Тихий океан… лишь называется тихим

Фридрих вгляделся в сложный сюжет рисунка. Точнее, сюжетов было сразу несколько. По краям изображены события, происходившие в жизни одного и того же человека, наряженного в мантию с крестами. Тут он разговаривает с царём, восседающим на троне. Здесь – спасает тонущего, вытягивая из терпящей бедствие лодки. Там он утешает больного, на одре лежащего. А вот и сам он плывёт по волнам в кораблике под парусом. Фридрих не знал, правильно ли понял изображённое; суть остальных сюжетов для немца осталась и вовсе загадкой, к этому вопросу он решил вернуться позже. Сейчас же уставился в центр иконы, где разместился «портрет главного героя» – бородатого священника.

Игорь, барабаня пальцами по столу, наблюдал с каким интересом Фридрих изучает икону. Наконец, бизнесмен решил помочь иностранцу удовлетворить, скажем так, его блажь. Игорь вытащил из стола большую книгу – каталог икон, полистав, отыскал нужное место и принялся зачитывать вслух:

– Великорецкая икона Святителя Николая, или по-другому: Никола Великорецкий… Та-а-ак, что у нас здесь? История, списки, описание… Ага, описана она довольно подробно… Итак, состав клейм, это рисунки, что по бокам. Слева направо: «Приведение во учение»; «Явление царю Константину»; «Спасение Димитрия»; «Никола служит литургию»; «Спасение корабельщиков»; «Спасение трёх мужей от казни»; «Возвращение Василия»; «Положение во гроб». С этим всё понятно?

Немец неуверенно кивнул, соображая: «Какого Димитрия? Каких мужей?» Вслух же, прикоснувшись к киоту, попросил:

– Пожалуйста, открыть это…

– Киот?! О, нет-нет, киот не открывается, – встрепенулся Игорь. – Да сами гляньте, намертво запечатано!

Фридрих аккуратно проверил: действительно, только ломать.

– Да, что вы? Кроме иконы, в киоте ничего нет. Ни наркотиков, ни оружия, – Игорь, довольный шуткой, рассмеялся. – Ну, а если серьёзно, на таможне товар могут просветить, и, если там что-то обнаружится, вы же сразу на меня укажете! Верно? К чему мне проблемы?

Немец молча кивнул. Игорь вновь углубился в каталог:

– Высота пятьдесят пять, ширина сорок пять. Материал дерево, грунт…

– Что-то она выглядеть слишком… э-э-э… новая.

– Всё верно, Фридрих; это же не оригинал, а всего лишь список, копия. Одна из многих. Этих списков десятки, если не сотни, по всей стране. Оригинал же утерян ещё в 1935 году, когда кафедральный собор разрушили. Списки разные есть; и древние, и свежак. Этот относительно молодой, ему ещё и века нет.

– Девяносто восемь лет, а выглядеть как новый, – Фридрих вновь уставился в икону, словно пытаясь просветить её взглядом насквозь. – Я хотеть знать больше об икона, хотеть знать история её оригинал.

– Ну что ж, хотите знать историю – я вам пару книжек подкину, изучите на досуге, – Игорь кивнул помощникам, и Фридрих проводил взглядом Николу, уплывающего на своём кораблике в темное чрево сейфа.

* * *

Будильник задребезжал ровно в девять. Кое-как разлепив глаза, Фридрих вновь обнаружил себя в России. С самого утра паршивое настроение. Снова небо хмурится за окном; капельки дождя тихо щёлкают в подоконник.

«Сколько я уже в этом городе?» Немец принялся вспоминать. Выходило, что пошёл всего-то пятый день. «Всего лишь? А чувство такое, ровно я торчу тут пятую неделю!» Кое-как он заставил себя подняться. Голова жутко болела, не стоило вчера засиживаться допоздна. Глубоко за полночь кончил он копания в каталоге и справочнике, которые предоставил Игорь. А толку?

Ну, да, понятно теперь стало Фридриху: образ Николая Чудотворца, обретённый на берегу реки Великой в 1383 году – самая известная, самая древняя святыня Вятской земли. Странно, что он впервые узнал о таком артефакте только сейчас. За все годы плена русские (а с некоторыми он под конец очень близко сошёлся) ни словом не обмолвились ни об иконе, ни о крестном ходе. Впрочем, для той поры, пожалуй, это как раз и не удивительно.

Так вот. С тех самых времён, с четырнадцатого века и почитают не только саму икону, но и место её явления крестьянину Семёну Агалакову, жителю села Великорецкого.

Чудом обретённая икона, через которую произошли многие сверхъестественные исцеления, вскоре прославилась далеко за пределами села. В 1392 году для пущей сохранности от языческих племён, бушевавших в округе, доставили икону в Вятку, дав при этом обет ежегодно приносить её крестным ходом на место обретения. С тех пор (уже более шестисот лет!) ежегодно в начале июня идёт по земле вятской Великорецкий крестный ход.

Прославляли чудотворную икону не только на Вятке, а по всей Руси. Но ведь всё это относится к оригиналу, что исчез без следа во времена большевистских гонений. А сейчас? Сейчас функции чудотворной иконы выполняет старинный список, хранящийся в Свято-Серафимовском соборе. Да, старинный, но – лишь список, один из многих. С этим самым списком и пытаются сейчас энтузиасты крестный ход возродить, да что-то не очень у них получается: до революции ежегодно на Великую шествовали десятки тысяч человек, сейчас – просто десятки.

[2]

Приняв душ и побрившись, Фридрих принялся завтракать. Бутерброды из местных продуктов получались неплохие: к хлебу и маслу немец претензий не имел. Но вот с кофе – просто беда. Впрочем, если вспомнить тот эрзац, что пили в окопах… Да, всё познаётся в сравнении. Перекусив и выпив таблетку валокордина, немец продолжал размышлять.

Что ещё? Фридрих знал теперь: все списки иконы Николы Великорецкого едины по сюжету. На всех имеется средник – образ святителя Николая в центре. Также на всех списках средник окружают восемь клейм жития чудотворца. Списков по всей стране много; разных городов мастера работали: москвичи, костромичи, вологодцы. Но везде повторяются одни и те же сцены жития святителя Николая. Это очень характерная черта иконы, которая не даст спутать Николу Великорецкого с другими образами Чудотворца.

«Так в чём же подвох? Ведь не просто так собирается Игорь вывезти сей список из России, да ещё и кучу денег отваливает. Эх, вскрыть бы этот ящик – киот, да посмотреть!» Но, собственно, что там он ожидает увидеть – того немец и сам себе объяснить не сумел бы.

Размышляя так, Фридрих на автопилоте оделся и вышел на улицу. Ноги сами понесли его в сторону завода. В этот день у него образовался выходной от Игоря, первый день в Кирове без нового знакомого. Игорь готовился к похоронам. Вот так: к полудню проводить жену в последний путь, а после поминок отправить Фридриха с ценным грузом в дальнюю дорогу. Нехорошо как-то, но в этом весь Игорь – бизнес не должен пострадать даже из-за смерти близкого человека. Родись Игорь в Германии – первосортный немец получился бы; пунктуальность – его конёк!

Направляясь к заводу, Фридрих глазел по сторонам. Так и высмотрел вывеску «Библиотека им. А.М. Горького». Недолго думая, отворил тяжёлую деревянную дверь. Народ, толпящийся у стола библиотекаря, расступился, едва Фридрих открыл рот. Акцент выдал его с потрохами, а к иностранцам простой люд провинциального города относился весьма трепетно, всячески стараясь помочь.

Библиотекарь, миловидная женщина предпенсионного возраста, призвав на своё место молодую коллегу, отвела немца в тесный кабинет, заставленный книгами. Пирамиды книг громоздились на полках, столе, подоконнике, даже на полу. Протиснувшись аккуратно, чтоб не разрушить эти замысловатые постройки, немец попытался объяснить, что его сюда привело. Поначалу он никак не мог собраться с мыслями, но когда, наконец, сформулировал вопросы – привёл женщину в некоторое замешательство. Она взглянула на Фридриха, как на марсианина:

– Вас так интересует история Великорецкой иконы?

– О, да! И история крестный ход. Но про это я уже много знать. Теперь я хотеть знать жизнь святой Николай.

– Так неожиданно! Я вам, конечно, помогу. Но в связи с чем такой интерес, позвольте узнать? – щёки библиотекарши чуть покраснели; очевидно, она стеснялась показаться слишком любопытной.

– О, тут нет секрет. Я купить в антикварный магазин копия этот икона Никола Великорецкий. Я повезу в Германия, частный коллекций. Я хотеть знать…

Женщина изменилась лицом, как-то погрустнела. Выходя, бросила:

– Сейчас поищу литературу по интересующему вас вопросу.

Фридрих только пожал плечами. Присев на спрятавшееся в углу потёртое креслице, он коротал время, глядя в окно и бездумно листая попавшиеся под руку тома. Через четверть часа дверь кабинета скрипнула, и перед Фридрихом предстала работница библиотеки. Двумя руками протянула она иностранцу тоненькую книжечку в мягкой обложке. Фридрих прочёл:

– Житие святителя Николая Чудотворца. O, sehr gut! Das ist… то, что нужен! – немец оторвал взгляд от обложки. – Почему ви так… грустить?

Женщина молчала, думая: стоит ли затевать разговор. Но желание высказаться взяло верх:

– Дело в том, что нехорошо это. Икона должна быть в церкви. Или дома в красном углу на полочке стоять. А не в какой-то там частной коллекции. И вообще: торговать иконами – большой грех.

Фридрих, от неожиданности опешив, попытался оправдаться:

– Я купил икона в магазин, согласно закон везу в Германия, что в этом плохо? В церкви разве иконы не торговать?

– В церкви – дело другое. Там и приобретают икону для поклонения. А антикварный магазин что? «Заверните мне вон ту табакерку и пару икон!» – так, что ли? Не дело это, грех.

– По-моему, ви есть очень суве… суе… сувере…

– Суеверная? Называйте, как хотите. Да только я вам вот что скажу. Так относиться к иконе, тем более – старинной… Не к добру это.

– Так что мне теперь приказывать делай? – спросил немец.

– Как что? В церковь отдать, – быстро отреагировала находчивая женщина. – Деньги-то, небось, большие плачены?

Фридрих замялся, жалея о начатом разговоре. «Угораздило же связаться с этой библиотечной мышью. Ей, конечно, просто рассуждать, сидя здесь в России, в своей норе, меж этих книжных завалов. Но в жизни не всё так просто. Пора отсюда выбираться!»

Вслух же сказал:

– Большой спасибо за консультация. Книга я завтра вернуть.

– Не стоит, – библиотекарь подняла руки, словно защищаясь. – Это подарок.

После библиотеки Фридрих ещё долго бродил по мокрым переулкам, теребя книжечку, спрятанную в кармане. Размышляя об иконе, о крестном ходе, о самом святителе Николае, не видел Фридрих ничего вокруг. Не замечал он ни бомжей, роющихся в контейнерах, ни мордоворотов в кожаных куртках, садящихся в угловатые машины. Не обращал внимания на толпы мужиков, кучкующихся у многочисленных рюмочных. И пьяный, мирно валяющийся под забором, не вызвал эмоций.

Витрины магазинов, закрытые массивными железными решётками, что так резали глаз поначалу, давно стали привычными для него. И маленькие плакатики с указанием точной даты конца света – 24 ноября 1993 года – и призывами покаяться и вступить в Белое братство «Юсмалос», возглавляемое Юоаном Свами и Дэви Марией, перестали возмущать сознание. Сквозь слякоть мрачных улиц шёл немец по России, думая о своём. А выбравшись на высокий берег Вятки, долго стоял. Взглядом стремился вдаль – туда, куда за горизонт утекает река. Туда, куда уходит каждый год крестный ход. И думал, думал, всё сжимая заветную книжечку.

Он поймал себя на том, что местами думает по-русски, и это поразило его! Речь Филейки вторглась в него, как он когда-то вторгся в пределы Филейки, сам того не желая. И речь эта сжигала, как совесть, убивала в нём менталитет спокойного, уверенного в правоте своей европейца.

Вечером в номере, не обращая внимания на ставшие привычными завывания зубодробильной машины, прочитал он, не спеша, коверкая русские слова, многое умом не понимая, но впитывая сердцем, житие святителя Николая. А затем и акафист.

* * *

И вот – последний день интуриста в Кирове. Всё готово к отъезду.

Фридрих, повторно проверяя документы, бормотал: «Так, что у нас? Товарный чек, договор купли-продажи, оценочный отчёт, справка об отсутствии историко-культурной ценности. Ну, что же, в соответствии с законодательством Российской Федерации, как законный собственник, имею полное право вывезти приобретение!»

За окном порхали сыплющие с утра снежинки, напоминая немцу о приближении Рождества. «Кстати, святой Николай – это и есть тот самый Санта Клаус, – думал Фридрих, беспокойно щупая сердце. – Смогу ли я загадать желание на это Рождество?»

Немец в последний раз отправился гулять по Филейке. Вместо такого милого снежка, сыпавшего утром, вновь закапал нудный дождь. Хлюпая по лужам, он шёл вдоль завода на этот раз в другую сторону. Дойдя до угла, завернул. Тут Фридрих обнаружил неказистую деревянную церковь – по виду недавно построенную. Ноги сами понесли его к храму. Войдя внутрь, он погрузился в атмосферу другого мира. Свечи, мерцающие в полумраке. Дымок из раскачивающегося в руках священника кадила. Тихое и красивое молитвенное пение. Запах ладана.

Шла какая-то служба. Фридрих приблизился к людям, стоящим плотным рядком и, выглянув за их плечи, остолбенел. Гроб, поставленный на табуретки, а в нём – молодая женщина, красивое лицо, как живая – вот что он увидал. Оправившись от потрясения, Фридрих оторвал взгляд от покойницы и заметил в стороне Игоря. «Как же я сразу не догадался? Сегодня похороны его жены! Так вот кто эта красавица во гробе!»

Фридрих ждал подходящего момента, чтобы подойти к Игорю выразить соболезнования. Отпевание шло своим чередом. Немец, закрыв глаза, слушал музыку молитв. Поначалу он пытался понять, о чём поют, но церковнославянский язык был для Фридриха сложноват. Немец улавливал отдельные знакомые слова, но общий смысл понять не получалось. Бросив безрезультатные попытки, немец растворился в красоте древних песен. Почувствовав через некоторое время лёгкое беспокойство, открыл глаза и увидал, как Игорь дёргает за рукав мальчишку.

«Это же сын Игоря, тот самый Федя!» – Фридрих не сомневался. Даже не потому что парень очень уж походил и на стоящего рядом отца, и на мать-покойницу. Сразу бросилось в глаза: мальчик, как и рассказывал Игорь, явно не в себе. С открытым ртом и выпученными глазами уставился он за спину священника, застывшего перед алтарём. Фридрих даже невольно проследил за Фединым взглядом, но, естественно, ничего особенного там, куда так пялился парень, не обнаружил. Да и могут ли «нормальные» люди видеть Ангелов?

Игорь, находящийся всего в пяти метрах, не замечал (или делал вид, что не замечает) Фридриха. Глянув в другую сторону, немец остолбенел снова. Чуть поодаль, как ни в чём не бывало, с грустнейшим выражением лица (точнее, хари!), посреди компании таких же, как и он сам, мордоворотов, стоял Карлос – тот самый бугай, что так беспардонно приставал к Фридриху в ресторане. Та же чёрная кожаная куртка, те же солнцезащитные очки, и даже жвачка, лениво перекатывающаяся во рту!

Немцу стало нехорошо. Неприятные мысли полезли в голову: «Кажется, меня подставили по-крупному!» Фридрих вдруг сразу почувствовал тяжесть в затёкших ногах и зудящую боль в пояснице. Подходить к Игорю расхотелось, немец направился к выходу. Но кое-что всё же заставило его остановиться. Икона Николы Великорецкого, точнее, список – такой же как у Игоря в сейфе, висел на стене. Фридрих, остановившись, как-то по-новому глядел на него. А затем совершил очень странный для себя поступок. Повинуясь неожиданному порыву, перекрестился по-европейски всей пятернёй слева направо; а затем вдруг, неловко ткнувшись, по-русски поцеловал образ и поклонился ему.

Выходя из церквушки, немец почти столкнулся с припозднившимся пожилым, но ещё довольно крепким человеком – очевидно, родственником усопшей. Тот, сжимая в руках чахлый букетик, шепнул: «Простите». Его синие глаза, подёрнутые пеленой и словно затуманенные застывшими в них слезами, переполняла тихая грусть. Фридрих лишь на мгновение поймал этот взгляд. И вышел.

Он шёл по мокрым тротуарам, старательно обходя грязь, думал: «Где я мог видеть эти синие глаза, человек-то явно незнакомый?!» Впрочем, вскоре эти мысли вытеснили другие заботы: «Как быть дальше? Как выпутаться из этой истории? Как выбраться из России?»

Придя в номер, долго смотрел в окно, не видя, что там происходит. Затем пялился в телевизор, не понимая смысла передач. Наконец, поднялся, словно стряхивая с себя это наваждение: «Хватить хандрить! Менять что-то – поздно. Завтра утром я буду в Москве, вечером – в Германии. Через пару дней у меня появятся деньги на операцию, и я окончательно забуду и Игоря, и Николу Великорецкого, и того мордоворота в чёрном кожане. Вырву эту страничку из жизни, или хотя бы просто перелистну. И буду жить! Жить в благоустроенном доме, в городе с чистыми тротуарами, без алкашей в подворотнях. Я снова буду радоваться жизни, осталось чуть-чуть!»

Вечером Фридриха отвезли на вокзал. Немцу пришлось пожать протянутую на прощание Игореву руку; одно утешало – делает он это в последний раз. Двухместное купе выглядело дорого. Икону, упакованную в серый кейс, разместили в отсеке под кроватью. Попутчик по имени Миша – подручный Игоря – как две капли водки походил на бугая-обидчика из ресторана, разве что ростом до Карлоса не дотягивал. Мишу выделили Фридриху для охраны. Наевшись бутербродов и варёных яиц, охранник пытался завести разговор. Фридрих отвечал нехотя; впрочем, это не мешало бугаю разговаривать самому с собой.

– Надеюсь, она мне сегодня не приснится, – Миша похлопал широкой пятернёй по кровати над иконой. – Примета такая есть: икона снится – к беде.

– Ви, русские, очень суве… суе-верны, я заметить.

– Ха-ха! Времена такие! Когда жизнь на кону – поверишь во что угодно!

– Даже в такой ерунда? – язвительно поинтересовался Фридрих.

– Ну, не знаю. Ерунда или нет, а иногда сбывается. Или вот ещё. Если икона затрещит – к покойнику, а с полки в красном углу упадёт – к несчастью в доме.

– Да, Михаэль, ви есть специалист по иконам! – немец не мог сдержать сарказма. Бугай же остался доволен, показав иностранцу свои познания.

Ночь тянулась долго. Миша мирно посапывал, надёжно прикрыв своей тушей икону. К Фридриху же сон не шёл. Он размышлял: «Главное в данный момент – спокойно вернуться в Германию, доставить икону по назначению. От этого сейчас всё зависит. Довезу – будут средства на операцию, не довезу – лишусь жизни; возможно, даже раньше, чем предполагал!»

Ещё немец думал о русских, вспоминал плен, размышлял о спасении. Где-то после полуночи он стал проваливаться в полудрёму. То ли во сне, то ли наяву привиделись ему синие глаза того пожилого незнакомца, виденные в церкви. И немец вспомнил, наконец, и эти глаза, и где встречал этого человека! Что сказал он Фридриху там, в храме? Он шепнул: «Простите». Что ж, через столько лет – прощаю… Это было так неожиданно, так волнительно… Фридрих вновь очутился в том морозном дне 1944-го, в ненавистной траншее, с тяжёлой киркой… И вдруг раздался громкий треск, Фридрих очнулся.

«Что это было?» Его попутчик всё так же сопел под перестук колёс. «Приснилось? Или что, это иконы так трещат?»

С тяжёлой головой провалился он в сон.

* * *

Тяжёлое пробуждение. Боль в сердце, таблетки.

Что-то бубнящий увалень Михаэль. Кажется, он объясняет, что в немецком аэропорту Фридриха встретит человек Игоря.

Прокуренное такси. Аэропорт «Шереметьево». Толпа в зоне таможенного контроля.

Испарина на лбу. Ручейки пота по спине. «Возможно ли выбраться из России?»

Миша хлопает по плечу. Фридрих спокойно проходит досмотр, оборачивается, видит оставшегося за турникетами Мишу с улыбкой до ушей; тот машет на прощание.

Когда самолёт с Фридрихом и иконой взлетел, довольный успешно выполненным поручением Миша покрутил диск междугородного аппарата. Упал в щель жетон, и бугай доложил в трубку:

– Всё в порядке. Улетел. Вечером выезжаю обратно.

Прошло часа два. Из дверей аэропорта, стараясь держаться в сердце густой толпы, вышел никуда не улетевший Фридрих. Красивый кожаный чемодан с вещами остался ждать его в камере хранения. В руках же, крепко прижав к груди, держал он заветный серый кейс. Быстро юркнув на заднее сиденье припаркованной «Волги», прохрипел:

– Гони в город, как можно быстро, – крикнул медлящему таксисту. – Давай-давай!

Долго объяснять не пришлось. Почуяв запах хорошего заработка, водитель сорвал тяжёлую машину с места так, словно участвовал в съёмках остросюжетного фильма.

* * *

Белые халаты. Яркий свет. Запах дезинфекции и лекарств. Пиканье медицинских приборов.

Русские врачи переговариваются прямо над головой, но у Фридриха уже нет сил что-либо понять. Жизнь быстро утекает. В эту последнюю минуту он вспоминает, как оказавшись вчера в гостиничном номере, вскрыл киот.

Оставшись наедине с кейсом, он поначалу медлил. Затем с помощью купленного инструмента аккуратно распечатал ящик и долго рассматривал извлечённую из киота икону. Увиденное им многовековое древо иконы резко контрастировало со свежей краской лицевой стороны. Тут-то и подтвердились окончательно подозрения Фридриха. Под этим якобы столетним слоем краски, действительно не представляющим особой ценности, скрыто нечто великое, бесценное, древнее!

Дыхание Фридриха останавливается. Пиканье прибора сливается в один длинный противный писк. Доктор, тяжело выдохнув, протягивает руку к тумблеру выключения.

* * *

Через несколько дней, после описанных выше событий, на адрес прихода филейской церкви доставят массивную посылку – тяжёлый ящик размером с телевизор. Обнаруженное во вскрытой, без обратного адреса, коробке – озадачит местный клир. Служители храма станут пристально разглядывать пришедшую почтой икону Николы Великорецкого в резном киоте. Найдут и вложенную в посылку записку на немецком. Чернобородый настоятель (вечно занятый решением насущных проблем, не имеющий и минутки лишней в распоряжении) будет долго, очень долго, вертеть ту бумажку, разглядывая иностранные каракули через толстые стёкла очков. А после непонятная записка затеряется в бездонном кармане его портфеля – где-то между коммунальными квитанциями и объяснительной прогулявшего дворника.

Тут же состоится импровизированное совещание по поводу иконы:

– Подарок?

– Хорошо. Слава Богу!

– Но что же с ним делать-то?

Размышления зайдут в тупик, ведь подобный образ давно уж висит в их церкви.

Подумав хорошенько, прикинув на глазок возраст иконы (лет сто, не больше), чернобородый настоятель, объявит:

– Вы знаете, что скоро начнётся строительство нового большого храма рядом с нашей церковью. Вот и появилась для нового храма первая икона. Хороший знак! А покамест отнесите-ка её в подвал на хранение, я иконой сей позже займусь, как только руки дойдут…

* * *

Последняя мысль, мелькнувшая в сознании Фридриха Нойбауэра: «Я так и не смог выбраться из России…»

Киров, ноябрь 2015 г.

КУДА УХОДЯТ ДЕТИ

Та осень останется в моей памяти навсегда. Она познакомила меня с маленьким мальчиком, и эта короткая встреча перевернула многое в моей голове. Выходя солнечным тёплым днём на послеобеденную прогулку, я и не думал, что когда-то сяду писать об этом рассказ. Впрочем, прогулок было три. Три прогулки, что сохраню я в сердце в мельчайших подробностях до конца дней. Но обо всём по порядку.

Был октябрь. Я уже сказал о чудесной погоде, но добавлю: такого солнечного и тёплого октября, как в тот год, я на своём веку не припомню. А пожил я немало, уж поверьте. Так вот, в тот год, ещё по весне я вышел на пенсию, но о начале заслуженного отдыха долгое время приходилось лишь мечтать.

Сначала меня атаковали дачные заботы: посадка, прополка, окучивание. Затем против меня выступила армия колорадских жуков. Бои на садовом участке шли с переменным успехом; больше всего в ходе этих столкновений страдала моя поясница. Затем развернулось главное сражение летней кампании – битва за урожай. Когда же я с ним, с урожаем, покончил и готовился праздновать полную и окончательную победу, угораздило меня попасть в плен под названием «ремонт домика». Сколько сил и средств положил я, чтобы вырваться из этого плена!

Так летело день за днём время. Наконец, я покончил с делами. С утра ещё чесались руки, и я нашёл им занятие: поправил забор на участке, подлатал крышу сарая.

Побездельничав после обеда, сидя на крылечке, я, наконец, решился. Свистнув Найде – моей молоденькой собачухе неопознанной породы, отправился гулять. Да-да! Просто гулять – без дела, без цели – впервые за многие годы.

Точнее, цель была. Я шёл в «секретное место». Туда, где часто гулял мальчишкой в то время, когда ещё и в помине не было ни этого дачного массива, ни детского оздоровительного лагеря «Юность», расположившегося неподалёку. Туда, где гулял в пору голодного послевоенного детства, когда мы жили в деревеньке за несколько вёрст отсюда. В деревеньке, откуда ушёл на войну отец, оставив меня трёх месяцев от роду у мамы на руках. В деревеньке, которой давно нет.

Я шёл не спеша. Синело меж елей небо, а песчаную дорожку украшало шуршащее жёлтое покрывало опавшей листвы. Всё ещё побаливала поясница, обиженная наплевательским отношением к ней во время уборочной страды (от слова «страдать» – точно). В тот год мне удалось поставить рекорд – четырнадцать мешков картошки, и я ужасно гордился. Тогда ещё не знал, что этот картофельный рекорд станет в моей жизни последним.