Тихий океан… лишь называется тихим
- -
- 100%
- +
Вечерами же, выключив телевизор после программы «Время», я подолгу сидел, размышляя, в своём старом добром кресле. Лёжа на подстилке, Найда взирала на меня снизу вверх, с готовностью ожидая команды; ловила каждое моё движение, навострив уши; гипнотизировала умными глазами, словно умоляя идти гулять. Но я не поддавался.
Время позднее; ещё одна прогулка мне ни к чему. Стараясь не шевелиться, сидел я в такие минуты, прикрыв веки. Слышал, как копошится на кухне жена, и думал об Игорьке и его родителях. Впрочем, не только о них, а вообще обо всех родителях, оказавшихся в сложной жизненной ситуации. О той непомерной тяжести, вдруг свалившейся на их плечи. О том, как страдают они, зная, что ребёнок их смертельно болен – при этом продолжая гулять с ним, играть, учить чему-то, улыбаясь, не подавая вида, чтобы не смутить ненароком малыша.
Как же тяжело им в бессильном отчаянии сознавать, что смерть с каждым днём, с каждым часом всё крепче сжимает своими холодными щупальцами их чадушко, их малыша, которого они родили, растили, вкладывая в него душу и сердце. Как же тяжело им взирать с нежностью и болью на их обессиленного ребятёночка. О, эти некрасивые и святые родительские глаза, уставшие от бессонных ночей и слёз! О, эти люди, готовые пожертвовать всем, лишь бы хоть немного облегчить участь детей; люди, позабывшие о земных благах; люди, устремлённые к небу…
Правильно сказано в одной книжке: страшнее, чем умирать от рака – только когда умирает от рака твой ребёнок.
А ещё мне почему-то вспоминались рассказы соседа по больничной палате. Тот много и долго говорил о внуке: как часто путешествует он с родителями по всему миру. Семилетний паренёк уже объездил полсвета: катался на горках в парижском Диснейленде, летал с отцом на аэростате над Пиренеями и знал, в каком уголке мира подают лучшие фуа-гра и тирамису.
А из моей головы не шёл Кирилл. Наверняка, если бы имел такую возможность, он провёз бы своего Игорька по всем самым прекрасным местам планеты. Но, похоже, Игорёк уйдёт из жизни, не повидав ничего краше нашего озера. Да, жаль… Но ведь Игорёк был счастлив на Старице, наверное, не меньше, чем тот паренёк – в Диснейленде.
Сосед по палате хвастал путешествиями внука, словно какими-то важными достижениями. Я, конечно, был рад за паренька, но вот сейчас до меня по-настоящему дошло: семья этого мальчугана и родители Игорька, живя в одном городе, а может даже – на одной улице, в одном доме, существуют в абсолютно разных измерениях. И им, тем благополучным родителям, какими бы они хорошими и добрыми ни были, никогда до конца не понять родителей, попавших в такой переплёт, как папа и мама Игорька. Не скажу, плохо это или хорошо. Это просто факт, и ничего с ним не поделаешь, хоть ты тресни!
И ещё. Когда лежал в больнице, видел передачу об одном очень известном, немолодом уже скульпторе. Показывали его громадную двухэтажную квартиру в центре Питера. Этот скульптор подробно рассказывал о своём чудо-жилище: в какой стране заказывал ту люстру, где покупал этот сервант и так далее. Потом он заявил, что несколько лет назад приобрёл полуразрушенный замок во Франции. Но последние годы все свои силы и средства он вкладывал в обустройство этой квартиры. И вот, наконец, с квартирой закончил, теперь начинает ремонтировать замок.
Я тогда подумал: мы, люди, обустраиваемся на земле так, словно собираемся жить здесь тысячи лет. Драгоценное время тратим на обустройство, а когда всё готово – жизнь уже и кончилась. А ведь сервант на тот свет с собой не утащишь…
К весне я совсем оклемался, но ни о каких садоводческих рекордах даже не помышлял. Излишки прошлогоднего картофеля мне с трудом удалось пристроить в расположенный на соседней улице детский дом.
В конце апреля в Киров приехали рожать дочь с зятем. У жены, всю жизнь проработавшей во втором роддоме, остались кое-какие связи. Поэтому мы все страховались, надеясь на какое-то особое отношение. Впрочем, как говорят, дома и стены помогают. Всё прошло благополучно. В срок, как положено, на свет появилась наша первая внучка (сейчас она перешла, кажется, уже в девятый класс). Мы были счастливы.
Всё-таки я был неправ: мир не стал другим, он тот же всегда. Но изменился я, моё отношение к себе и к этому миру. Жертвовать здоровьем ради лишнего мешка картошки я теперь не желал. Все свои посевы я сократил в несколько раз, освободившаяся территория превратилась в широкую лужайку, на которой стало можно играть с Найдой, жарить шашлык или просто валяться с журналом в руках.
Я уговорил жену, и она всё чаще стала составлять нам компанию в поездках на дачу. Но ездили мы теперь туда не надрываться, а отдыхать. Устраивали посиделки за чашкой чая, ходили купаться, много гуляли. Я даже удочки смастерил, и впервые за многие годы мы отправились на рыбалку.
Конечно, водил жену и в своё «секретное место». Впрочем, особого впечатления от прогулок на Старицу, как я понял, она не получила. И ясно, почему. Ведь я рассказал ей про Игорька и его папу Кирилла. Каждый раз, идя на Старицу, ставшую нашим «Озером Надежды», мы с замиранием сердца ждали встречи с ними. Надеялись на чудо, и нам было как-то не до природных красот. Но чудо не спешило произойти.
Да, кстати, я не самый рьяный поклонник примадонны российской эстрады, но тем летом мотив песни: «Озеро Надежды, всё, как есть, прими. Пусть никто не понял – ты меня пойми…» постоянно вертелся у меня в голове. Первое время я даже и рассказ хотел так назвать: «Озеро Надежды», но потом передумал – слишком уж конец у этой песни грустный, конечно, если прислушиваться к словам…
* * *Так прошло то лето, ещё одно лето в длинной череде моих лет и зим. Промелькнуло – даже не заметил, с возрастом оно так. Это в детстве лето бескрайно, длится целую вечность… Если бы я мог отдать хоть одно своё лето Игорьку!
Пришла осень. Не такая, как в прошлом году: дожди, дожди. Одно радовало – я не надрывался в битве за урожай. Его, урожая почти и не было, но я не расстроился, честное слово. Чего не хватало – прикупил по дешёвке у соседей. И они были рады, и я. Дождливой осенью жена вновь стала редкой гостьей на даче, наверное, у неё и дома имелось много дел. Так что в тот день я был там один; точнее – с Найдой (уж кому не нравилось торчать в городской квартире, так это ей).
С утра, как обычно, накрапывал дождик, и я собирался после обеда ехать домой. Но чего-то мне не хватало, и я решил, несмотря на морось, перед отъездом прогуляться в «секретное место» – возможно, последний раз в этом году. Одел штормовку с капюшоном, резиновые полусапожки, а Найда была уже тут как тут.
Не спеша топал на Старицу, вспоминая Игорька и его отца. Жаль, за всё лето так и не увидел этого весёлого паренька. Где они? Жив ли ещё Игорёк? Я, конечно, очень надеялся на чудо; знал – в жизни возможно всё.
Еле дождался, когда проползёт грохочущий поезд из Котласа. Взобрался на насыпь и осмотрел хмурое небо. Ни единого просвета, только серые облака. Дождь прекратился, но мы вымокли, продираясь сквозь сырые еловые лапы. Каждый раз этим летом, когда мы шли вдоль Старицы, я следил за поведением Найды. Надеялся, что вот сейчас она начнёт рваться вперёд, почуяв их. Но каждый раз собачуха вела себя примерно, слишком примерно – что в данной ситуации меня вовсе не радовало.
Спокойной была Найда и в тот день. Оттого, выйдя на полянку, я не поверил своим глазам. Первое, что увидел – спину мужчины, сидевшего лицом к озеру. Он был одет в синюю куртку. Куртку я видел впервые. Найда, застыв, принюхивалась. Застыл и я, вглядываясь в затылок сидящего, ища в нём сходство с Кириллом.
Вдруг показалось мне, что я попал в чудесную сказку. Тучи расступились, и солнечные лучи осветили полянку. Мужчина, почувствовав наши взгляды, обернулся. Да, это был Кирилл, он улыбался! Мы бросились обниматься, крепко жали друг другу руки. Под ногами, визжа от радости, крутилась Найда. Я оглядывался, ища глазами Игорька, ведь по сказочным правилам он должен быть где-то здесь. На миг я представил, как выбегает он из-за деревьев. Как бросается к нам, точнее, конечно же, к Найде. Как, сойдя с ума от счастья, моя собака лижет его ладони и щёки… Мне так хотелось его обнять!
– Алексей! Как ваши дела? – услышал я голос Кирилла.
– У меня всё в порядке. Прошлой осенью случился инсульт. Зато теперь я не вкалываю, словно проклятый, на огороде, – отвечал я, всё ещё озираясь. – Да, а ещё по весне я стал дедом.
– Ух, ты! Здорово! Рад за вас, поздравляю! – Кирилл всё так же улыбался.
Игорька нигде не было. От затянувшейся тишины мне стало неловко. Чтобы прервать молчание, я сказал:
– Ещё в прошлый раз забыл спросить. Как ты нашёл это место?
– Старицу? – в глазах Кирилла сверкнула искорка.
– Старицу… – еле вымолвил я. – Откуда ты знаешь…
Ещё не закончил вопрос, а догадка мелькнула в голове. Переварив её, я спросил:
– У тебя, случайно, отчество не Палыч будет?
– Как догадались? – удивился он.
– Хочешь, и фамилию угадаю? Звинякин! Верно?
– Верно… А как…
На этот раз вопрос не успел закончить Кирилл. Я сгрёб его, ничего не понимающего, в охапку. От нахлынувших воспоминаний комок подступил к горлу. Я обнимал сына моего лучшего друга Пашки – только когда я его в последний раз видел, был мой друг много младше Кирилла.
Мы разговаривали с Кириллом, заново узнавая друг друга. Он тогда в двух словах поведал мне о непростой судьбе своего отца, но я не стану сейчас об этом. Может, случится – в другой раз расскажу. Добавлю лишь, что много-много лет назад Паша приводил в наше «секретное место» Кирилла, когда тот был ещё мальчишкой. Конечно, Кирилл слыхал обо мне от отца.
В общем, так мы поговорили. Всё это, вдруг неожиданно открывшееся нам, конечно, было потрясающе интересно. Всё это нам предстояло подробно обсудить в скором будущем. И уж теперь-то мы знали – не потеряемся. Потом мы вновь притихли. Пришла пора поговорить о нём.
Присев на берегу, мы молча смотрели на озеро. По воде бежала мелкая рябь. Я видел перевёрнутые сосны, отражённые в кривоватом зеркале Старицы. Напрыгавшаяся Найда улеглась рядом, прижав длинный нос к земле. Я тихонько гладил её по холке.
Кирилл, вытащив из внутреннего кармана куртки какой-то листок, протянул мне. То было фото, сделанное прошлой осенью. С карточки на меня взирал вполоборота Игорёк, он куда-то убегал (наверное, Кирилл гнался за мальчишкой с фотоаппаратом, чтобы сделать кадр). Лицо Игорька, довольное-предовольное, лучилось счастьем, смеющийся рот застыл широко открытым. В моих ушах слышался звонкий мальчишеский хохот, словно долетевший из прошлого.
– Он ушёл от нас в начале зимы. Помните, вдруг резко испортилась погода? Вот тогда и произошло обострение. Не скрою: и ему, и нам было очень тяжело. Вначале Игорёк слёг, стал сонным, вялым. Плохо слушались ручки и ножки, постоянно кружилась голова, аппетит совсем пропал. Началась тошнота, рвота – как сказал врач, из-за смещения мозга. Временами он страшно мучился – болела голова из-за сильного внутричерепного давления. Игорёк стал плохо видеть, пошли галлюцинации – вспышки какие-то мерещились ему. Речь нарушилась и с памятью совсем плохо стало. Вечером он не помнил, что утром приходила навещать бабушка, – голос Кирилла чуть дрогнул, нервная улыбка коснулась его губ. – Но Найду он помнил! И вас, Алексей. И моё обещание построить корабль и отправиться в путешествие… Да, что и говорить, дети – такой наивный народ. Знаете, какие были его последние слова? Я сидел у его постели с мокрыми глазами, а Игорёк посмотрел так жалобно и шепнул: «Папа, тебе соринка попала». Отмучился наш малыш, всё теперь позади. Мы с женой стараемся вычеркнуть из памяти то тяжёлое время, хотим всегда помнить нашего сыночка вот таким.
Он кивнул на фото. Я снова посмотрел на убегающего от нас куда-то вдаль счастливого мальчишку и попытался найти какие-то слова:
– Он был чудесным ребёнком. Мне жаль, что так случилось. Очень!
– Да, это так. Но я сейчас понимаю: каждый ребёнок – чудесный.
– Но Игорёк… Игорёк… – я задохнулся, не в силах говорить.
– Мы с женой очень хотим ещё родить, не знаем, получится или нет, но решили – этой осенью подаём документы на усыновление сироты. Хоть одного человечка мы сможем сделать счастливым.
Перестав стесняться, я тихо плакал. Кирилл, посмотрев на меня, дрогнувшим голосом сказал:
– О… дядя Лёша, кажется, вам соринка в глаз попала.
Я кивнул, глянул на его лицо и, пытаясь улыбнуться, ответил:
– Похоже, у нас обоих соринки.
Так мы и сидели в нашем «секретном месте» на берегу Старицы ещё долго-долго. Ветер потихоньку разогнал облака и осушил наши щёки. Сияло солнышко. Очень медленно становилось легче на душе.
Когда тёмным вечером возвращались с Найдой домой, из динамиков в нашем видавшем виды «Жигулёнке» на ретро-волне звучала песня:
Куда уходит детство
В какие города
И где найти нам средство
Чтоб вновь попасть туда
Оно уйдёт неслышно
Пока весь город спит
И писем не напишет
И вряд ли позвонит
Куда уходит детство
Куда ушло оно
Наверно, в край чудесный
Где каждый день кино
Где также ночью синей
Струится лунный свет
Но нам с тобой отныне
Туда дороги нет
И зимой и летом
Небывалых ждать чудес
Будет детство где-то, но не здесь
И в сугробах белых
И по лужам у ручья
Будет кто-то бегать
Но не я…
[3]
P.S.: С тех пор прошло лет пятнадцать, больше. Я давно не был на Старице – ноги не те. Да и вообще с моим теперешним здоровьем не до дальних прогулок. Вечерами всё так же, выключив телевизор после программы «Время», долго сижу я в своём старом добром кресле (жаль всё же, что не получится прихватить его на тот свет). Закрыв глаза, размышляю о смысле жизни.
Я часто вспоминаю тот древний дуб в «секретном месте», единственный дуб в округе. Он и сейчас такой же, как в моих детских грёзах. И через сто лет, когда обо мне уже никто не вспомнит, этот дуб, по-прежнему величавый, будет возвышаться над Старицей. Но даже он не вечен. Каждому отмерен свой срок.
Жена приносит тёплое молоко с мёдом, чтоб легче заснуть. Я пью его маленькими глотками, не спеша. В эти мгновенья мне особенно хочется верить – там, на заветном берегу время от времени гуляет Кирилл.
Гуляет не один.
Каменск – Шахтинский, сентябрь 2015 г.
ТИХИЙ ОКЕАН
Безоблачное синее небо отражалось в ясных глазах седовласого ветерана, сидящего на скамеечке у торгового центра. Можно долго вспоминать о тяготах военного детства, но человек так устроен – тянет его к чему-то светлому. Вот и мысли Виктора Александровича постепенно вернулись к самому счастливому периоду жизни – послевоенным годам, отданным флоту.
Хоть о службе в ВМФ вспоминать приятно, но такое там случалось – самому с трудом верится. А посему предпочитал Виктор Александрович о некоторых моментах жизненного пути никому не рассказывать, дабы ещё и не разрушить в своей душе ощущение некого чуда, случившегося наяву.
Деревяшка скамейки тихо скрипнула, когда ветеран труда подался чуть вперёд. Положив кисти рук на рукоятку трости, опёрся о них лбом. На правой кисти синела выцветшая наколка – якорь, напоминание о молодости. Тёплый майский ветерок играл полой распахнутого старомодного пиджака. Морщинки покрылись испариной, по носу медленно прокладывала путь к земле капелька пота. Виктор Александрович прикрыл глаза. Над опущенной седовласой головой ярко синело небо.
Ярко-синее небо. Безбрежные волны покачивают обнажённое мускулистое тело юноши. Солёная морская вода разъедает раны. А вокруг, насколько хватает взгляда – океан. В пересохшем горле першит так, что глотнуть больно. Гортань потрескалась, как земля в засуху. Кругом вода, но от этого только хуже. Не удержавшись, чуть хлебнул. Тут же тысячи солёных иголок вонзились в трещинки горла. «Пить! Как же хочется пить!»
Сегодня он и вправду тихий, этот океан. Солнце жарит, как громадная сталеплавильная печь. Глаза болят из-за бликов на волнах, будто зайчиков от сварки нахватались. Сколько времени он барахтается, держась за спасательный круг? Почему сразу не надел его на себя? А сейчас нет ни сил, ни желания. Куда несёт неведомое течение? В молодом тренированном теле последних сил хватает лишь на то, чтобы кое-как держаться за этот пробковый круг. «Словно щепка в океане! Это про меня» Человек ухмыляется, понимая, как близко на сей раз к истине затасканное выражение. «Значит, я могу ещё о чём-то думать, значит надо искать выход» И вновь горькая ухмылка на солёных губах: «Как найти выход посреди океана?»
Он огромен, этот океан, покрывающий треть планеты. Если бы мы могли взглянуть из космоса – увидели бы, как холодными северными водами омывает он Камчатку и Аляску, а где-то далеко на юге несёт громадные, словно небоскрёбы, медленно тающие айсберги от ледяной Антарктиды к жарким песчаным пляжам Австралии.
Тихий океан вообще самый-самый! Он самый глубокий, самый тёплый (на поверхности). Здесь образуются самые высокие волны, самые разрушительные ураганы и цунами. Его воды занимают половину акватории Мирового океана. Площадью он превосходит все материки, вместе взятые. По краям океана расположено «огненное кольцо» – вулканический пояс, который время от времени потряхивает планету. Тихий океан – уникален.
Его воды ласкают загорелые дряблые тела ленивых туристов, отдыхающих на Гавайях, и баюкают лодчонки тощих филлипинских рыбаков. В районе Восточного Самоа и в Южно-Китайском море на сотни миль бушуют шторма, наводящие страх на малоопытных пассажиров круизных лайнеров. Но на большей части океана – тишь да гладь; как говорят на флоте – полный штиль.
Матроса качают волны. Глаза, воспалённые от ярких бликов и солёных брызг давно закрыты, но мозг ещё работает. Хоть и стёрлась почти грань между дельными мыслями и бредом. «Интересно знать: видит сверху Бог меня – щепку, носимую волнами?»
Вспоминается не такое далёкое прошлое – война, самый первый её день. Как плыл он с деревенскими дружками по Вятке на плоту – да и грохнулся, поскользнувшись, в воду. И опомниться не успел, как старшие ребята затащили его, не умевшего плавать, обратно на деревянную посудину. Сколько эмоций тогда пережил после всего лишь нескольких мгновений в воде! Но был он тогда не один, и родные берега темнели рядом. А сейчас…
После всего приключившегося за двое суток неясно – жив или мёртв; странно как! Мелькают картинки в голове: родные – мамка, бабушка, братишки и сестрёнки, погибший на фронте батя; друзья и товарищи; детство на окраине Кирова, оборванное войной; завод, ставший линией фронта; бои на ринге и повестка в военкомат…
Сознание тихонько уплывает. Уставшие пальцы медленно разжимаются, выпуская спасательный круг, благодаря которому держался за жизнь…
Бред или явь? Снова война; точнее, самый её конец. Длинный протяжный гул, нарастающий издали. «Что это, галлюцинация? Заводской гудок! Наш филейский заводской гудок! Откуда бы ему здесь взяться?!» Разлепив веки, матрос долго щурится. Боясь обмануться, пристально всматривается вдаль. Гул всё сильнее. Это не бред. Корабль, большой белый корабль, идущий прямо к нему. Пальцы судорожно хватают чуть не ускользнувший леер спасательного круга. Корабль всё гудит, пробуждая моряка, и мощный гул этот будто выдёргивает человека с того света. Громада корабля уже рядом, теперь можно и название различить. В соображающей с трудом голове буквы складываются в слова. Наконец, всё встало на свои места, и слабая улыбка озаряет лицо человека…
Пережив как наяву ощущения терпящего бедствие, ветеран слегка побледнел. Сколько воды утекло с тех пор, третье тысячелетие на дворе! Но вспоминать во всех подробностях тот эпизод время от времени нужно, полезно.
Потом размышления Виктора Александровича потекли вдруг к тому, как будучи уже на пенсии, решил он, наконец, осуществить давно задуманное – прочесть всё Священное Писание от корки до корки. Ветхий завет, конечно, сильно озадачил. Но больше всего поразила история евреев. Народ, избранный Богом, раз за разом отворачивается от Источника благ и получает периодически за это по шее, но им всё неймётся. Ежели всё спокойно, приключений на задницу нет – значит, надо нахамить Создателю, чтоб жилось нескучно, а потом, оказавшись у разбитого корыта, вновь каяться и взывать о помощи. И вся эта история повторяется там раз за разом, поколение за поколением, веками, тысячелетиями. Как говорил один известный сатирик: «ну, ту-пы-е!» (впрочем, это он про другой народ).
И понял тут Виктор Александрович, что вся жизнь его состоит из подобных историй. Он то обращался к Творцу, то забывал о Нём, то вообще отрекался. И получал по шее, получал, получал, получал… Ну, и кто тогда тупой?
Когда же он впервые по-настоящему обратился к Богу? Да тогда, барахтаясь на волнах и сдыхая от жажды посреди океана. А ведь это лишь финал той невероятной истории!
Виктор Александрович открывает глаза, поднимает голову. Взгляд пожилого мужчины стремится куда-то вдаль, сквозь безоблачную синеву, за блестящие золотом купола филейского храма. Туда, к небесам…
* * *Посреди грохочущего цеха стояли двое. Мужчина с волевым лицом и невысокий подросток, опустивший голову с коротко стриженными русыми волосами. Мужчина пытался перекричать шум станков, втолковывая:
– Да не берут на флот с пятью классами, точно говорю! Раньше надо было думать; сколько раз я тебе про ШРМ* талдычил!
[4]
– Ну, может по вашей рекомендации, как начальника моего непосредственного? Леонид Николаич, вы ж фронтовик! Послушают, поди, в военкомате-то?
Леонид Нагаров, бригадир испытателей авиационных стрелковых установок, инвалид войны, до сих пор не вылезший из потрёпанного армейского кителя, хлопнул по Витькиному плечу:
– И слушать не станут – порядок есть порядок! Чем тебя сухопутные войска не устраивают?
– Да устраивают, – тяжело вздохнул паренёк, – только я мечтал об авиации; ну, а если не авиация, то хотя бы флот… Что же, и выхода нет никакого?
Светло-синие Витькины глаза потухли. Нагаров хитро прищурился:
– Ну, как же? Выход всегда есть, или почти всегда! Думай, башка, думай.
– Да что тут придумаешь? – Витька, в сердцах сплюнув, поплёлся из цеха. Очутившись в родной избе, вытащил аттестат и уставился в казённую бумагу. Образование 5 классов. Он упёрся глазами в эту нарисованную чернилами цифру «5», как в спарринг-партнёра. Долго смотрел, напряжённо. И тут до него дошло. Парень поднял взгляд на приколотый к стене вырезанный из журнала портретик вождя народов, и озорная улыбка осветила лицо. «А вдруг узнает кто? Да ладно, где наша не пропадала; кому нужны они, мои оценки!»
Витька попробовал на обрывке газеты чернила: оттенок подходит. Пара минут и образование «повысилось». Цифра «5» легко превратилась в «6»[5], а нарисовать оценки по недостающим предметам труда не составило.
И вот мечта о флотской службе превращается в реальность. Полторы недели в вагоне – путь через всю страну. Гармошка под перестук колёс – песни о любви и, конечно, о недавней войне. Забеги с котелком за кипяточком на станциях. Запахи угля, махорки и пота. Зелёные сибирские берёзки, серые вершины забайкальских гор.
Где-то за Улан-Удэ все пассажиры прилипли к окнам, чтобы воочию лицезреть достопримечательность – громадный бюст товарища Сталина на вершине горы. Наконец взорам вятских ребят предстал красавец Владивосток. Сопки, окружённые впервые увиденным морем; корабли на рейде; гомонящие стаи чаек над волнами… Всему дивились выросшие в лесных краях парни.
Вместе с Витькой на Дальний Восток прибыл его знакомец Костя Куртеев. Смуглый паренёк; крупные уши и нос на узком, но довольно симпатичном лице, чёрные кудри. Родом из деревни Малая Гора, что прилепилась на холме за заводом, рядом с филейским кладбищем. Ехали земляки в разных вагонах большого состава, не подозревая друг о друге. За весь долгий путь ни разу не виделись. И хоть в Кирове знакомство их было шапочным (оба вкалывали на 32-м заводе), но, оказавшись в одном учебном отряде за тридевять земель от родной Вятки, ребята крепко обнялись – так, словно все предыдущие годы были лучшими друзьями.
– Ну что, земеля, вместе долг Родине отдавать будем?
– Да! Попасть бы ещё на один корабль, вот!
На катере береговой охраны доставили новобранцев через пролив Босфор Восточный в учебный отряд, расположенный на закрытом для «всяких там гражданских» острове Русский. Тут многие деревенские пацаны впервые в жизни увидели постельное бельё, да и сами кровати оказались для большинства в диковинку. Деревянная лавка, полати или печь – вот на чём спали в крестьянских семьях. Да и сам Витька (почти настоящий горожанин) дома спал под лоскутным одеялом у печки на полу. А тут – железные кровати на скрипучих пружинах, да ещё в два этажа! А форма, форма какая красивая! Ради одной только морской формы не жаль два лишних года от молодости оторвать![6]