Норильские судьбы. Повести, рассказы, мемуары

повести, рассказы, мемуары

От автора

Большую часть жизни я прожил там, где считается, что жить нельзя. В городе, где девять месяцев зима. А оставшиеся три – весна, лето и осень.

В городе, окруженном тремя металлургическими заводами, которые на десятки километров отравили вокруг все живое.

В городе с самым грязным в мире воздухом и полной таблицей Менделеева под ногами.

В городе, где в лагерях пытались сломать гениальных людей, таких как Гумилев, Штейн, Федоровский, Урванцев, а на сцене театра играли Смоктуновский, заключенный Жженов.

В городе самых чистых сердец. Самых мужественных, открытых и доброжелательных людей. И название этого города – Норильск.

Дядя

Михаил Спицын уже три часа летел в самолете. Вздрагивая всем корпусом, Ил-14 шел на посадку, пробиваясь через заслон плотных облаков. Удары иногда были очень жесткие. В салоне возникал ропот, кто-то не выдерживал и панически вскрикивал. При этом партийные начинали креститься, а беспартийные ругались матом.

Нервозное состояние пассажиров было обусловлено тем, что из-за разбушевавшейся пурги всем им пришлось двое суток ожидать вылета самолета, в маленьком, тесном здании аэропорта, где и присесть-то было некуда. Взрослые и дети были изрядно измучены. А тут еще и постоянная болтанка практически на всем протяжении пути.

Иногда между занавесок в проходе, как из-за кулис в театре, появлялось белое, как снег, личико стюардессы. С иронической улыбкой как-то двусмысленно она призывала всех к спокойствию словами:

– Не волнуйтесь, товарищи! Наш экипаж всех посадит в Красноярске.

Часть пассажиров после этих слов обреченно вздыхала, а часть еще сильнее начинала нервничать и суетиться.

Михаил вжался в кресло всем своим массивным телом. При каждом новом провале самолета к горлу подкатывало все, что было съедено и выпито накануне. В нижней части тела все происходило наоборот. Ему казалось, что все его мужское хозяйство отрывалось, падало вниз, ударяясь, закатывалось под сиденье. Потом возвращалось, для того чтобы вновь оторваться на следующем провале. Он считал минуты до посадки. Это был его первый за тридцать лет жизни полет на самолете, а также первый перелет по маршруту Норильск – Красноярск.

В 1949 году семнадцатилетний деревенский паренек, вместе с отцом, инвалидом войны, был осужден по статье за вредительство. Утопив в болоте единственный колхозный трактор, отец получил десять лет, Михаил – пять лет. Сидели в Туруханском лагере. Через два года отец умер практически у него на руках. А когда пришло письмо, извещающее о смерти матери, здоровый парень взбунтовался. Вступил в перебранку с охраной. Перебранка закончилась потасовкой. Очнулся в карцере. А после выхода получил еще привесок в пять лет.

Директор Норильского комбината Зверев как-то в беседе по телефону пожаловался заместителю Лаврентия Берии, бывшему директору этого комбината А. П. Завенягину о катастрофической нехватке рабочих на строительстве. Авраамий Павлович, в свою очередь, обратился с просьбой к Берии со словами:

– Лаврентий Павлович. Вы знаете, как Стране необходим никель. Норильский комбинат запускает новые мощности, а стройка постоянно испытывает нехватку рабочей силы. Тысячи бездельников сидят по тюрьмам, едят народный хлеб, считая себя несправедливо осужденными. Нужно бросить их в Норильск на строительство, тем самым наполнив жизнь каждого новым содержанием – работать на благо Родины, чтобы каждый из них не ощущал себя несправедливо осужденным «врагом народа».

– Подготовь документ. Сколько тебе надо там рабочих, – Берия подошел к окну. – А скажи, Авраамий. Что действительно холодно в Норильске?

Не зная, к чему клонит министр, Завенягин ответил твердо:

– Холодно только три месяца, Лаврентий. А девять месяцев охрененно холодно. Но жить можно!

Скоро к Красноярску потянулись этапы из особо режимных лагерей Караганды и осужденных националистов Украины.

Так Михаил и еще около двухсот заключенных оказались на барже. Шесть суток пути вниз по Енисею. Дудинка встретила мрачными домами в виде бараков, промозглым дождем и холодным северным ветром.

Этап выстроили для переклички прямо на причале. Рядом с ним оказался китаец. Он толкнул в бок Спицына и спросил:

– Твоя нарам ехал? – Михаил утвердительно кивнул головой.

– Комму нарам, хоросо! – с завистью сказал китаец, подтягивая ворот коротенькой курточки к ушам.

– А моя низьма ехал.

– Под нарами, что ли? – Уточнил Спицын. Китаец утвердительно закивал головой:

– Та. Та! Низьма нарам ехал. Комму нарам, хоросо! Комму низьма, хероза, хероза!

Вперед вышел начальник конвоя.

– Внимание заключенные! Идти не растягиваться, назад не оглядываться, в строю не разговаривать, не курить, из ряда в ряд не переходить! Шаг влево, шаг вправо считается побег – конвой применяет оружие без предупреждения! Взять всем руки назад! Вперед марш!

До Норильска добирались двое суток пешком вдоль полотна узкоколейки, под непрерывный лай собак и окрики конвойных. В Кайеркане несколько десятков заключенных оставили для работы на угольной шахте. Остальные двинулись дальше. В Норильске заключенных распредели по отделениям. В отделения распределяли по статьям.

Первые два года Михаил работал на строительстве дороги Норильск – Валек. Возводили насыпь, в тачках перевозя дробленую породу. Несколько отделений каждое утро под маршевые звуки оркестра направлялись к месту работы. Под звуки марша возвращались в бараки. Если происходил какой-то несчастный случай с тяжелым исходом, работа прекращалась. Пострадавшего на носилках выносили вперед. За носилками пристраивались оркестранты, за ними заключенные. И под звуки «Прощание Славянки» возвращались в бараки.

В 1953 году в Норильске вспыхнуло восстание, которое было жестоко подавлено. Михаилу, как члену забастовочного комитета, срок продлили еще на пять лет. В 1956 году, после ликвидации Норильлага, судимость с него сняли, но реабилитировали только через четыре года. Работал вольнонаемным в Центральной автотранспортной конторе. Плел тросы, стропы. Производил ремонт грузоподъемных машин. К своему первому в жизни отпуску накопил приличную сумму денег. Его не огорчало, что ожидаемый много лет отдых пришелся на конец февраля. Профсоюз выделил путевку в санаторий «Заполярье». Планы на будущее строил грандиозные. Решил остаться в Норильске. Главное для него было, за время отпуска найти невесту. Жениться.

А потом получить вызов для нее и привезти в город.

Наконец самолет коснулся земли. Пробежал по дорожке, вырулил к стоянке. Подали трап.

В здание аэропорта «Северный» Спицын зашел небрежной походкой. Доха из волчьих шкур, сшитая мехом наружу, переливалась серовато-рыжеватым оттенком. В местах образующихся при ходьбе складок через первый слой шерсти из жестких остевых волос пробивался водонепроницаемый подшерсток. Пола, откидываясь при каждом шаге, показывала внутренность подкладки из блестящей шлифованной кожи. На ногах были одеты белые фетровые бурки. Низ и передок бурок стягивали союзки из хромовой кожи коричневого цвета. В руке красовался новенький чемодан с металлическими уголками, изготовленный из плотного картона. Коричневый цвет чемодана гармонировал с цветом союзок на бурках. На шее легко и романтично висел длинный вязанный мохеровый шарф. Появление в здании аэропорта крепкого элегантного мужчины не осталось незамеченным. Встречные, проходя мимо, с любопытством оборачивались. Женщины, взглянув, опускали глаза, но не выпускали из виду. Мужчины со скрытой завистью начинали осматривать себя, сравнивая. Пронесся шепот:

– Не иначе как артист какой-то! Ну, конечно, из Москвы.

Этот шепот уловили его уши. Спина при каждом новом шаге выпрямлялась. Походка становилась еще более раскрепощенной. Такое внимание к себе он не испытывал с периода оглашения приговора суда, четырнадцать лет назад.

Ему очень хотелось по «нужде», но решил перетерпеть и дальше держать свою марку. Не «опускаться» до того, чтобы пойти в общий туалет. Хотя «опускаться» было не нужно. Туалет находился слева от привокзальной площади. Выйдя из здания со словами: «Любезнейший. Ты свободен?» – важно уселся в такси.

– Гостиница «Север»! – прозвучало как «Москва – Кремль».

Такси остановилось у гостиницы. Спицын расплатился по счетчику и столько же дал сверху. Прошел в холл. Подойдя к стойке администратора, протянул паспорт, отпускной лист и путевку. Изучив документы, уже перезревшая девушка с каменным лицом и пустым взглядом положила их на журнал. Полистала календарь, задумалась и, глядя Михаилу в подбородок, через сжатые зубы выронила из себя:

– Только на шесть мест.

«Наверное, ей мужика очень хочется», – сделал вывод Михаил, обратив внимание на манеру этой «увядающей хризантемы» говорить через стиснутые зубы. Приподнялся на цыпочки, чтобы администратор могла увидеть его одежду и оценить его статус. Но та, уронив глаза в журнал, не проявляла к нему никакого интереса.

«Что тебе тогда надо?» – недоумевал он. Попросил ее вернуть ему паспорт на время. Засунул туда трешку. Вернул паспорт назад. Девушка очнулась, ожила и начала проявлять интерес к жизни и стоящему напротив мужчине.

– Извините! Могу только двухместный на сутки.

– Большое вам мерси! – Михаил подхватил чемодан и направился к лестнице ведущей на второй этаж.

– Молодой человек. У нас в шесть часов начинает работу ресторан. Живая музыка и отличная кухня. Бывает много красивых и интересных дам.

– Что красивее и интереснее вас?

Администратор смущенно захихикала.

Спицин зашел в номер. Обнаружив, что один, бросил доху на кровать и, пританцовывая, сбивая углы, ринулся в туалет.

Вернувшись, упал на кровать, с нетерпением поглядывая на часы. До открытия ресторана оставалось полчаса.

Через двадцать минут начал одеваться. Накинул через голову «алкоголичку» – так называлась белая майка без рукавов, высокие хлопчатобумажные носки, брюки-рейтузы, отделанные широкой резинкой по талии. Сверху накинул куртку с контрастной кокеткой и несколькими накладными карманами, в народе получившую название «хулиганка».

Застегнул молнию на груди. Натянул бурки. Рукой взъерошил свой чуб. Достал из чемодана одеколон «Шипр», обильно сбрызнул себя всесоюзной парфюмерией. Стойкий аромат бергамота завис в воздухе. Повертелся, подпрыгивая у зеркала, чтобы видеть себя в полный рост. Взял с собой сто рублей, разложив по карманам.

Официантка почувствовала денежного клиента сразу. Любезно улыбалась, кокетничала, выпытывая, откуда занесло сюда такого дорогого гостя. Узнав, состроила глазки и упорхнула, неприлично раскидывая бедра по сторонам. Заказ принимала, показывая себя как на подиуме. Поворачиваясь то в фас, то в профиль, старалась выпятить вперед грудь размером с детский кулачок.

Спицын застенчиво опустил глаза и начал изучать меню. Название многих блюд он не знал. Некоторые не мог прочитать с первого раза.

«Вот бы сейчас согудай из свежего муксуна или строганины из мерзлого чира, как хорошо пошла бы водочка», – мечтательно подумал он и вслух озвучил:

– А согудай у вас в меню бывает?

Официантка, обескураженная таким вопросом, подумала, что перед ней сидит гурман – ценитель изысканных блюд, закатила глазки, покопалась у себя в голове и тоже решила блеснуть своей профессиональной компетентностью:

– Извините, мы придерживаемся традиционной русской и европейской кухни. Японские блюда как-то у нас еще не прижились.

«Вот те на, куда меня кинуло, аж в Японию», – удивился Михаил.

Он сам толком не знал, что такое популярное в Норильске блюдо получило название от нганасанского слова (согудать) – употреблять в сыром виде.

– Ну, патриотизм превыше всего. Остановимся тогда на русской кухне, – сказал он и сделал традиционный заказ: пятьсот грамм водки, селедка, отбивная.

Зал постепенно заполнялся. Уже хорошо приняв на грудь и разобравшись с селедкой, откинулся на стуле. Начал изучать гостей ресторана. Разномастная, в основном молодая галдящая публика пила и закусывала, не обращая на него никакого внимания.

«Жаль, что нельзя сидеть здесь в дохе», – подумал Михаил. – «Тогда на меня бы точно обратили внимание».

Заиграл оркестр. Публика зашевелилась, загудела. Михаил заерзал на стуле. Ноги тянули его в центр зала. Знакомая до боли мелодии «Лучший город земли» звучала вызывающе. Но когда выскочившие начали выписывать причудливые движения ногами и руками, порыв Михаила сразу охладился. Таких движений в танцах он еще не видел, и понятно, что так танцевать не мог. Он загрустил.

Следующая песня «Хорошие девчата, заветные подруги» снова оживила его, но пока он высматривал, кого пригласить на танец, за столиками остались две убогие участницы «продразверстки».

Он закурил. Когда музыка закончилась, начал высматривать себе девушку для того, чтобы сыграть на опережение. Положил глаз на даму, сидящую через два стола с обреченным лицом, изучающую вилку, которую вертела перед собой. Ее напарник, плешивый толстячок, уминал куриную ножку, то и дело шмыгая носом и вытирая его рукавом. Цель была обозначена.

Заиграла музыка. Рванувший было со старта Михаил вдруг тормознул так, что кожаные набойки его бурок задымились. Под песню «Нам бы, нам бы всем на дно» из кинофильма «Человек-амфибия» зал опять замелькал ритмичными движениями рук и ног. Он не знал, что на танцевальных площадках Советского Союза уже давно набрал обороты модный танец твист. Из-за большого расстояния этот популярный и запрещенный в то время танец смог добраться по Енисею только до Игарки и завис там, в порту небольшого ресторана. Ему понадобится еще год, чтобы преодолеть полярный круг и ворваться в Норильск.

Вдруг кто-то повис на его шее, обнимая, ударяя в грудь, хлопая по его плечам, сжимая руки с постоянными возгласами:

– Дядя! Дядя! – его тискал молодой человек, не давая открыть рот.

Михаил опешил. «С какой стороны я тебе дядя? Ты что-то попутал, парень», – подумал он, но разубеждать не стал, ожидая разъяснения.

А молодой человек был неудержим. Со словами: «Дядя, дорогой! Как же я рад тебя видеть!» – он поднял руку.

Улыбающаяся официантка, лавируя между столиками, вмиг оказалась рядом. Молодой человек, взъерошенный, раскрасневшийся, с горящими глазами, глядя ей в лицо, заговорил быстро:

– Представляете, какая радость. Я дядю встретил! Сегодня мой день. Я угощаю!

Спицин не привык к «халяве», но после услышанных слов: «Сегодня мой день. Я угощаю», – нервозность спала, а молодой человек, мило улыбаясь официантке и поочередно сгибая пальцы на руках, начал диктовать свой заказ:

– Значит так. Салат «Одесский кучерявец.» Селедку под шубой. Каре барашка, чтобы с корочкой. Грибной кокот, с ароматом трюфеля. Солянка мясная.

«Вот это чешет племянничек», – подумал Михаил.

– Дядя, вы будете солянку?

Еще не пришедший в себя «дядя» ответил неопределенно.

– Две солянки, – уточнил «племянник».

– А пить мы будем непременно коньяк. И непременно «Двин». Для начала грамм эдак пятьсот. Брусничный морс. На десерт кофе-глясе. Ну, я думаю, пока все.

Приподняв руками отсутствующие груди, официантка состроила глазки и упорхнула. Заказ удивительно быстро оказался на столе. Разлив, по стопкам коньяк и произнеся, коротко:

– За встречу, дядя! – «племянник» с аппетитом начал опрокидывать в себя принесенное официанткой.

Время шло. Оркестр продолжал играть. Михаил никак не мог реализовать себя в танце с приглянувшейся ему женщиной. К микрофону подошел молодой человек и, чуть не крича, объявил:

– А сейчас, впервые, в исполнении нашего ансамбля прозвучит песня Chubby Checker and Dee Dee Sharp – Slow Twist.

Зал взорвался и ринулся плясать, не ожидая начала музыки. Десяток мужских и женских тел, ритмично двигая руками и ногами, погрузились в танец. Втягиваясь в стул, Михаил начал понимать, насколько он отстал от современной жизни. Сократить это расстояние будет очень трудно. Осознание этого начинало его злить. Опрокинув с «племянником» очередную стопку коньяка, он направился в туалет. Музыка так ударяла по стенам, что писсуар вздрагивал.

Вернувшись, он обнаружил сытого довольного «племянника», доедавшего десерт. Изрядно загрустив, Михаил потянулся за папиросами и вспомнил.

Как-то в лагерь пронесли брошюру. В ней было написано о существовании двенадцати половых заповедей революционного пролетариата, мужчин и женщин СССР, изложенные в труде советского психиатра профессора А. Б. Залкинда. Брошюру, закатываясь от смеха, комментируя, зачитали до дыр, так как она была очень актуальна для заключенных.

Михаил, внимательно вглядываясь в лица женщин, еще не терял надежды встретить ту, с которой бы мог нарушить, по крайней мере, три из этих двенадцати заповедей.

9-ю: Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности. В любовных отношениях не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы полового завоевания.

6-ю: Нельзя часто менять половой объект.

5-ю: Половой акт не должен часто повторяться.

Когда зазвучала знакомая мелодия «Подмосковные вечера», он не сразу среагировал и сидел, наклонив голову. Вдруг его взору предстали две появившиеся стройные женские ножки в изящных модных туфельках. Он поднял голову и не поверил своим глазам. Перед ним стояла пышная, красивая, элегантная женщина. Немного смущаясь, она вдохнула в Михаила жизнь, произнеся слегка дрожащим от волнения голосом:

– Не могли бы вы пригласить даму на танец? – И не ожидая ответа, протянула вперед руки. Михаила подбросило как на ухабе. Сердце забарабанило по вискам. Глаза, уткнувшись в глубокую ложбинку на ее груди, провалились внутрь и, обласканные исходящим теплом, заискрились. Он пошатнулся. Нашел равновесие, ухватив ее руки. На приличном расстоянии друг от друга, они вошли в танец.

Как только обворожительная пара занялась настройкой контакта, «племянник» встал и поспешил в сторону кухни. Поравнялся с официанткой. Чмокнул ее в губы. Махнул всем рукой, накинул пальто и крикнул:

– Клава, я ушел. Закрой за мной.

Нежная мелодия заполнила все пространство. С каждым тактом обворожительная особа незаметными движениями сокращала дистанцию между ними. Вот она без колебаний перешагнула черту неприличной близости для танцующих граждан советской эпохи. У Михаила началась нервная дрожь. А когда божественное создание впечатало свою грудь в его крепкое тело, припала к нему, при этом немного застонав и подрагивая, он замер на мгновение. Как будто вновь выслушал приговор суда 1949 года. Пробивший его озноб перешел в жар и начал выплескивать из него поток слов, как закипевший чайник выплескивает горячую воду через носик. Из его рта посыпались комплименты и восхищение ее красотой, потом обещания «Я ваш навеки», «С неба звездочку достану», пересекаясь с клятвой типа «Век свободы не видать». Страстные слова текли горным, стремительным ручьем, вливаясь в ее уши. Она, закатив глаза, слушала, мило улыбалась, иногда откровенно вздыхая. Тогда он не мог себе предположить, что через несколько десятков лет из подобных ресторанных посиделок и завистливых мужских взглядов на чужих женщин родиться популярный шлягер «Ах, какая женщина, какая женщина».

Танец был невероятно скоротечен, как скоротечно все прекрасное. Проводив даму, направился к своему столу и не сразу обнаружил отсутствие «племянника». Ему было не до «родственника». В голове все пуржило, он подбирал слова, которые непременно должен сказать даме и непременно в следующем танце. Он уже мысленно думал о том, как они перешагнут порог его номера, чтобы нарушить пятую заповедь революционного пролетариата несколько раз.

Опрокинув в себя рюмку с остатком коньяка, заметил торопливо скользящую к его столику официантку. Мило улыбаясь, она прошептала:

– А где ваш племянник? – не дожидаясь ответа, достала из большого кармана на фартуке блокнот.

– Счет, пожалуйста! – положила на столик листок и начала убирать приборы.

Только сейчас Михаил заметил отсутствие «племянника». Завертев головой, обнаружил, что музыканты упаковывают инструменты, а столики изрядно опустели. Его взгляд не мог отыскать ни «племянника», ни обворожительную даму.

Сбегал в раздевалку и заглянул в туалет, «племянник» как провалился. Пурга в голове стала утихать. Мысли начали проясняться, наступило разочаровывающее осознание ситуации. Выхода не было, пришлось платить по счетам. Вернувшись к себе в номер, встал у зеркала, смотря на свое отражение начал колотить себя полбу, приговаривая:

– Ну, что, лох! Ведь говорил тебе – не дядя! Так нет! Дядя! Дядя!

Утром он выехал из гостиницы и направился на железнодорожный вокзал. На этот же день купил билет в купейный вагон Красноярск – Адлер. Просидел в здании вокзала в ожидании поезда.

В купе он был один, и это радовало. Когда поезд тронулся, повесил доху на крючок, получил постельное белье. Заправил постель. Неприятный осадок от посещения ресторана угнетал. Но его сознание будоражили постоянные всплески воспоминаний, как женская грудь впечатывается в него и прилипает к его телу. Эту теплоту и дрожь он будет помнить еще долго.

Чтоб отвлечь себя, отправился в вагон-ресторан. За день он изрядно проголодался. За окном было темно. Мелькали силуэты заснеженных деревьев. В ресторане пробыл более часа. Выпил, поужинал. Вернувшись в купе, улегся на нижнюю полку. Мысли унесли его на Юг. Он никогда не был в Сочи. Море видел только в кинофильмах. Углубившись в раздумья, мысленно начал прогуливаться по набережной.

Постепенно он провалился в дремоту. В сознании, где-то глубоко, услышал едва различимый женский голос, что проехали Мариинскую, следующая Анжерская, стоянка две минуты.

Проснулся от подергивания ноги. Чьи-то руки пытались стянуть с него бурки. Сначала подергали за одну бурку, чуть стащив ее, затем другую. Не открывая глаз, Спицын сжал кулаки, ожидая продолжения. Ожидал, когда процесс дойдет до завершения, чтобы уже потом, очень больно наказать воришку. Чужие руки аккуратно, сделали еще одну попытку. Опять чуть стащив обе бурки. Поезд подошел к Анжерской, скрипя тормозами и ударяясь буферами, сделал остановку. Неведомый человек замер, прекратил снимать бурки и вдруг схватил с вешалки доху. Дверь купе захлопнулась. Спицын рывков вскочил на ноги и упал, словно подкошенный. В приспущенных бурках бежать он не мог и, пытаясь снять их, вывалился в коридор. По проходу бежал молодой человек, зажав под мышками его доху. Перед тамбуром оглянулся, помахал рукой и крикнул:

– Пока. Дядя!

Сбросив бурки, в одних носках Спицын ринулся вдогонку. Тамбур был пуст. Вагонная дверь была приоткрыта, в темноте проема проглядывали мрачные одноэтажные деревянные строения. Раздался гудок, поезд тронулся с места.

Через минуту в тамбуре появилась проводница и со словами:

– О! А че это дверь открыта? – закрыла ее на ключ. Посмотрела на взъерошенного и обалдевшего Спицына, спросила:

– Че такой. Че случилось, что ли?

– Да вот, «племянника» проводил. Второго за два дня. И что-то тоскливо стало.

– А че в эту дверь-то провожал. Там и перрона нет?

– А ему здесь было ближе. Да и торопился очень. Толком и попрощаться не успели.

– Че, расстались-то надолго?

– С этими надолго. Скорее навсегда.

– Хорошо, наверное, когда большая родня. А расставаться всегда тоскливо.

– Ну, с тем, с чем я расстался, настолько тоскливо, что и взвыть в пору. А такую родню лучше вообще не иметь. – Михаил направился в свое купе.

Вслед проводница громко сказала:

– Если че, заходи! Чаек пошвыркаем. Может че и покрепче найдем.

– Мне еще «племянницы» не хватало, – но эти слова проводница не услышала.

В купе Спицын посмотрел не вешалку, где висела его доха. Лег на полку и начал думать, найдутся ли у него племянники в Сочи?

И печально констатировал, пока есть такие дяди как он, племянники всегда где-то рядом. Не веря в бога, посмотрел на свое отражение в зеркале купейной двери и три раза перекрестился со словами:

– Прости меня, Господи!

Через несколько дней пути его нога ступила на перрон сочинского вокзала. Яркое теплое солнце слепило, заставляя прищуриваться. Выйдя на привокзальную площадь, с любопытством посмотрел на большие часы и пальму.