. Основным и двумя портативными. Санитары же оставили ему только простой карандаш и папку с бумагами, не увидев в ней угрозы. Зато попросили снять брючный ремень и вынуть шнурки из обуви. Достать из карманов все вещи, которые показались им опасными. Аппаратура тоже осталась там же. Кроме маленького незаметного диктофона, который Дубов заранее спрятал во внутренних складках одежды. Иногда он с дрожью раз за разом прослушивал запись разговора с сумасшедшей.

– Отец? – не понимая, переспросила она, когда Дубов сказал ей об Отце Искупителе. – Мой отец давно умер…

Дубов положил на стол перед ней одну из брошюр, которые остались у него после Тани.

– Ах, этот Отец? Отец Искупитель, Отец Похититель, Отец Душитель, Отец Расчленитель, Отец Поджигатель, Отец Отбиратель… Я расскажу тебе об Отце. Говорит он сладко, да делает гадко… Ему нельзя верить… Говорит он о любви, но лучше от него беги. Делает он тела, делает он новых людей, которые не люди. Пустота у них внутри. Кромешная звенящая пустота, которая прячется в темных углах, которая приходит во снах. Люди-куклы, люди-манекены, ненастоящие, пустые. Они доберутся до меня… разрежут на куски, расчленят… доберутся до всех, кто связан, кто помнит… гнев Отца страшен, никому он не простит… конец света, говорили они, принесет радость, новую плоть для Отца, возродится он да будет счастье, обретем мы новые тела и будем вместе… люди сойдут с ума и будут убивать людей… машины будут убивать людей… а мы спасемся… да вот только наши тела забрали наших детей и плоть их не стала плотью Отца… ждет он часа, когда найдет беглецов… жениха и невесту, тили-тили тесто… будем мы петь песни пустоты и жрать наших детей… так говорил Отец, а мы слушали… слушали-слушали-слушали-слушали и ничего не сделали… а он… он… знаешь кто он?.. плащ его из звезд, головой он подпирает небо… небо… приходит он, когда холодно и сыро… плохо ему… гложет его скука и одиночество… хочет он любви, да не знает, что это…

Динамик рвал ее высокий хриплый голос, который скатывался до совсем уж бессмысленного бреда и бессвязного монотонного бормотания. Женщина бубнила что-то еще несколько минут и только потом замолкала. После этого Дубов всегда выключал запись. Больше он ничего не смог из нее вытянуть, женщина впала в ступор, сидела, опустив глаза, уставившись в одну точку в полу.

За девять с половиной лет трезвости Дубов разговаривал с тридцатью двумя бывшими членами секты, всеми, кто был еще жив, кого он смог найти и кто согласился на встречу. Кто был вменяем и в своем уме. Во всех их историях было много общего. Чувство одиночества и покинутости на момент вступления, тяжелые личные проблемы и неудачи в жизни. Потом появление на пороге волонтеров с брошюрами, красивых молодых людей, похожих на кукол или манекенов. Об этом говорили не все опрошенные, но многие. Дубов тщательно отмечал все сходства и странности. Собрания и песни, слова которых странным образом никто не помнит. Все те, с кем разговаривал Дубов, были рядовыми членами секты, как несчастная Светлана, как сумасшедшая Мария, как его Таня. Дубов пытался выйти на кого-то из так называемых наставников, но не смог. Все они оказались мертвы. Точнее убиты. Тела бывших сектантов находили в канавах и реках, в темных подворотнях и собственных домах. Один был убит в тюремной одиночной камере. Убийство осталось загадкой, как и многое в этом деле. Дубов долго собирал кровавый след из трупов в номерах газет, в сети, используя знакомства, оставшиеся со службы. Почерк похож, всех их зарезали. В пору говорить о серийности. Но что именно это было? Еще один странный ритуал или кто-то убирал тех, кто слишком много знал? Кто-то из высшего руководства, кого никогда не видели рядовые члены.

Как гласила статья в электронной энциклопедии «Церковь Отца Искупителя – тоталитарная деструктивная секта, действовавшая в середине и конце 90-х годов на территории Беларуси и в некоторых регионах России. По некоторым данным террористическая организация. Центром религиозного течения был город Черноозерск на севере Беларуси. Секта получила печальную известность в 1999-м году из-за ритуального убийства…». Дальше Дубов не читал. Он и так знал статью наизусть, участвовал в ее написании. «По некоторым данным террористическая организация» – его теория и его догадка. Когда-то это стало его идеей-фикс. Через месяц после случая с детьми (Дубов не мог заставить себя думать об этом, как об убийстве, бойне, сожжении, только случай), был убит человек из Новополоцкой городской администрации, важная шишка в городе. Бывшая важная шишка, если точно. На тот момент его ждал суд по делу о связях с криминалом и торговле оружием. Кто-то зарезал его на кухне собственной квартиры. Ни следов взлома, ни улик, ни зацепок, ни свидетелей. Еще один громкий «висяк». В конце концов следствие списало этот случай на бандитские разборки. Однако Дубов не зря обратил внимание на это дело. Слишком уж было похоже на убийства бывших наставников. Связи с криминалом, оружие. Один из опрошенных Дубовым, ветеран Афгана, вступивший в церковь в девяносто шестом, рассказывал, что мужчин-сектантов несколько раз возили на полигон за городом, учили стрелять. Он сам выступал в качестве инструктора. На вопрос Дубова, откуда поступали приказы и указания, тот только разводил руками, ссылаясь на наставников. У секты так и не просматривалось ни четкой организации, ни явного лидера.

Накануне захвата Софийского собора в Черноозерск, Полоцк и Новополоцк съезжались «маргинальные элементы». Пьяницы, бомжи, наркоманы, беспризорники, сбежавшие из тюрем заключенные. Об этом пестрели местные газеты того времени. Жалобы жителей, милицейские рейды, забитые до отказа обезьянники и КПЗ. Что это? Случайное стечение обстоятельств или секта вербовала новых членов? Солдат? Бойцов? Все они подходили. Несчастные люди, обиженные жизнью, брошенные, одинокие, забытые. Дубов покопался, как смог в биографии убитого «большого человека». Неблагополучная семья, детский дом. Тоже подходит. Он был уверен, что во всем этом есть связь. Оружие, уроки стрельбы. Что готовила секта? Переворот, теракт, захват власти? Для чего и для кого? Кто их лидер? Этот вопрос был подчеркнут жирным и обведен в рамку в блокноте Дубова.

Одиночество. Его чувствовали все сектанты на момент вступления. Там с их слов они нашли счастье. Нужность, востребованность. Была ли одинока Таня? Дубов много думал над этим. Была ли Таня с ним несчастна? Он не знал. Надо было спросить у нее. Много о чем надо было спросить. Вместо этого он пропадал на службе днями и ночами. «Твой сын без тебя вырастет», – говорила она, качая на руках маленького Колю. Поначалу говорила это с шутливым ласковым укором, потом укор стал жалящим. Дубов обещал жене каждый год ездить вместе в Черноозерск, в пустой дом, оставшийся ей от родных. В итоге после того самого первого отпуска он был там всего три раза. Два из них он возвращался раньше, оставляя там Таню с Колей. Срочные дела по службе звали, тянули из отпуска, из каждого жаркого душного лета. Остальные его визиты в город не оставляли после себя ничего хорошего.

Дубов никогда не изменял Тане. Хоть в этом он был перед ней чист. Был ли он с ней честен? Нет. Светлана говорила, что ее муж никогда ей не врал. Сразу рассказал, когда у него появилась другая женщина. У Дубова не было никого на стороне в плане физической близости, но от этого было только хуже. Про Ингу Таня узнала сама. Инга, стажерка, помощница следователя. Только-только закончившая академию МВД. Улыбчивая, длинноногая, черноволосая, с ярко-красным вечно напомаженным ртом. Дубов увлекся ей, как и большинство мужиков в отделении, чего уж. Но взаимность она проявила только к нему, Дубову это льстило. Они подолгу засиживались вдвоем на работе. Ничего такого – смеялись, разговаривали, пересматривая старые дела. Иногда наклонялась к нему, давая рассмотреть пышный бюст в расстегнутых пуговичках форменной блузки, как будто случайно касалась его лица длинными, сильно надушенными волосами. Если бы Дубов тогда проявил настойчивость, Инга точно бы ему не отказала. Но он был верен жене и относился к этому, как к развлечению, легкомысленной интрижке, которая никуда не приведет. На самом деле он завирался все больше. Дошло до того, что с Ингой они ходили в кино и рестораны. Она писала ему записки, наполненные пошлой, почти детской любовной чепухой. Одну из таких записок однажды нашла Таня. После ссоры и слез она забрала Колю и месяц жила у матери. Потом взяла отпуск и вместе с сыном уехала в Черноозерск.

Дубов к ним не поехал. Он был горд и чувствовал себя оскорбленным. Ничего же не было? В чем он виноват? Но с Ингой он после этого держался холодно, считал ее виноватой. И работы было невпроворот. Тем летом кто-то повадился резать проституток на трассе Минск-Брест. Убийца действовал грязно, неосторожно. Его нашли быстро и зимой уже расстреляли. Но тем летом Дубов почти не думал о том, как вернуть жену. Ночевал на работе, разговаривал только с сыном, который через день по вечерам звонил ему на службу из почтового отделения Черноозерска. Усталым голосом Дубов отвечал на наивные детские вопросы Коли, спрашивал, как у него дела, желал спокойной ночи и вешал трубку. На вопрос «Как мама?» Коля отвечал, что сердится, молчит или вчера плакала. Ничего, думал Дубов, вернутся.

И она вернулась. Но другая, странно счастливая, с непонятным блеском в глазах. На его вопросы она отмалчивалась и только загадочно улыбалась.

– Мы с мамой на собрания ходили, – однажды, как будто по секрету, в тайне от матери сказал ему Коля, – они там долго разговаривали и пели.

– Что пели? – Дубов тогда наклонился к сыну, стал на колено.

– Не знаю, я не понял.

Потом Таня начала часто ездить в Черноозерск. Одна или вместе с Колей, на выходные и праздники. Потом стала брать на работе дни за свой счет. Мальчику там нравилось, он говорил, что у него появилось много друзей, а люди на собраниях очень добрые. Забеспокоился Дубов только тогда, когда Таня, ни слова ему не говоря, однажды забрала Колю из школы и уехала вместе с ним. Потом Дубов узнал, что она уволилась, в тайне от него нашла работу бухгалтера где-то в Полоцке и даже подала на развод. Ошеломленный и униженный, он сел в машину и силой привез их обратно. Всю дорогу оттуда Дубов орал на жену благим матом, брызгал слюной и бил кулаками по рулю. Таня тихо сидела рядом и смотрела в окно. Коля на заднем сидении плакал и только просил его не кричать на маму.

Потом они сбежали опять, Дубов не досмотрел. Теперь он запирал жену в квартире, а сам каждый день отвозил Колю в школу и забирал его оттуда. Но однажды Тани дома не оказалось, как и сына в школе. Каким-то образом дверь оказалась открытой, в квартире было пусто, хотя ключ был только у него. Дубов снова поехал в Черноозерск, тогда он был так зол, что готов был убить жену. И, наверное, убил бы, если бы увидел. Но не успел.

Стоял октябрь, тот самый октябрь девяносто девятого. Когда он приехал, Таню и остальных сектантов вязал в Софийском соборе Полоцкий ОМОН. Следующие полгода она провела в психиатрической больнице, том самом Задвинье. А Коля… сына он больше не видел. Дубов стоял на коленях возле заброшенного здания универмага и горько рыдал, вдавив лицо в мягкую влажную землю, чтобы заглушить свои крики. Рядом с ним убивались другие родители и родственники, которые не досмотрели своих жен, мужей, детей. Здание было оцеплено милицией, Дубова не пустили внутрь, даже когда он махал своим удостоверением. Оставалось только рыдать и смотреть, как из выбитых окон подвала поднимаются струйки дыма.

Вокруг толпились зеваки и горожане. Кричали, громко разговаривали, возмущались и жадно смотрели за происходящим. Когда из универмага выводили захваченных сектантов, толпа ломанулась вперед. Люди готовы были растерзать их. Полетели камни, палки и пустые бутылки. ОМОНу пришлось выставить стену щитов, чтобы отбить арестованных, иначе все закончилось бы самосудом и линчеванием.

Уже потом, годы спустя, Дубов вышел на одного из оперов, что работали в тот день на месте. Непосредственно в том самом подвале. Бибиков Алексей Петрович, отставной капитан милиции, охотно согласился поговорить, словно хотел облегчить душу или исповедаться. Дубов приехал к нему в маленький домик в дачном поселке в Могилевской области, где тот выращивал цветы и разводил пчел. Они сидели на просторной деревянной террасе в плетеных креслах.