Попроси меня. Т. X

Исследование российской истории раскрывает динамику общественного развития через призму взаимосвязи человека и божественного начала. Автор обращается к фактам, которые прежде оставались вне поля зрения официальной науки, и осмысляет их сквозь призму христианского мировоззрения. В качестве примеров приводятся: формирование Древней Руси, имевшее как духовную, так и политическую основу; принятие христианства, которое, вопреки привычным трактовкам современной историографии, точнее назвать не крещением во спасение, а крещением в омоложение, не в милость, а в справедливость; «безумство» Ивана Грозного, в котором это русское крещение нашло свое полное воплощение и которое позже переросло в хаос Смутного времени; деятельность патриарха Никона, стремившегося не к новым основам, а к восстановлению прежних связей. Показано, как русская система оказывает сопротивление цивилизующему (творческому) воздействию, впадая в циклическое состояние, постоянно возвращаясь к собственной молодости (языческому, волшебному становлению). Ярким подтверждением этому служит деспотичное и одновременно реформаторское правление Петра I, а затем нравственно-политическая драма, развернувшаяся вокруг личностей Петра III, Екатерины II и Павла I, закономерным следствием чего стало нивелирование достижений правления Александра I, а затем и уничтожение всех реформаторских начинаний в России большевиками.

Рассматривается возникновение материалистической философии как естественный результат интереса к сверхъестественному. Представлен анализ работы Маркса «Капитал», который стал основой для «новой» эпохи в истории Восточной Европы (России) в XX веке — необычайной молодости высшей фазы общественного равенства, идеально воплотившейся в состоянии высокого достоинства кристаллизованного матриархата.

Десятая книга охватывает события, произошедшие в стране после ухода Сталина. В ней показан переход от коллективного руководства к современной эпохе, а также крушение советской системы, державшейся на принципах «Свобода, равенство, справедливость». Однако эти идеалы вновь пытаются возродить те, кто смотрит в прошлое — так называемые «реформаторы», стремящиеся к «мессианскому предназначению».

ПОПРОСИ МЕНЯ

10

ИСТОРИЯ РОССИИ И МИРА

В ФАКТОРЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ

МИРОВОЗЗРЕНИЯ ЦЕЛОСТНОСТИ

ПРИРОДЫ БЫТИЯ, И ВМЕШАТЕЛЬСТВО

В ЭТОТ МИР ИЗОЛЯЦИОНИЗМА

БОГА–ТВОРЦА

КОЛЛЕКТИВНОЕ РУКОВОДСТВО

СМЯГЧЕНИЕ РЕЖИМА.

ВОЛНЕНИЯ В ГДР И СИЛОВОЕ ПОДАВЛЕНИЕ.

ХРУЩЁВ СПЛАЧИВАЕТ ВОКРУГ СЕБЯ

СОУМЫШЛЕННИКОВ.

АРЕСТ БЕРИЯ И РАССТРЕЛ.

СМЕЩЕНИЕ МАЛЕНКОВА

По оценке представителей высшей власти, ключевым недостатком по–прежнему оставалось неблагополучное материальное положение большинства граждан страны по сравнению с капиталистическими государствами. Однако сама система управления, основанная на доверии общества, сохраняла устойчивость.

В последние годы жизни Сталина все сильнее одолевали одиночество и боязнь заговора. Он часто организовывал обильные застолья со спиртным, пристально вслушиваясь в нетрезвые разговоры. Н.С. Хрущёв вспоминал: «То были страшные обеды. Возвращались мы домой к утру, а мне ведь нужно на работу выходить. Я старался поспевать к 10 часам, а в обеденный перерыв пытался поспать, потому что всегда висела угроза: не поспишь, а он вызовет, и будешь потом у него дремать. Для того, кто дремал у Сталина за столом, это кончалось плохо»1.

«Об обстановке, сложившейся в то время, — заметил в выступлении на XX съезде Хрущёв, — мы нередко беседовали с Николаем Александровичем Булганиным. Однажды, когда мы вдвоем ехали в машине, он мне сказал:

— Вот иной раз едешь к Сталину, вызывают тебя к нему, как друга. А сидишь у Сталина и не знаешь, куда тебя от него повезут: или домой или в тюрьму»2.

Сталину было уже за семьдесят, он заметно старел, хотя оставался ещё довольно крепким. Как любой человек, посвятивший жизнь делу, он начал размышлять о судьбе партии и государства после своего ухода. Кроме того, требовалось подвести определенные итоги работы партии и государства и наметить дальнейшие планы развития народного хозяйства. Хрущёв вспоминает: «Сталин собрал нас у себя и высказал мысль, что пора созывать съезд ВКП(б). Нас уговаривать не требовалось. Мы все считали невероятным событием, что съезд партии не созывается уже 12–13 лет. Не созывались также пленумы ЦК партии, партактивы в союзном масштабе, другие крупные совещания партработников. ЦК не принимал никакого участия в коллективном руководстве делами СССР, все решалось единолично Сталиным, помимо ЦК. Политбюро ЦК подписывало спускаемые ему документы, причем Сталин часто даже не спрашивал мнения его членов, а просто принимал решение и указывал опубликовать его»3.

XIX съезд ВКП(б) прошел с 5 по 14 октября 1952 года. Главным событием стало переименование ВКП(б) в КПСС. На закрытии съезда Сталин произнес короткую, семиминутную речь, обращенную ко «всем братским партиям и группам, представители которых почтили наш съезд своим присутствием»4. Основные события развернулись на закрытом пленуме партии 16 октября, где Сталин вдвое увеличил численность ЦК — было избрано 125 членов и 111 кандидатов. Вместо политбюро был создан значительно расширенный президиум, а также Секретариат ЦК КПСС — всего 36 человек. В своем выступлении Сталин объяснил необходимость обновления состава ЦК: «Мы, старики, все перемрем, но нужно подумать, кому, в чьи руки вручим эстафету нашего великого дела. Кто ее понесет вперед? Для этого нужны более молодые, преданные люди, политические деятели. А что значит вырастить политического, государственного деятеля? Для этого нужны большие усилия. Потребуется десять, нет, все пятнадцать лет, чтобы воспитать государственного деятеля…»5 На пленуме Сталин подверг резкой критике Молотова (что тот дал английскому послу согласие на издание в Советском Союзе буржуазных газет и журналов, а также предложил передать Крым евреям, и, кроме того, жена Молотова и её друзья слишком хорошо знали все решения политбюро) и Микояна («Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут не ясно? / Мужик — наш должник»6). «Вообще, — говорил Сталин, — Молотов и Микоян, оба побывавшие в Америке, вернулись оттуда под большим впечатлением о мощи американской экономики»7.

Сталин говорил около полутора часов без остановки. Он не зачитывал заранее написанный текст, а именно выступал, обращаясь к залу, не сбиваясь. Писатель К. Симонов, присутствовавший на пленуме, вспоминал: «Говорил от начала и до конца все время сурово, без юмора, никаких листков или бумажек перед ним на кафедре не лежало, и во время своей речи он внимательно, цепко и как–то тяжело вглядывался в зал, так, словно пытался проникнуть в то, что думают эти люди, сидящие перед ним и сзади. И тон его речи, и то, как он говорил, вцепившись глазами в зал, — все это привело всех сидевших к какому–то оцепенению…»8 Когда Сталин обрушился на Молотова и Микояна, то «в зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырех членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряженные, неподвижные лица»9. Но самый большой удар по нервам присутствовавших был нанесен в заключение пленума. «Сталин, стоя на трибуне и глядя в зал, заговорил о своей старости и о том, что он не в состоянии исполнять все те обязанности, которые ему поручены. Он может продолжать нести свои обязанности Председателя Совета Министров, может исполнять свои обязанности, ведя, как и прежде, заседание Политбюро, но он больше не в состоянии в качестве Генерального секретаря вести еще и заседания Секретариата ЦК. Поэтому от этой последней своей должности он просит его освободить, уважить его просьбу»10. Эта короткая фраза напугала всех присутствующих. Л.Н. Ефремов констатировал в своих записях:

«Голос с места: Надо избрать товарища Сталина Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Сталин: Нет! Меня освободите от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР.

Г.М. Маленков на трибуне: Товарищи! Мы должны все единогласно и единодушно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Сталин на трибуне: На Пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по–деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберете себе другого секретаря.

С.К. Тимошенко: Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все как один избираем вас своим руководителем — Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может.

Все стоя горячо аплодируют, поддерживая Тимошенко. Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой и сел»11.

Под конец жизни и правления государством перед Сталиным встала та же дилемма, что и перед Лениным: обеспечить после своего ухода равновесие партии, избежать рисков и, по возможности, приблизить ее к демократическим истокам, так называемому саморегулированию. Поэтому Сталин идет ленинским путем: увеличивает численность ЦК, не скупится на критику первых партийцев, готовя почву для их смещения… Тем самым, заодно, обеспечивая новую волну восхваления себя. Однако вместо ожидаемого, общая ситуация оказалась намного прозаичнее. Выстроенная система страха не дает никакой надежды, по крайней мере, при жизни Сталина, на изменение этой системы, приближение к марксистским идеалам коммунистического общества или, как минимум, настоящей власти народных советов. Поэтому Сталин, делая первый шаг в этом направлении, довольно быстро машет на все рукой. Проще, понятнее и привычнее существовать в построенном Лениным и укрепленном им мире строгой вертикали принципа авангардизма.

Несмотря на все кадровые изменения в ЦК, принцип управления страной остался прежним. Для решения государственных задач Сталин выделил из Президиума особое бюро из девяти человек. Но даже из них он собирал только наиболее доверенных: Маленкова, Берию, Хрущёва, Булганина, Микояна. В Секретариате ЦК ведущую роль играл Маленков.

Когда во время кризисного состояния Сталина стало очевидным, что он не «выкарабкается» абсолютно дееспособным, его окружение приступило к действиям. 3 марта в Кремле на заседании, формально посвящённом здоровью Сталина, уже были приняты решения о новых назначениях и должностях. Начинают опечатываться все архивные документы вождя. Специальным решением Президиума ЦК Маленкову, Берии и Хрущёву было поручено привести архив Сталина в надлежащий порядок (эта деятельность заняла несколько лет, следствием её стало исчезновение навсегда части документов). 5 марта ближайшие соратники Сталина на совместном заседании пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета официально лишили его власти, закрепили между собой руководящие посты и вывели из президиума без эксцессов 22 члена. В составе президиума осталось 10 человек, которые должны были коалиционно решать все вопросы. В это время никто из ближайшего окружения Сталина не мог реально претендовать на всю полноту власти, в какой–то мере действовал и инстинкт самозащиты — коалиционное правительство гарантировало не диктаторский способ управления. Самыми известными и влиятельными среди членов правительства были Г.М. Маленков, В.В. Молотов, Л.П. Берия, Л.М. Каганович, Н.С. Хрущёв, Н.А. Булганин. Представительную роль среди них имел Маленков. 6 марта он занял пост председателя Совета Министров СССР, должность, которую занимал Сталин. Первыми заместителями Маленкова стали Молотов (МИД), Булганин (МО), Каганович (зам. председателя СМ СССР), Берия (зам. председателя СМ СССР, позже возглавил МВД), Хрущёву предложили «сосредоточиться на работе в ЦК КПСС», не беря во внимание сталинский пример прихода к власти.

Первые шаги коллективного руководства носили откровенно популистский либеральный характер. Новые лидеры уже в день похорон Сталина (9 марта) говорили о необходимости повышения жизненного уровня трудящихся, защите прав человека, о прощении людей, побывавших в немецком плену, о борьбе с бюрократизмом. Со смертью Сталина, стряхнув с себя эпохальные цепи, сама верхушка власти стала ощущать себя свободной, не перед кем было лицемерить, бояться и выслуживаться. Между собой пошли разговоры о сталинском времени, его терроре, тем более что каждый к этому был причастен, правду хорошо знали все. Первым о культе открыто заговорил Маленков на заседании Пленума ЦК КПСС 10 марта 1953 г., обсуждая одностороннее освещение статьи о похоронах Сталина в газете «Правда» с её главным редактором Д.Т. Шепиловым. На заседание были также вызваны секретари ЦК Суслов и Поспелов. П.Н. Поспелов пишет в своих заметках о претензии Маленкова к Шепилову: «Маленков подчеркнул, что у нас были крупные ненормальности, многое шло по линии культа личности. И сейчас надо сразу поправить (тенденции в этом направлении). Было бы неправильным, скажем, цитировать выступление (на траурном митинге) одного. Мы не можем цитировать одного, потому что это, во–первых, незаслуженно, а во–вторых, неправильно с точки зрения культа личности. Считаем обязательно прекратить политику культа личности. Цитаты (только) одного человека нельзя публиковать»12. В Президиуме ЦК сильнее укрепляется позиция по отношению к Сталину, и уже с 20 марта в газетах заметно реже появляется его имя.

Однако то, что был плох Сталин, совсем не означало, что плоха вся партия, её идеалы. В этот период времени, претендуя на главенствующую роль в руководстве страной, Берия стал проявлять себя сторонником демократических преобразований, и чем дальше, тем существеннее. Он открыто предлагал признать за Сталиным виновность за политические репрессии, что было положительно встречено Маленковым и Хрущёвым, заинтересованными свалить всю вину на Сталина. После назначения министром внутренних дел Берия запретил пытки заключённых, лично освободил из тюрьмы участников так называемого мингрельского дела. Своим первым приказом по МВД новый министр положил начало пересмотру ряда наиболее важных дел — «дела врачей», «дела артиллеристов». Вскоре состоялась реабилитация незаконно осуждённых в 1946 г. руководителей авиационной промышленности, были приняты меры по возвращению людей, незаконно выселенных с территории Грузинской ССР на основе решений Особого совещания МГБ СССР. Берия осознавал, что страной невозможно управлять по–старому: эксплуатировать крестьянство, содержать армию по нормам военного времени, тратить деньги на «великие стройки социализма». В ожидании перемен после марта 1953 г. по лагерям ГУЛАГа прокатилась волна восстаний и протестов, нередко провоцируемая лагерными охранниками и надзирателями, которые, предчувствуя возможную расплату, избавлялись от свидетелей. Одно из наиболее крупных восстаний произошло в мае 1953 г. в Норильске. В результате его подавления сотни заключённых были расстреляны. В записке, адресованной Президиуму ЦК КПСС, Берия сообщал о том, что в стране в тюрьмах, в колониях, исправительно–трудовых лагерях находится более 2,6 млн человек, в связи с чем предлагал амнистировать около 1 млн человек, осуждённых на срок до 5 лет. Предлагалось также сократить вдвое срок заключения для осуждённых на срок свыше 5 лет. 27 марта Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об амнистии», согласно которому подлежали освобождению свыше трети заключённых в СССР. Фактически были выпущены на свободу свыше 1 млн человек и прекращено производство около 400 тыс. уголовных дел. 4 апреля Берия подписал указ с грифом «совершенно секретно» «О запрещении применения к арестованным каких–либо мер принуждения и физического воздействия». По инициативе Берии Дальстрой, Спецстрой и другие структурные подразделения были выведены из состава МВД. Это привело к ликвидации «великих строек социализма» (железной дороги Салехард–Игарка, Волго–Балтийского водного пути и др.), целиком основанных на бесплатном труде заключённых. Незадолго до ареста Берия внёс в правительство предложение решить судьбу ГУЛАГа и «ликвидировать сложившуюся систему принудительного труда ввиду экономической неэффективности и бесперспективности»13. В области внешней политики он выступал за прекращение «холодной войны», восстановление отношений с Югославией и даже объединение Германии.

Мрачная реальность сталинского режима заключалась в наличии огромного количества заключенных в тюрьмах, лагерях и колониях. К началу 1953 года их численность превышала 2,6 млн человек, к которым следует добавить около 3 млн спецпереселенцев. После того как часть преступлений органов госбезопасности стала достоянием гласности для партийного актива, высшие органы власти страны получили шквал обращений с просьбами о пересмотре дел жертв политических репрессий 1930–1940–х годов. В 1953–1954 годах были пересмотрены ключевые политические дела, и заключенных стали освобождать из тюрем, ссылок и лагерей. Ложные обвинения в «измене Родине» с них снимались, однако этот процесс проходил неофициально, без широкой огласки. Реабилитация была крайне избирательной, и сотни тысяч жертв сталинского террора оставались за решеткой, ожидая справедливого решения своей участи.

Особую черту лагерных волнений, охвативших Особые лагеря ГУЛАГа в 1953–1954 годах, составляло то, что впервые в истории заключенные требовали не улучшения условий, а полной свободы. Массовые акции неповиновения, в которых участвовали тысячи осужденных, прошли летом 1953 года в Воркуте и Норильске, а зимой — в Унжлаге и Вятлаге. Весной 1954 года восставшие заключенные Степного лагеря в казахском поселке Кенгир сорок дней удерживали контроль над лагерной зоной, пока восстание не было жестоко подавлено армейскими подразделениями при поддержке танков.

Ситуация в оккупированной Германии также была напряженной. Недовольство населения Восточной Германии, нараставшее в течение восьми лет после войны, вылилось в протесты. Страна двигалась по советской модели, делая упор на развитие тяжелой промышленности в ущерб производству потребительских товаров. Это привело к дефициту продовольствия, которое население получало по карточкам. Повышение цен на общественный транспорт, одежду, обувь, мясо, яйца и сахар, объясняемое действиями западных агентов, лишь усугубило положение. Охота на «агентов» привела к переполненности тюрем, где к 1953 году находилось около 60 тыс. человек. Ухудшала обстановку успешная экономическая политика соседней ФРГ, стимулировавшая массовый отток населения из ГДР. В 1951 году в ФРГ бежало 165 тыс. человек, в 1952 году — 180 тыс., а к середине 1953 года — уже 226 тыс. Последней каплей стало 10–процентное увеличение норм выработки, которое вело к снижению заработной платы до 25%.

Назревавшее недовольство немецкого населения переросло в серию забастовок и митингов 9–15 июня против повышения норм выработки. 16 июня берлинские рабочие собрались на стихийный протест у здания правительства, призвав к общенациональной забастовке на следующий день. Этот призыв, усиленный вещанием западноберлинских радиостанций, был услышан по всей стране. 17 июня демонстрации и митинги охватили 270 городов и поселков ГДР. В Берлине более 150 тыс. человек собрались на площади Штраусберг, скандируя лозунги «Долой правительство!», «Долой народную полицию!», «Мы не хотим быть рабами, мы хотим быть свободными!». Протестующие разгромили пограничные пункты, полицейские участки, правительственные здания и киоски с коммунистической прессой, а также предприняли попытки освободить политических заключенных. Берлин фактически оказался в руках восставших.

В общей сложности в восстании участвовало более миллиона человек. Забастовки охватили свыше 1000 предприятий, а восставшие захватили более 250 административных зданий, включая окружные управления госбезопасности и районные комитеты правящей Социалистической единой партии Германии (СЕПГ). Спонтанно начавшееся выступление быстро приобрело политические черты с лозунгами «Долой СЕПГ», «Свободные выборы», «Освобождение политзаключенных», «Отставка правительства», «Вывод оккупационных войск», «Воссоединение». То, что начиналось как рабочее движение, за несколько часов превратилось в народное восстание с явными признаками революции.

Советское руководство, внимательно следившее за развитием событий, не могло допустить потери Восточной Германии. Понимая, что ситуация зашла слишком далеко, было принято решение о силовом вмешательстве. 17 июня советский военный комендант Восточного Берлина генерал–майор Дибров ввел в городе чрезвычайное положение, а к центру событий — Потсдамской площади — были стянуты танки. Были запрещены митинги и собрания, введен комендантский час.

Восстание было подавлено силой оружия как в Берлине, так и в других городах ГДР. По данным Центра исторических исследований в Потсдаме, погибло 55 человек (ещё около 20 смертей остались нерасследованными), сотни получили ранения. Радио ГДР торжественно объявило: «Подразделения народной полиции и советские оккупационные власти всего за несколько часов разгромили путч. Проникшие из Западного Берлина провокаторы арестованы. Пресечена не демонстрация рабочих, пресечена акция бандитов»14. В официальной советской историографии события 17 июня были определялись как «фашистская вылазка».

Стоит отметить, что главным сторонником мирного решения германского вопроса был Берия. Он предложил проект воссоединения Германии, прекращения там строительства социализма* и создания в объединенной нации мирного буржуазного государства. «Нам нужна только мирная Германия, а будет там социализм или нет, нам все равно»15.

Хрущёв и Маленков (и даже Микоян) разделяли позицию Берия, но в той обстановке ни один из них не был готов к резкой и открытой критике Сталина, а самое главное — Берия и его позиция не могли найти поддержки у партийно–государственного аппарата (желание Берия отдать кровью завоеванную Германию назад капиталистическому миру казалось безрассудным, поскольку этого поступка не понял бы советский народ — «Наши люди зря проливали кровь? Если ГДР не пойдет по пути социализма*, это будет старая Германия»16{Молотов}), представители которого сильно не доверяли личности нового претендента на власть.

К Берия вообще у всех было настороженно–отрицательное отношение, тем более «мы видели, — пишет Хрущёв, — что Берия стал форсировать события. Он уже чувствовал себя над членами Президиума, важничал и даже внешне демонстрировал свое превосходство»17. Берия стал вести себя так, как будто был выше остальных членов ЦК, к тому же он активно собирал информацию о работе партийных органов, что создавало впечатление главенства МВД над партией. Это стало серьёзным сигналом для первых лиц государства — от личности с такими амбициями и непредсказуемыми действиями следовало избавиться как можно скорее. Позиция Берии, основанная на буржуазно–либеральных взглядах, и особенно его подход к германскому вопросу, фактически послужили удобным поводом обвинить его в измене.

«То, что он делал, — впоследствии говорил Молотов, — это было на пользу империализму, он выполнял роль агентуры империализма, вот в чем суть. А роль его была такая: если он отказывался от социализма в ГДР, лучшей услуги империализму не надо было. Не надо быть официальным агентом, но если делать такое, значит ты выполняешь роль агента империализма. Этого многие не могут понять, но вам это надо понимать.

Я считаю Берию агентом империализма. Агент не означает шпион. Ему надо было на что–то опираться — либо на рабочий класс, либо на империализм. В народе у него поддержки не было, авторитетом он не пользовался, и даже если б ему удалось захватить власть, он бы долго не продержался»18.

Вскоре поступила информация, что Министерство внутренних дел получило секретное распоряжение перейти в режим боевой готовности, и якобы Берия готовил «дворцовый переворот» для захвата власти. Хрущёв и Маленков объединились. Им удалось заручиться поддержкой группы высокопоставленных военных, включая заместителя министра обороны маршала Жукова и генерала Москаленко. В середине июня 1953 года ничего не подозревающего Берию по решению кремлёвского руководства отправили в Восточный Берлин, где в то время вспыхнули антиправительственные протесты. В Москву под предлогом проведения лётных манёвров стянули военные части, лояльные Жукову. На следующий день после возвращения Берии, 26 июня, на внеочередном заседании Президиума ЦК его арестовали. Это подтверждают Мухитдинов и Молотов. Серго Берия придерживался версии о внесудебной расправе над отцом: якобы заседание не состоялось, отец уехал домой, где его арестовали с применением оружия, и в ходе ареста он был убит. Серго вскоре прибыл к дому отца, увидел разбитые стёкла в окнах кабинета, охрана не пропустила его внутрь, а один из охранников сказал: «Серго, я видел, как на носилках вынесли кого то, накрытого брезентом…»19 Мнения, что Лаврентия Берию убили при задержании на дому, придерживалась и жена Серго, Марфа Пешкова. На специальном Пленуме ЦК КПСС в июне 1953 года Берию обвинили в антисоциалистическом подходе, реставрации капитализма, моральном разложении (включая изнасилования, в том числе несовершеннолетних20) и шпионаже в пользу Великобритании ещё в 1919–1920 годах. В итоге главу МВД исключили из партии, поскольку «Берия потерял облик коммуниста, превратившись в буржуазного перерожденца, и наделе стал агентом международного империализма, вынашивал планы захвата руководства партией и государством в целях фактического разрушения нашей Коммунистической партии и замены политики, выработанной партией за многие годы, капитулянтской политикой, которая привела бы в конечном счете к реставрации капитализма»21.